germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ПОД МАСКОЙ АРАБА (начало 1920-х). II серия

...легкий толчок в бок разбудил меня. Темень была кромешная. Я вскочил, оседлал «Любимицу», укрепил сумки и меха и вскарабкался на свое сиденье. (- караваны трогаются в путь до рассвета. - germiones_muzh.)
Один из моих спутников сообщил мне новость. Леопарды беспокоили ночью верблюдов. Мы зажгли сухую ветку и при свете огня увидели на песке явственные, еще свежие следы этих непрошенных посетителей.
Мы быстро перебрались через северные отроги Тахара и очутились на обширном плоскогорье эт-Тих. На юге резко вздымались неприступной стеной полукруглые граниты Синайского массива, от высочайшей вершины которого — Джебель Сербаль — нас отделяли два дня пути. Все дальше и дальше углублялись мы в пустыню, которая имела высоту почти в 1800 м над уровнем моря. Наконец мы пересекли Вади-эль-Ариш, реку, пограничную с Палестиной, так называемый «Египетский ручей». Он полноводен зимой, после обильных дождей, но вслед за тем вода спадает, и ложе реки почти пересыхает.
В полных потемках достигли мы Калаат эн-Нашль, что значит «замок пальм».
Занялась заря нового дня. День не обещал быть благоприятным для путешествия. С юга и востока нас обдавало горячее дыхание ветра, словно какие-то гигантские меха непрерывно раздували пламя костра. С каждым порывом ветра воздух темнел от пыли, так что мы продвигались точно в тумане. И так весь день с утра до вечера. Всадники качались на седлах, время от времени подбадривая верблюдов вялыми возгласами: «Хаик! Хаик!».
Силы наши подходили к концу, когда мы сделали привал в довольно укромной расщелине между скал, защищенной от жгучего самума. Но нам не суждено было насладиться отдыхом. Здесь мы наткнулись на кучку каких-то донельзя оборванных людей, видимо, пешком пересекавших пустыню. Жалкие лохмотья едва прикрывали их тело, тощие узелки были укреплены вместо тюрбанов или болтались за спиной, но у каждого все же было по кремневому ружью и по сабле. Произошел обычный в таких случаях обмен «саламами», и вслед за тем шайка стала располагаться на отдых по соседству с нами. Кое-кто из нашего каравана подошел поближе к этим мало внушавшим доверие бродягам, а я, так как стоял ближе всех, обратился к ним с вопросом:
— Что нужно вам здесь, о путники?
— То же, что и вам: мы устраиваемся здесь на ночлег!
— Пустыня обширна, о сыны Адама. Неужели вы не могли бы расположиться на ночлег где-нибудь в другом месте? — тон моего голоса был достаточно суров.
— Одним нам страшно в пустыне; здесь так много разбойников: лучше мы останемся около вас и пробудем здесь до рассвета!
Я рассмеялся своему собеседнику в лицо и пробормотал вполголоса:
— И робки же у вас сердца: вам ли бояться грабителей? Все ваше достояние — оружие, а им вы снабжены в достаточном количестве!
Вновь прибывшие перестали вертеться около нас, они разложили в темноте свои скудные пожитки и принялись укладываться спать. Но начальник каравана, сидевший поодаль на корточках, обратил на них внимание. Рысий взор бедуина насквозь пронизал оборванцев, и, недолго думая, он крикнул им:
— Эй вы, люди, убирайтесь-ка отсюда прочь, да поживее!
Сначала они разразились ругательствами; патрули стали сетовать, что мы оставляем на произвол судьбы несчастных бедняков, но все же в конце концов они стали собирать свою требуху, мы же, хоть и занятые варкой пищи, не спускали с них глаз, пока они не ушли.
— Да это разбойники, настоящие разбойники, — говорили, не стесняясь, многие из каравана.
— А что, если они вернутся ночью, когда мы заснем?
— Пусть только попробуют, воровское отродье! — отрезал в ответ начальник каравана.
После ужина он отрядил четырех человек нести дозор. Я благословлял судьбу, что не попал в число дозорных: провести эту ночь без сна мне было бы не под силу.
Проснулся я весь в холодном поту. Мне почудилось, будто кто водил волосяной метелкой по моему лицу: то были волосатые гусеницы, которые целой вереницей задумали нанести мне ночной визит. Я взял головной платок и похлопал им несколько раз вокруг себя, отгоняя непрошеных пришельцев. Мои спутники храпели, царила полная тишина, и я сам скоро заснул.
Но что это? Резкий крик нарушил безмолвие пустыни. Раздался звук выстрела, я услышал, как начали ругаться мои товарищи, увидел, как они вскочили и кинулись врассыпную, путаясь в своих длинных одеждах. Я остался на месте, не поддавшись общей тревоге. Крики повторились, затрещали ружейные выстрелы. Спустя полчаса тревога улеглась. Выяснилось, что прогнанная нами шайка устроила было нападение на наш лагерь. Вовремя замеченная дозорными, шайка обратилась в бегство.
Ночь не принесла с собой столь желанной прохлады. Около часа провели в разговорах мои спутники, менее меня нуждавшиеся во сне. Их громкая болтовня мешала мне заснуть.
С рассветом я встал и с трудом взгромоздил седло с сумками на крутой горб «Любимицы». Самум утих, но все же в этот день мне очень тяжело было ехать на верблюде вследствие сильной головной боли и начавшегося воспаления глаз. Еще раньше я заметил, что мои спутники постоянно что-то жевали. Я решился спросить, что это за снадобье.
— Это сежаль, — получил я в ответ. С этими словами погонщик вытащил из своего отвисшего рукава и подал мне кусочек такой же смолы, какой был у него во рту. Я тоже усердно принялся жевать сежаль, стараясь внушить себе мысль, что он прекрасно утоляет чудовищную жажду, развивающуюся в пустыне.
Свежей зелени кругом не было, и нашим бедным верблюдам приходилось довольствоваться сухими колючками, торчавшими из расщелин между камнями. Вскоре мне удалось увидеть и само дерево сежаль. Незадолго до поры полного его цветения, из него начинает выделяться смолистая жидкость, которая дает наш гуммиарабик. Эту массу и жуют бедуины, а также в качестве пряности примешивают в те черствые лепешки, которые заменяют здесь хлеб.
Растет здесь в пустыне и еще одно любопытное растение — это маленький кустик, цветущий от марта до нюня. Насекомые пробуравливают своим жалом нежную кору его тонких коричневых веточек, и из образовавшегося отверстия выступают капельки прозрачной жидкости; капли падают на песок и застывают. Это и есть библейская манна, которая до сих пор называется у арабов «ман».
После полудня мы пересекли восточные отроги горного хребта, носящего все то же название «Джебель эт-Тих», т. е. «горы странствования». Мы долго кружили взад и вперед по ущелью, палимому лучами солнца. Было около восьми часов вечера, когда мы, наконец, достигли северной оконечности Эйлатского залива. Под ноздреватыми ступнями верблюдов зашуршали блестящие кораллы и перламутровые раковины. Мы выбивались из сил, но все же еще добрых два часа нам пришлось ехать вдоль берега залива, пока наконец мы не добрались до укреплений Акабы, расположенных на заливе того же имени.
Отдохнув здесь некоторое время, мы двинулись в дальнейший путь.
На пятый день после того, как караван оставил Суэц, прохладный ветерок несколько смягчил трудности путешествия, но все-таки даже в тени термометр показывал 43° Ц. (- вот за термометр его бы точно расшифровали и жестоко замочили! - Зачем бы честному арабу термометр? Его надо прятать надежнее всего. - germiones_muzh.) Самум, пережитый два дня тому назад, и треволнения, испытанные при проходе через «горы странствования», подорвали мои силы, и я едва держался на седле, а погонщики все ускоряли шаг своих животных нескончаемыми: «Хаик! Хаик!».
Мы двигались сначала на восток, потом на северо-восток, вдоль Вади Хитем, через равнину Кура, на первый взгляд обещавшую некоторую прохладу. Далее, руководясь кое-какими остатками старинной римской дороги, мы повернули на север. Уже стемнело, когда мы добрались до жалкого укрепления Кувера, в окрестностях которого сохранились следы римских построек, насчитывающие тысячелетнюю давность (- двухтысячелетнюю. - germiones_muzh.). Мы сделали привал в одной из расщелин между скалами. Верблюды с удовольствием влезли в мелкую лужу стоячей воды, питаемую едва заметным источником, и потягивали малоаппетитную влагу. После них напились и мы, расположившись на отдых дружной компанией. Как всегда, принялись варить обычную порцию кофе и неизменный рис. Держи-дерево, у подножия которого я облюбовал себе местечко для спанья, обещало дать некоторое прибежище от зноя, не спадавшего даже ночью. На следующий день с зарей снова принялись мы месить гравий и мелкий щебень пустыни, и только поздно вечером достигли Маана, места скрещения нескольких дорог, прорезающих пустыню. Прибыв сюда, я вздохнул с облегчением: последний переход в 130 км показался мне самой утомительной частью пути после Суэца.
Мы заночевали, как всегда, у въезда в этот городишко. Только когда рассвело, вступили мы в Маан. Впредь до отправления в глубь Аравии с каким-либо из караванов, я решил остановиться на одном из больших постоялых дворов. В то время, как я в сопровождении начальника каравана, оставив во дворе Любимицу, входил в помещение гостиницы, тут же во дворе мы заметили какого-то грека, мывшего лицо и руки из стоявшего тут же чана с водой.
— Посмотри-ка на этого бесстыжего неверного, — обратился ко мне мой спутник, указывая на заезжего европейца. — Он моется в собственной грязи! (- мусульмане моются только проточной водой. Если нет, то песком. - germiones_muzh.)
— И не говори: и эти самые европейцы имеют смелость обвинять нас, бедуинов, в нечистоплотности! — ответил я с невозмутимым видом.
В ответ бедуин сочувственно выругался.
Раздобыв для «Любимицы» зеленого корма, я поспешил в помещение гостиницы и с ног до головы вымылся здесь. Потом отправился на базар, и, разменяв на местные деньги английские фунты стерлингов и египетское серебро, сделал все необходимые для дальнейшего пути закупки. Обычные запасы муки, риса, масла, молотого кофе и сахара были пополнены еще сушеными финиками и фигами, а также стопкой тонких, как листы бумаги, пшеничных и маисовых лепешек. Все эти припасы не вместились в сумки у седла, и у заднего колышка пришлось еще укрепить особый мешок, весивший более пуда. Запершись в своем помещении и предварительно завесив своей длинной рубашкой полную щелей грубо сколоченную дверь, я разложил деньги по четырем кошелькам, рассовав их по сумкам у седла. После скромного ужина в Суэце я не брал в рот мяса и теперь постарался вознаградить себя в течение двух дней, проведенных в Маане, и козлятина во всех видах, — вареная, тушеная, жареная и подрумяненная на древесных угольях — не сходила с моего стола.
Густой предутренний туман окутал все вокруг, когда я, на третий день пребывания в Маане, не торопясь направлялся к месту стоянки каравана, который уже выступал в поход. Вьючные верблюды тяжело сгибались под тяжестью туго набитых мешков с различными продуктами Сирии, пшеницей, маисом и гроздьями винограда.
В противоположность, как мне казалось, более рослым и коренастым бедуинам Тейаха, в компании с которыми я пересек пустыню Тих, люди, восседавшие здесь на верблюдах, статные и сухопарые, были по большей части среднего роста, отличались какой-то чрезмерной нежностью телосложения, лица их были узки и сухощавы, темные, почти миндалевидые глаза сверкали под густыми бровями. Лоб у них был довольно высок, орлиный нос — резко обрисован, губы — узки и тонки. Ноги отличались изящностью, несмотря на то, что сплошь были покрыты мозолями и трещинами. Зубы почти у всех без исключения сверкали ослепительной белизной; по обеим сторонам лица, вдоль щек, до самых плеч спускалось по тщательно заплетенной косичке волос. В обществе этих людей моя фигура должна была выдаваться резким контрастом.
Едва я успел завязать узлом кончики своей коффиджи, чтобы предохранить щеки от солнечных лучей, как меня нагнал парень, ехавший сзади и, в порыве мальчишества, целясь в меня копьем, закричал:
— Эй ты, братишка, покажи, что у тебя за копна волос на голове!
Вместо ответа я обнажил саблю, и только что задира нацелился скинуть с меня коффиджи концом копья, ударил клинком по древку копья; удар был так удачен, что острие отскочило и покатилось вперед в песок. Если бы мальчишке удалось сорвать с меня коффиджи и обнажить во всем его блеске гладко выбритый череп, меня все присутствовавшие не замедлили бы поднять на смех. Теперь мишенью насмешек стал не я, а он.
Местность имела волнистый характер и подъемы все время чередовались со спусками. На одном повороте тропы мне удалось обозреть весь наш караван во всю его длину. Я насчитал не менее 340 вьючных верблюдов, которые шли под охраной 24 человек, вооруженных ружьями и копьями.
При восходе солнца мой термометр показывал 9 градусов Ц., а около полудня ртутный столбик показывал 44 градуса в тени.
Клонило ко сну от этой ужасной жары; еще более усыпляюще действовали беспрестанные понукания погонщиков и однообразная мелодия пастушеской песни, которую затянули бедуины. Дрема одолевала не только меня: молодой бедуин, ехавший на расстоянии двух верблюдов впереди меня, тоже безуспешно боролся с одолевавшим его сном.
Время от времени он покачивался в седле и вот-вот готов был выпасть из него. Его спасали мои предостерегающие возгласы. Тогда он поместил свою саблю впереди переднего колышка у седла, а сам уперся на нее локтями. Но и так он не проехал долго, и в результате разлегся перпендикулярно к вьюкам, которые были привязаны по бокам у его верблюда, и заснул в такой позе. Долгое время он спал безмятежно. Но вот по левую руку от меня проскользнула бедуинка. Передвигаясь пешком, она все же старалась забежать вперед. Нужно полагать, она ехала с последней группой погонщиков, так как до сих пор я ее не замечал. Она подкралась к верблюду, на котором покачивался спящий, и, ловко подпрыгнув, сдернула с него головной убор, подхватила саблю, лежавшую впереди, и растрепала парню обе его косички. Проделав все это, она побежала со своей добычей обратно, сопровождаемая раскатистым смехом путников.
Рассвирепевшему арабу с трудом удалось нагнать беглянку и отнять у нее свое достояние.
До заката оставался какой-нибудь час, когда копейщики, следовавшие в хвосте каравана, заехали вперед и вызвали на состязание переднюю группу всадников. Один ряд выстроился против другого. Держась в стороне, я не мог не восхищаться той неподражаемой ловкостью, с какой они владели своими пиками, длиной чуть не по шести метров, метко отражая удары противников.
Своим исконным оружием эти дети пустыни действовали совсем не так, как это принято у наших кавалеристов. Зажатый кулак занимает положение как раз обратное тому, какое принято у нас, рука высоко поднята в воздухе. Древку пики, легкому как перышко, мало-помалу придается вращательное движение, причем мускулы верхней части руки играют здесь главную роль. При помощи таких еле уловимых движений бедуины старались скинуть друг у друга коффиджи. Каким-то прямо непостижимым образом, несмотря на всю резкость движений с той и с другой стороны, никто из состязавшихся не получил сколько-нибудь серьезных ранений, хотя наконечник у этих копий, похожий на кинжал, очень остер. Турнир продолжался около получаса, после чего бедуины живо нагнали караван, и люди снова заняли свои обычные места.
Вскоре после захода солнца караван достиг расположенного среди пустыни колодца эль-Джофр. Наездники заставили верблюдов стать на колени, а копьеносцы воткнули свое оружие в землю, повернув его вниз острыми железными наконечниками. Быстро набрали верблюжьего помета, разложили костер, сварили рис и принялись за трапезу.
Быстро поглощалось всеми это незатейливое блюдо, обильно поливаемое верблюжьим маслом. Насытившись, сотрапезник торжественно рыгал, утирал рот и бороду длинным кончиком рубашки или одной из косичек и вновь взбирался на своего верблюда. Тепловатая илистая вода кишела самыми разнообразными представителями животного царства, но мои спутники пили ее с видимым наслаждением. Что касается меня, то я предпочел ту коричневую настойку, которая еще сохранилась в мехах. Здесь мы отдохнули, проспав целых пять часов.
Восход солнца внес некоторое оживление в безмолвные ряды погонщиков. Шедшие в голове каравана затянули свою боевую песню, а позади я услышал разговор, что не худо было бы устроить сабельный бой.
— Слезай-ка, египтянин, слезай: покажи, каков ты в бою! — крикнул мне один из бедуинов.
— Встречу со мной, — отвечал я, — отложим до завтра а сегодня я посмотрю, как состязаетесь вы.
Вот выстроились два ряда, по восемь человек в каждом. Кривые сабли засверкали в воздухе с такой быстротой и силой, что ежеминутно казалось неизбежным серьезное ранение то одного, то другого из состязавшихся. Один-два тура, и вот уже окончено это воинское упражнение, оружие всунуто в ножны. Люди бросаются на верблюдов и быстрой рысью догоняют караван.
Дело было около полудня, когда среди пустыни я приметил черное пятно палатки. Бедуин разбивает ее где попало, лишь бы только можно было вбить кол в землю и устроить какое-нибудь убежище жене и грудному ребенку от палящих лучей солнца и ночной прохлады, да была бы поблизости вода и пастбище. Скоро нас приветствовал резвый лай тощих бедуинских собак, погнавшихся за караваном. Мы начали пересекать обширную равнину, где жизнь кипела, словно в муравейнике. Сотни верблюдов, коз и овец паслись здесь, разыскивая повсюду скудный подножный корм, сохранившийся еще от последних зимних дождей. Молодым верблюдам-сосункам приходилось, видимо, плохо: не видно было их обычных уморительных прыжков, и с жалобным видом толпились они вокруг маток. Но молочные верблюдицы их отгоняли, так как пастухи поставили им деревянные зажимы на вымя: в это засушливое время года приходилось дрожать над каждой каплей молока.
По ту сторону долины виднелся другой ряд шатров. Это были бедуины Руала, которые из года в год кочевали по этой части северо-аравийского плоскогорья. Понемногу затих надоедливый лай, преследовавший нас на значительном протяжении, и собаки убрались восвояси к своим шатрам и стадам.
Около трех часов ехали мы по каменистой пустыне, где все сверкало под палящими лучами солнца, как вдруг авангард наш приостановился. Через несколько минут движение возобновилось, но на этот раз караван пошел быстрой рысью, направляясь к одной из соседних дюн. Похоже было на то, что караван искал прикрытия. За дюной мы остановились и слезли с седел. От одного из людей, шедших во главе каравана, я узнал, что наш предводитель заметил группу подозрительных субъектов, шедших пешком и ведших в поводу своих дромадеров. Можно было предполагать, что это была шайка, возвращавшаяся после разу (набега). Мы могли бы для них стать желанной добычей. Лишь после того, как наш начальник удостоверился, что предполагаемая шайка разбойников исчезла в южном направлении, обогнули мы дюну, за которой стояли, и окольным путем вновь выехали на прежнюю тропу...

ЭРНСТ КЛИППЕЛЬ (1872–1953)
Tags: свой среди чужих
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments