germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). XXI серия

архиепископ Гоццелин в двурогой жемчужной митре восседал на стульчике возле кухонной плиты, где шипели и хлюпали всевозможные противни и формочки. Давал указания почтительным кондитерам:
— Сюда две унции миндального крема. А сюда муки, муки — ромовая баба перезрела, надо ей попудрить увядшие ланиты, хе-хе!
Прелат, слывший знатоком кулинарного искусства, объявил, что собственноручно приготовит весь десерт к свадьбе графа Парижского. Его неразлучные серафимы чуть в обморок не падали от кухонных запахов, а престарелому святителю все было нипочем!
— Где же яичный пудинг? Где вчерашнее сладкое тесто?
Главный повар смущенно доложил, что ночью кто-то проник на кухню и сладкое тесто поел… О, это не мыши, съедено слишком уж много! А человек сюда просто бы не смог проникнуть — дверь запирается, черный же ход задвинут рундуком неимовернейшей тяжести.
Архиепископ распорядился получше сторожить, соскреб с пальцев тесто и удалился. В полночь, отпев положенные молитвы, он только приготовился возлечь, как в спальню ввалились гневные повара, ведя и пиная ужасно толстого молодого человека. Гоццелин с первого взгляда распознал в нем одного из палатинов Эда.
— Экая силища! — негодовали повара. — Рундук сдвинул, как перышко, и три противня миндаля умял один!
Гоццелин всех выслал и стал рассматривать силача.
— Как тебя зовут, сын мой?
— Авель.
— Это академическое имя, вероятно данное тебе в монастырской школе. А как тебя назвали при святом крещении?
— Горнульф из Стампаниссы.
— И ты, конечно, бастард?
— Да… — еле слышно просипел Авель, опуская голову.
— Надо отвечать «да» или «нет» и непременно прибавлять «ваше преосвященство» — ведь я по рангу первый среди епископов Галлии. (- ты уверен? А не Арелатский архиепископ? Или Турский? Это тебе, твое преосвященство, не XVII век - Париж еще не столица. - germiones_muzh.)
— Да, ваше преосвященство…
— А в кухню зачем лазишь? За лакомством или хочется есть?
— Хочется есть.
— Этому можно поверить, ведь у тебя ноги словно пилоны в соборе Богоматери, а чрево — как сам собор. Эй, кто там!
Прелат хлопнул в ладоши и явившимся серафимам приказал все, что найдется в буфете, тащить сюда на стол. И Авель ел впервые в жизни никем не понукаемый и никем не попрекаемый, и притом не краденое, а дареное от души! Гоццелин положил подбородок на руки, а руки — на посох и ждал, когда толстяк насытится.
— Горе голодному! — вздыхал он. — Есть у нас и сеньоры, которые обедают лишь по церковным праздникам, а уж их крестьяне живы молочаем да лебедой. Болотный тростник им лакомство! Но ты, сын мой, не печалься, я беру тебя под свою опеку. Отныне все остатки и все объедки на моей кухне принадлежат тебе — жалую их тебе как бенефиций! Пусть злятся повара и судомойки, а ты не просто ешь, ты помогай им готовить…

День свадьбы стремительно надвигался. На всех площадях и улицах сколачивали столы, чтобы угощать народ. Предместья готовили шествия необыкновенной пышности. Церкви украшались гирляндами и хвоей, а в нижней части дворца был приведен в порядок двухсветный зал, в котором, как вычитала Азарика, еще цезарь Феодосий праздновал победу над узурпатором Максенцием. (- че-то тут автор напутал. Максенция накрыл медным тазом император Константин Великий в 312 г. А Феодосий стал только соправителем Грациана аж в 379. Мож быть, это нарочно слепленная анахронизма: посмеяться над глупыми нами. Автор был доктор исторнаук. – germiones_muzh.)
Пожалуй, во всем Париже она одна была уверена, что свадьба не состоится. Теперь она неотлучно состояла при графе как вестовой и видела, что он и не думает о свадьбе и не говорит о ней. И если б ей пришлось выступить в роли Заячьей Губы, она бы смело пророчествовала: свадьбы не будет.
Однако в назначенное утро по дорогам были расставлены махальщики, чтобы дать знать, когда появятся высокородные гости. Ждали с утра, но вот тень на часах начала удлиняться, а дороги были пусты.
Эд рассердился — даже его будущая свояченица, герцогиня Суассонская, которой всех ближе до Парижа, и та опаздывает. Нечего ждать, давайте трубить на охоту!
Прибыл гонец, но показаться сразу графу на глаза не посмел, заехал с черного двора, подозвал Озрика. Эд как раз вышел менять ошейник собаке и заметил их перемигиванье.
— Что у вас там? Мост, что ли, под гостями провалился?
Азарика сообщила, что приближается канцлер Фульк. Однако едет он неподобающим образом — без свиты, на простом осле и бос. Эд нахмурился.
— Что еще за комедию устраивают мне Каролинги?
Он лично встретил канцлера у ворот. Тот и правда шествовал в нарочито обтрепанной рясе, без обуви, с непривычки косолапил по острой булыге. Все разинули рты — такого никто не запомнил с апостольских времен, чтобы прелат шел в покаянной одежде!
Каждому из встречающих Фульк отвесил поклон. Архиепископу пытался даже поцеловать сандалии, но тот не допустил. С Эдом же вел себя в высшей степени странно — взор направлял мимо, а разговор ухитрялся поддерживать в третьем лице: «граф Парижский» да «графу Парижскому». Было ясно, что у него за душой есть нечто из ряда вон выходящее.
Тогда Эд взял его под руку и, несмотря на сопротивление, увел в безлюдный Зал караулов.
— Ну? — спросил он без лишних предисловий.
Фульк, съежившись и чуть не поводя ушами, вглядывался в мрачные закоулки пустынного зала. Затем, все так же глядя мимо лица Эда, объявил высокопарно, что вся Галлия возмущена заточением графа Каталаунского.
— Вся Галлия! — воскликнул Эд. — Кто дал вам право говорить от имени всей Галлии?
— Святая матерь наша католическая церковь.
— Зачем церковь мешается в мирские дела?
— Затем, что лишь она есть становой хребет мира, лишь она направляет умы и сердца.
«То есть как раз тех, у кого их нет — ни умов, ни сердец!» — готова была закричать Азарика, стоявшая за дверью на карауле. По голосу Эда было слышно, что он еле сдерживает себя.
— Что мне надо делать, чтобы заслужить ее благоволение?
— В первую очередь освободить графа Каталаунского.
В ту же минуту Азарике пришлось вбежать, потому что Эд в сердцах замахнулся на Фулька и тот с перепугу распластался по стене, как будто хотел просочиться через кирпичи. Вошли Гоццелин и Роберт. Втроем с Азарикой они пригасили клокочущий вулкан Эда, а архиепископ пустил в ход все свое красноречие, чтобы успокоить Фулька.
— Что вам за дело до Кривого Локтя? — спросил Эд, когда мир был восстановлен. — Я взял его в открытом бою за то, что он захватил мою землю.
— Это земля принцессы Аделаиды.
— Без моей воли я не допущу никаких перемещений земель в Парижском графстве.
— Но ваши же палатины сами незаконно захватывают земли.
— Кто? Называйте имена.
Фульк извлек из-за пазухи дощечки с записью. «Некие Райнер и Симон, сеньоры Самурские, запахали пойменные луга святого Гилария, а яблоневый сад монастыря обчистили до последнего плода. Барон из Мельдума присоединил к своим владениям деревню Усекусс в приходе святого Фронтона. Палатин Годескальк в церковном имении Урбано угнал стадо овец…» Список был длинен, и при каждом новом имени лицо графа каменело.
Когда Фульк наконец кончил, граф приказал Озрику всех поименованных вассалов собрать сейчас же перед башней. Он заверил канцлера — все захваченное будет возвращено владельцам.
Азарика доложила — вызванные собраны. Эд вышел на площадку башни. Вассалы мялись, не зная, зачем их срочно собрали, когда ранее был приказ готовиться к охоте и при каждом на сворке была его собака.
— Райнер! — вызвал граф,
— Здесь, ваша милость.
— Симон!
— Здесь.
— Отвечайте, как перед богом, расправа моя со лжецами вам известна: грабили ли вы монахов святого Гилария?
Близнецы не знали, как им и быть. Даже Азарике стало жутко — бог знает что в ярости мог учинить Эд!
Райнер и Симон потоптались и признались, что грабили. (- кокое мелкое хулиганство для столь солидных феодалов! Видно, сколь волка марципаном ни корми… - germiones_muzh.) Далее по списку шел барон из Мельдума. Тот чистосердечно сказал, что землю у церкви отнял и не чувствует за собой вины, потому что клирики все тунеядцы, а он должен одиннадцать детей содержать, как прилично их благородному званию. Были опрошены семнадцать палатинов, и все признались.
Эд спустился из башни и встал перед ними, неотвратимый, как обвал. Виновные ежились от его упорного взгляда. Граф приказал:
— Берите на руки собак.
— Каких собак?
— Ваших.
Можно было ожидать всего, вплоть до отсечения руки, но такого! Эд повторил приказ, и сперва Райнер и Симон, затем, выругавшись, барон из Мельдума и все остальные подняли на руки борзых.
И пошли вереницей вокруг площади, прижимая к груди свои мохнатые ноши, отворачивая сожженные стыдом лица.

8
— Удовлетворены ли вы, ваше благочестие?
— Граф Каталаунский и его вассалы должны быть немедленно освобождены, Барсучий Горб возвращен, убытки оплачены.
Все понимали, что канцлер здесь пересаливает, что надо бы искать компромисса… Но Фульк, насупившись, воззрился на глухую кирпичную стену Зала караулов, у которой он только что пережил минуту позора, и это зрелище, казалось, прибавляло ему высокомерия. Он вздернул свой мышиный носик и вставил в глаз зрительное стекло.
— Нет. — Эд поднял голову и обвел всех взглядом. — Нет!
Вмешался Гоццелин, с примиряющей улыбкой стал говорить о том, что самый лучший из его пирогов — «Поцелуй феи» — может и пересохнуть! Фульк прервал его, не стесняясь:
— Наше решение не может быть отменено или пересмотрено.
И Гоццелин умолк, тряся рогатым венцом, не то от ощущения своей немощи, не то от грусти, что не удается достичь мира.
Тогда Фульк сделал знак своему послушнику:
— Прибыла ли папская грамота?
— Она за воротами, ваша святость.
Заскрипели железные петли, послышался цокот копыт, звон оружия. Внушительный конный отряд с орарями через плечо сопровождал роскошный балдахин, под сенью которого везли серебряный ларец.
— Слушайте, слушайте! — кричали глашатаи в орарях. — И внимайте благочестиво! Подлинная грамота отца нашего папы Стефана из Рима! Преклоните колена все — и знатные и простолюдины!
Фульк покинул Зал караулов и сошел на площадь, благословляя народ. «Ишь, надулся, тощая жаба!» — злилась на него Азарика, идя вслед за Эдом и Гоццелином. И ловила себя на предательской радости: свадьбы не будет!
Фульк, поминутно кланяясь и воздымая руки, совершал обряд вскрытия папского ларца. Наконец он, торжествуя, поднял грамоту над толпой — народ валился на колени. Дал освидетельствовать Эду, а затем и прочим позолоченную папскую печать.
— «In nomen magne ecclesiae orbis… — читал он, и голос его на самых высоких нотах срывался. — Во имя высшей власти и авторитета церкви нашей установляем, чтобы некто Эвдус, Одо или Одон, прекратил наконец свои нетерпимые злодеяния, несовместимые с духом христианского мира…»
Площадь, словно мозаика, составленная из голов — черных, светлых, рыжих, седых, скинувших шапки, — была безмолвна, как кладбище.
Вывели на паперть дворца принцессу Аделаиду; голова ее качалась от тяжести огромного парика. С ней вышли Аола и прислужницы.
— «И поелику сей Эвдус… — Фульк возвысил голос чуть не до визга, — сей Эвдус не послушает наших христолюбивых увещаний, мы повелеваем нашему верному слуге Фульку означенного Эвдуса, Одо или Одона отлучить от питающей матери нашей церкви! Кто же из верных взойдет к нему, примет его в своем доме, даст ему ночлег, еду или защиту, да будет проклят со всем своим потомством!»
— Аминь! — запели глашатаи в орарях, а канцлер благоговейно свернул и поцеловал грамоту.
— Матерь божия! — вскричала Аола. — Что же это?
«Сейчас хлопнется в обморок, — подумала Азарика. — Ишь локти закинула, хочет показать изящество рук, что ли?»
Площадь хранила угрюмое молчание. Никто не торопился надеть шапки. Постепенно до Азарики дошел смысл отлучения, и ей стало холодно. Она скосила глаза на Эда — тот будто врос в землю, но лицо, ставшее коричневым, как плод каштана, выражало лишь упорство.
«Раз ему не страшно, — решила Азарика, — может ли быть страшно мне?» (- ну ты и втюрилась, девица! – germiones_muzh.)
Молчание нарушил архиепископ Гоццелин:
— Как же скоро отлучение может быть снято?
— Как только отлученный исполнит требования, изложенные нами. Но не позже, чем пропоют завтрашние петухи.
Эд резко повернулся и пошел назад, в башню. Азарика вприпрыжку поспевала за ним. Повернулся было и Роберт, но принцесса с паперти дворца жалобно прокричала.
— Сын мой! Сы-ин! Не иди за ним, он про-оклятый!
Забилась в руках у прислужниц Аола, и Роберт в смущении остановился.
Канцлер упоенно отдавал приказания: монахам и клирикам разойтись по церквам, мирянам — по мастерским, гумнам и молотильням. Свадьба не состоится, Фульк имеет письменное поручение родителей Аолы доставить дочь обратно в Трис.
— А если граф исполнит требуемое? — спросил Гоццелин.
Фульк вынул зрительное стеклышко и посмотрел на него, как на ребенка, рассказывающего басню.
Всю ночь в круглом Зале караулов за решеткой очага пылал огонь и бывший граф Парижский, распростершись на ложе, словно крупный зверь, не спускал с него глаз. Азарика обняла за шею Майду и приютилась с ней на тюфяке у входа, держа наготове оружие. На глыбах стен огонь рисовал давно ушедшие лица — вот заостренный, с козлиной бородкой профиль — вроде бы отец! Вот вдохновенный слепец Гермольд, вот Винифрид с маской гнева и муки… В несчастье каждого из них так или иначе повинен был тот неукротимый человек, что лежит сейчас, мучась, на ложе… Значит, это судьба принесла ему такую расплату?
В колчане среди стрел хранилась у нее флейта Иова. Азарика машинально выдернула ее, подула тихонько.
— Уходи! — поднял вдруг голову Эд. — Беги! Со мной добра не наживешь!
«А я и не ищу от тебя добра», — хотела сказать Азарика. Он протянул к ней руку с ложа: «Дай дудку!» — словно потребовал игрушку.
— Когда я был совсем маленьким, — проговорил Эд, — то есть когда еще не попал к норманнам, я жил на воспитании у пастуха. Он часто резал нам камышовые дудки, мы в них играли и плясали на лугу…
Мелодия флейты пролилась, как небесный ручей. Азарика, приникнув к тюфяку, старалась унять стук сердца. Ей вдруг увиделось ясно, будто в траве, полной синих незабудок, пляшут детские ножки.
Вдруг Майда, вскочив, зарычала. Азарика схватила оружие. В прихожей послышались грузные шаги, вперемежку с частым шарканьем.
— Кто-то идет. Двое… — равнодушно сказал Эд и спрятал флейту.
Это был архиепископ Гоццелин, которого вел отдувающийся Авель.
— Так что же ты решил, граф? — спросил старец, присаживаясь на край низкого ложа.
Но Эд остался недвижим, словно заколдованный струями огня, которые плясали в его блестящих зрачках.
— И кто такой этот Стефан, который правит ныне в святом городе? — размышлял Гоццелин, перебирая четки. — Раньше я знал там каждую крысу в синклите… Но я пошлю верных людей, пусть разведают, каким образом Фульк добыл там грамоту, дел ведь наших там не знают. А ты бы смирился, сын мой, послушай совета умудренного человека. Ты мне нравишься, но дело не только в тебе. Погибнет все, что ты здесь успел сделать. Смирись!
— Граф Каталаунский умрет на рассвете.
— Но ты не найдешь палача: кто захочет служить отлученному?
— Я сам у себя палач.
Гоццелин перебрал на четках дважды «Ave Maria» и заперхал, что у него должно было означать смех.
— Вот, говорят, у Карла Великого, твоего прадеда, не было слова «я» — только «мы». А вы, современные, от вас только и слышишь «я» да «я»! Оттого и остаетесь под конец как столбы на пустошах!
Но Эд упорно молчал, и прелат встал, опираясь на посох.
— Этот Горнульф из Стампаниссы, — указал он на меланхоличного Авеля, — проводит меня и вернется к тебе. Людской молвы он не страшится, а грех за общение с отлученным я с него сниму.

Еще было темно, когда за рекой, где-то в предместье святого Германа, пропел первый вестник зари — этакий осенний, дохленький петушишка.
Эд встал, подложил в очаг сучков, прошелся по зале. Надевая перевязь с мечом, спросил Азарику:
— Ну, а ты, малыш, на моем месте как бы поступил?
О, если б ей дар могучей Риторики! Ей представилось, что шеи всех ее мучителей — Фулька, Заячьей Губы, рыжей императрицы, Тьерри, конвоиров, зевак — слились в одну багровую, толстую, мерзкую шею совсем постороннего ей Кривого Локтя, и она выкрикнула хрипло:
— Так же, как ты!
Эд усмехнулся и вышел. Азарика, держа клинок обнаженным, — за ним. Внизу, под аркой, их ожидал Роберт.
— Брат! — бросился он к Эду. — Не ходи!
— Слышишь? — указал ему Эд на предместья за рекой. — Поют!
— Не смей, брат! Не губи себя и нас не губи!
Эд отстранил его.
— Иди к принцессе, ведь она не позволяет тебе общаться с отлученным. Она мать. Ты ей теперь единственная опора. Иди к Аоле, поезжай с нею в Трис, береги ее для меня.
Стены розовели от далекой зари, и видно было, как у Роберта в плаче кривится рот.
— Ступай же, брат — миролюбиво сказал Эд. — Расстанемся.
Он, за ним Азарика и Майда спустились в самый погреб Сторожевой башни. Огромным ключом Эд открыл ржавую дверцу. Из подземной дыры пахнуло гнилью и смрадом.
— За мной? — спросил невидимый Кривой Локоть.
— За тобой, вылезай.
— Неужели сам? — изумился тот. — Без палача?
— Выходи, гнида! — прорычал Эд, и тот вылез, принюхиваясь к свежему ветру, обращая к заре свое обросшее, неумытое лицо.
Эд подтолкнул его ключом, и он заковылял, то и дело останавливаясь и вдыхая воздух. «Матерь божия! Красотища!» (- а молоток Каталаунский. Держится, не поплыл… - germiones_muzh.) Остров Франков точно вымер, залитый розовым светом восхода, только голуби ворковали на карнизах. И все-таки за каждой ставней чудились взгляды, провожающие этих людей в их страшный путь.
— Для меня? — указал Кривой Локоть на плаху и вечно воткнутый в нее топор напротив городских ворот. Его била дрожь, он потирал руки и оглядывался на идущих молча Эда и Азарику.
«Со стуком покатится отрубленная голова, — запечалилась Азарика. — Эд, чего доброго, заставит меня ее за волосы держать…»
— Сам антихристу предался, так хоть мальчишку б пожалел… — кивнул Кривой Локоть в ее сторону. — Как не совестно без духовника, без покаяния!
— Двигай, двигай! — подбодрил Эд. — Не тебе о совести говорить!
Он заставил Кривого Локтя обойти вокруг эшафота и остановил напротив ворот. Караульное помещение оказалось запертым — скорей всего внутри не решались открыть. Тогда Эд, подойдя к створам ворот, взялся за запирающую балку и, напрягшись, словно бык в мельничной упряжке, выдвинул ее. Створы распахнулись, и Эд, схватив графа за шиворот, вытолкнул наружу, дав ему пинка. Кривой Локоть, еще не веря в свое освобождение, побежал по мосту, и видно было издали, как у него дрожат лопатки…

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ
Tags: аой!
Subscribe

  • еще о муравьях

    муравьи по народным славянским представлениям, прежвсего характеризуются множественностью (а значит, изобилием, богатством), организацией и…

  • полярный джазист-великан

    ...единороги полярных морей белые нарвалы, любители бездн, непоют - вопреки гуляющим по инстаграмму нуаровым стихам некоей Мари Фэй - они только…

  • вомбат батяня, батяня вомбат

    Австралия, говорят, обгорела на сто лет. - Ущерб экосистеме, такие дела... На фоне этого особенно радостно звучит инфа, что в процессе пожаров тысячи…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments