germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ФРАНСИСКО КОЛОАНЕ (1910 - 2002. чилиец, сын китобоя. много видел и делал в жизни)

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

море уже начало волноваться, когда мы шли мимо Бутачаукес, большого острова, расположенного вблизи побережья, который как бы прикрывает собой от нависшей над морем кордильеры Анд целую группу островов помельче.
Шхуна «Пумалин», водоизмещением тонн в тридцать, низко оседала в воде под тяжестью мешков с устрицами и другими моллюсками — альмехас, чольгас и чоритос, — добытыми ловцами ракушек на бесчисленных морских отмелях в районе островов Чаукес. Ни на одной из географических карт не обозначено точное число разбросанных здесь островков: в прилив их не больше шести-семи, но во время отлива можно насчитать до десяти, а то и до двенадцати, в зависимости от времени года. В этой части побережья Тихий океан забавляется, словно шаловливый ребенок, запуская могучие пальцы прилива с одной стороны в узкую бухту Корковадо, а с другой — в канал Чакао и перемешивая по своей прихоти без того путаный лабиринт островов.
— Ветер нам сейчас даже на руку, товар немного подмокнет и свеженьким дойдет до Пуэрто Монтт, а оттуда и до Сантьяго, — заметил владелец шхуны Хосе Эрнандес-и-Эрнандес; столь пышно он зачастую величал себя, щеголяя почти что испанским произношением (- чилийский диалект - темный лес для испанца, благодаря "чилизмам" из мапуче, кечуа, аймара и других индейских и полинезийских. - germiones_muzh.).
Хосе Эрнандес, родом с острова Чилоэ, долгое время плавал на каботажных катерах по Магелланову проливу, где, видимо, и подучился говорить чуть ли не с чистейшим кастильским акцентом, а фамилию свою он называл дважды лишь потому, что на Чилоэ человек с одной фамилией — все равно что незаконнорожденный.
Повидав на своем веку людей разных и отовсюду, Хосе Эрнандес обладал к тому же столь редким для жителя Чилоэ талантом, как красноречие, и даже открыто посмеивался над кое-какими предрассудками земляков.
Проскользнув между островами Тауколон и Бутачаукес, наша шхуна вышла в залив Анкуд. И только-только поравнялись мы с островом Каукауэ, как волны стали перехлестывать через левый бакборт. На мешки с ракушками валились хлопья морской пены.
«Пумалин» — прекрасная шхуна, с кипарисовыми каркасом и шпангоутами, и хотя дул встречный ветер и вспомогательные паруса были спущены, мотор позволял ей развивать скорость до восьми миль в час. На эту шхуну я, направляясь в Пуэрто Монтт, сел в качестве пассажира в Мечуке, самом большом портовом поселке островов Чаукес.
Начинало смеркаться, когда мы оставили позади маяк на мысе Лобос, который с высоты семидесяти метров посылает прощальные вспышки судам, выходящим из залива Анкуд в открытое море. Среди местных жителей известна пословица: «Север ясный, с юга тучи — значит, ливень неминучий», однако на этот раз как с севера, так и с юга надвигалась сплошная завеса туч. И все же мы с Эрнандесом, стоя в штурвальной рубке, не могли не полюбоваться тем, как уверенно, не снижая скорости, шхуна несла нас навстречу ночной мгле и морскому простору. Когда вот такое небольшое суденышко выходит в открытое море, бесстрашно постукивая мотором в ночной тьме, у вас невольно возникает чувство гордости. Гордости от сознания, что человек бросает вызов непокорной морской стихии.
Быть может, оттого и развязался язык у стоявшего за штурвалом Хосе Эрнандеса, невысокого сухопарого человека лет пятидесяти, с живыми черными глазами.
— Капитан у себя на судне — почитай что бог, — бросил он в мою сторону и добавил: — Вот все забились в кубрик, жуют преспокойненько, а ты знай тут — крути штурвал.
— Так-то оно так, — согласился я. — Пожалуй, и мне пора подсесть к тем, кто в кубрике.
Команда «Пумалина», состоявшая всего из трех человек, получила в подарок от приятеля-водолаза полмешка крупных чорос — съедобных ракушек, прозванных за свою величину «башмаками»; добыча чорос запрещена по всему побережью, мало осталось, почти все выловили. Матросы пекли редкое яство на чугунной печурке и наслаждались необыкновенно нежным мясом ракушек.
— Господь бог торчит наверху вовсе один, и ведь никто не принесет ему чорос, — пробормотал хозяин себе под нос.
— Как же один, — возразил я, — если при нем дух святой!
Хосе Эрнандес разразился таким взрывом хохота, что его раскаты как будто отозвались эхом в волнах, взрезанных носом «Пумалина».
— Да вы, похоже, еретик, — заметил он.
— Не более, чем вы, раз себя сравниваете с богом, — отвечал я.
— Хотите знать, так и на самом деле я однажды был чуть не богом, когда наш охотничий кутерок по пути в Магелланов пролив захватило штормом у самого мыса Томар. Охота на «попи», как зовут у нас морских котиков-подростков, вконец измотала людей. Все спали точно сурки, а я, как нынче, стоял у штурвала. Один на один с бушевавшим морем. Правда, люки были задраены намертво и вода не проникала во внутренние отсеки, однако море так расходилось, что, того гляди, кутер пойдет ко дну. Раз накрыло такой волной, что думал, уж и не вынырнем, а эти прохвосты дрыхнут себе и знать ничего не хотят. Хоть бы один сукин сын показался на палубе! Я со зла хотел было открыть люк и повытаскивать всех за шиворот, как котят, но тут же подумал: к чему? Спасательную шлюпку давно сорвало и унесло в море. Да и что толку в шлюпке, когда море вокруг ходуном ходит. И знаете? Посмеялся я тогда над собой. Понял, что это сам я струхнул, а не они, — ведь хотел разбудить их, чтобы кто-то стоял рядом. А коли я замечаю в себе, что слабоват, то меня тут же в ярость бросает. Швыряло нас в ту ночь черт знает как, да только я твердо решил: ежели идти ко дну, так оно даже спокойнее, когда спишь. Что толку будить? Все равно никому не спастись... так всю ночь и простоял я один у штурвала, потом стало светать, море утихло. Тогда-то я и пошел их будить, чтоб сменил меня кто-нибудь. Зато на другой день мне казалось, будто всю эту братию я воскресил.
Хозяин умолк, искоса взглянул на меня, однако не затем, чтобы убедиться, поверил ли я в правдивость его рассказа.
— Идите в кубрик, не то, неровен час, упадете с голодухи, — сказал он, добродушно посмеиваясь, и добавил: — Передайте там Чуэ, пусть сменит меня — я перекушу вместе с вами.
Чуэ, молодой, крепко сложенный матрос, пошел к штурвалу, а хозяин присоединился к компании, собравшейся вокруг чугунной печурки, на которой пеклись чорос.
— В море да в шторм пить не положено, однако ради гостя глотку можно промочить, — сказал Эрнандес, открывая ключом шкафчик и доставая оттуда бутыль с вином.
— А ну, Гусеничка, давай куэку, — обратился один из матросов к товарищу, когда с вином и чорос было покончено.
Тот обернулся в сторону хозяина, как бы спрашивая его разрешения.
— Пой, коли просят, и гостю будет повеселее, — согласился Эрнандес.
— А почему его зовут Гусеничкой? — поинтересовался я.
— В порту Чончи есть кабачок старого Кункуны, сам хозяин кабачка поет и играет на аккордеоне, а в наших местах аккордеон зовут попросту «кункуна», то есть гусеница. Парень этот знает на память все песни старика Кункуны, вот за это и прозвали его Гусеничкой.
Певец взял в руки самодельную гитару — деку у нее заменяла обычная доска, — начал перебирать проволочные струны, а его товарищ отбивал такт по ящику из-под свеч, на котором сидел. Под аккомпанемент этого импровизированного оркестра и под шум воды, стекавшей вдоль планширов, зазвучал густой, приятного тембра голос матроса:
Девушки в Кукао
Веселятся с нами,
Ходят перед пасхой
За цветами.

За цветами
Собралися снова,
А мне одна шепнула:
— Мне б от тебя сынка.

Сынка с тобой, дружочек,
Иметь не худо,
Чтоб голосистым был,
Точь-в-точь Кункуна.

Точь-в-точь Кункуна?
Ай-ай-ай-ай!
Раз ухватила парня —
Не выпускай!

Улыбками, одобрительным смехом присутствующих было встречено выступление певца.

Шхуна на полной скорости шла навстречу северному ветру, и волны со все возрастающей силой били о борт. С полуночного черного неба обрушился ливень, по палубе и палубным надстройкам гулко забарабанили капли дождя и срывавшиеся с волн крупные брызги. Море и небо как бы сомкнулись в один грозный вал, гудели каким-то гигантским колоколом, нависшим над судном; в этой кромешной тьме лишь смутно белели, растекаясь по палубе, клочья морской пены.
Вдруг матрос Каркамо крикнул, что видит светящуюся точку на марсе.
— Огни Сан-Тельмо, — мрачно проговорил Ульоа, самый старший по годам из всей команды.
— Не трепись, это каукилес! — оборвал его Хосе Эрнандес, напомнив о маленьких морских светлячках, которых полным-полно в здешних водах.
— Вы, верно, знаете, — обратился ко мне хозяин шхуны, — что если на марсе зажглись огни Сан-Тельмо, то значит — быть беде? Святой заступник предупреждает о кораблекрушении, чтоб моряки заблаговременно готовились препоручить души господу. Только я не верю во всякие россказни о святых да о ведьмаках, которые со светильниками будто бы летают над морем, над островами. Я так думаю, это просто каукилес прилипли к перепонкам лап морских птиц...
Но все же хозяин поднялся и пошел к штурвалу. Мы с Чуэ стояли рядом. Два матроса, оставшиеся в кубрике, с тревогой посматривали в иллюминатор на расходившееся море. Шторм принимал явно угрожающий характер. Мы примолкли, глядя на ревущее море.
— Подтянуть крепления на шлюпке, надеть спасательные пояса, проверить сигнальные фонари! — Едва успел хозяин отдать приказания, как среди бушующего моря возникла какая-то тень.
Штыри штурвала с головокружительной быстротой замелькали в руках Эрнандеса, шхуна круто свернула влево, чуть было не наскочив на странную тень, метавшуюся на волнах.
Я никогда не принимал всерьез слухи о корабле «Калеуче», равно и другие выдумки моряков, но как только из ночного мрака возникло что-то загадочное, пепельно-серое, у меня невольно мелькнула мысль о таинственном корабле-призраке, про который упоминают легенды островитян.
После неожиданного виража шхуну стало было швырять с борта на борт, но Эрнандесу удалось выровнять судно, и оно снова уверенно резало волны.
— Слышен голос, — доложил, заглянув в рубку, Ульоа, выполнявший обязанности моториста.
— Что будем делать? — раздумчиво произнес хозяин.
— По-моему, надо вернуться, — тотчас же подал совет Чуэ.
— Рискованно подставлять шторму хвост...
И все же Эрнандес — бледный от напряжения, а может, это мне показалось в темноте — до отказа вывернул штурвал. «Пумалин» бросало теперь с такой силой, что нам пришлось уцепиться за поручни, однако хозяин, упрямо наклонив голову, казалось, прирос к штурвалу, напоминая в этот момент буревестника в грозовом небе. Судно резко накренилось под напором волны, перекатившей через штурвальную рубку, — и я уже решил, что мы тонем.
Страх на море это совсем не то, что на суше. Когда земля сотрясается от мощных подземных толчков, рушатся здания и город превращается на ваших глазах в руины, вас мгновенно парализует какой-то животный страх; в море же человек борется до последнего, до тех пор, пока не мелькнут в меркнущем сознании огни Сан-Тельмо. Был случай, когда я тонул, и помню, в тот момент передо мной ослепительным ударом молнии пронеслась вся моя жизнь. Как ни странно, но сейчас я подумал совсем о другом — об огромной груде ракушек на палубе... Я отчетливо представил себе, как, опустившись на дно, они трепетно раскрывают свои створки навстречу жизни!
Кипарис лесов Гуаитекас, из которого был сделан каркас «Пумалина», и на этот раз выдержал испытание — судно выпрямилось и двигалось прямо на тень.
— Это «Мария-Анхелика»! — крикнул моторист, осветив фонарем хмелькавший среди гребней пены свинцово-серый борт шхуны — она была меньше нашей, и волны ее швыряли, будто сорвавшийся с причала плот. Вскоре из штурвальной рубки судна появился человеческий силуэт, до нас донесся еле различимый в реве бури голос:
— Да-а-а-йте коне-е-ец!
— Никак не подойти!..
Еще и еще раз раздалась просьба над ревущими волнами, пока Эрнандес не приказал бросить на шхуну канат. Невидимый человек на палубе поймал конец и стал крепить его на баке. Затем вытравил буксирный канат. Все это он проделал один. На шхуне, кроме него, очевидно, никого больше не было.
Наше судно резко сбавило скорость — на «Пумалин» ложилась теперь двойная нагрузка: в носовую часть били волны и шквальный ветер, а с кормы тянул буксирный канат.
— Вот и поди угадай, что тебя ждет в пути. Не бросать же человека в беде, он и так, похоже, остался без команды, — сказал Эрнандес, как только я вернулся на палубу.
Всю ночь напролет длилась борьба со штормом. Капитан «Пумалина» заботился уже не о скорости, а лишь о том, как бы судно не перевернулось. На наше счастье, к утру шторм затих — так же неожиданно, как он обычно налетает в этих широтах. С восходом солнца мы оказались у острова Лагартиха. Небо прояснилось, исчезавшие тучи открыли сверкающий заснеженной шапкой конус вулкана Осорно. Когда мы миновали остров Тенгло, море уже сияло безмятежной синевой, как сияют глаза озорника мальчишки, только что таскавшего за хвост кошку.
На баке «Марии-Анхелики» появился высокий мужчина с седой головой — точно снежный комок, запущенный далеким вулканом, попал ему на макушку. Сложив ладони рук, он поднял их над головой в знак благодарности.
Когда, наконец, «Пумалин» и следовавшее за нами на буксире судно бросили якорь в бухте Анхельмо, хозяин послал шлюпку за человеком на шхуне. Прежде всего незнакомца напоили черным кофе с агуардьенте (- самогон из сахарного тростника. – germiones_muzh.). Все мы промокли до нитки, а на нем, как ни странно, одежда была почти сухой. Молчаливый и спокойный человек этот как-то загадочно улыбался.
— Я должен передать вас морскому управлению Пуэрто Монтт, — сказал ему Эрнандес.
— Я понимаю.
— Что там у вас случилось?
— Оборвались штуртросы (- от штурвала к рулю. - germiones_muzh.), руль отказал.
— А команда?
— Сошла в спасательную шлюпку.
— А вы?
— Я... Что я?
— А вы, значит, пожелали тонуть вместе с судном, как пишут в книгах...
— Нет... — Человек рассмеялся, но тут же умолк и после паузы, улыбнувшись своей прежней загадочной улыбкой, закончил: — Учуяв беду, они струсили, решили удрать.
— Чертовы дети, бросить судно и своего капитана!
— Они не бросали меня... Мне было противно на них смотреть, я велел им сесть в шлюпку и не беспокоиться обо мне. Они, правда, уговаривали меня, однако я ответил, что на судне мне спокойнее.
— Что у вас в трюме?
— Сухой лес.
— А... Лес. Не потонет! А вы откуда сами?
— Из Кемчи.
— И команда тоже?
— Ну что вы... Где там отыскать подобных храбрецов?
Он снова рассмеялся, и смех его был похож на глухой рокот подземной реки.
Спустя несколько дней шедший с юга катер наткнулся у берегов острова Уар на трупы матросов с «Марии-Анхелики». А шлюпка так и пропала — пустая шлюпка в море всегда найдет себе владельца.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments