germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ЖАН-МАРК РОБЕР

ОПЛАЧЕННЫЕ ОТПУСКА (- офисный "джекпот". 1980-е. - germiones_muzh.)
- ты как играешь, Ле Брабо, на ставку или на выигрыш?
Франсуа Верду

не стоило бы мне, наверное, участвовать в этом конкурсе. Я все время твердил себе: играешь ты кое-как, отвечаешь неточно, а то и совсем невпопад, — нечего и надеяться на какой-либо выигрыш, а уж о первых премиях и вовсе говорить не приходится.
К тому же как-то неловко. Я ведь так давно здесь служу, и если бы мои ответы оказались совсем идиотскими, начальство призадумалось бы: «Выходит, мы одиннадцать лет держим такого болвана!» Предоставляю вам догадываться о дальнейшем — либо меня выбросили бы за дверь, либо я схлопотал бы повышение. Так что я решил отвечать достаточно бесцветно, не пытаясь ни блеснуть, ни проявить откровенную посредственность мысли.
Естественно, надо было бы обратиться к источникам, разузнать поточнее, кому понадобилось устраивать этот знаменитый конкурс. По какому праву? И главное, кто определял, какими будут первые премии? Ведь нам могли бы предложить деньги, или цветные телевизоры, или стиральные машины, или автоматические посудомойки — так нет же: им понадобилось устроить нам отпуск, отправить в путешествие. К черту на рога или в Нормандию — в зависимости от благосклонности случая.
Лично у меня одна мысль об отпуске вызывает дрожь. Я никогда никуда не уезжаю. Мне вполне хватает моих соседей и моего квартала. Один или два коротких выезда к родителям в Виши, еще один к брату — он торгует винами и спиртным в Божоле. И это уже грандиозно.
Одиннадцать лет я делаю макеты для Вальца, издателя почтовых открыток. Благодаря этой профессии знаю все парижские памятники не хуже своего кармана. Все выходные дни брожу по столице. Приветствую улицы, проспекты, которые всю неделю проплывали передо мной на фотографиях. И я вовсе не жалуюсь — у меня потрясная профессия.
Но вот в один прекрасный день Вальц, по всей вероятности, заметил, что продал слишком много открыток, и у него родилась нелепая идея устроить конкурс, чтобы спустить лишние деньжата. Я уверен, он хотел доставить нам удовольствие и действовал из самых добрых побуждений. Мужик он по природе не злой.
В один из понедельников все сотрудники обнаружили у себя на столах письма от дирекции. Я сразу понял, что на нас свалилось. Коллеги же мои ликовали. Вопросы — Вальц специально так задумал — оказались не слишком трудные. А ожидало нас пять солидных премий и двадцать с лишним поощрительных выигрышей. С каким удовольствием я выиграл бы что-нибудь совсем ерундовое — кошелек для ключей, или фарфоровую лошадку, или коробку глазированных каштанов от Потена.
Я захватил вопросник домой, на бульвар Гувьон-Сен-Сир, где жил один, ни в чем не испытывая недостатка; целью моей было заполучить место среди первых пятнадцати.
Но вчера прозвонили отходную. Вывесили результаты проклятущего конкурса. Меня зовут Жан Ле Вастинуа, и я получил первую премию. Кошмар. С этого мгновения я стал объектом ревности и зависти. Мои товарищи больше со мной не разговаривают, избегают меня. Никто не садится рядом со мной в столовой. Так и оставляют по одному свободному стулу справа и слева от меня.
Должен признаться, между первой премией и остальными существует значительная пропасть. Неделя на Барбадосе, в английской части Антильских островов, тогда как у прочих — жалкая пара выходных дней в Турэ, в Ла-Боле, в Дьеппе или Ульгате. Дворец, где номер стоит тысячу франков за сутки, или миленькая гостиница, где в комнатах так пахнет… Ужас, да и только.
Вальц, чтобы еще больше осложнить положение, решил устроить в мою честь коктейль. Коллеги поздравляли меня, делая вид, что страшно рады, однако губы у них кривились от ненависти, а ладони потели от неосуществившейся надежды. Знали бы они… Знали бы они, какое лихорадочное волнение охватило меня, когда мне сообщили об этой премии! Кто соберет мне чемодан? Что с собой брать? А уж как я боюсь самолета…
Сначала я было подумал отказаться от предложения, уступить место Жоселине, девушке из бухгалтерии, которая носит ультракороткие юбки, или же Люку, который вместе со мной делает макеты, но, глянув на начальство, я понял, что это невозможно. Что они подумают, если я отклоню такой дар?
Конечно, я мог бы согласиться, а потом спокойненько остаться дома и вообще никуда не ездить. Я бы устроился поудобнее на балконе, — а живу я в двух шагах от пожарной казармы, постройки XVII века, — и ждал бы себе какого-нибудь пожара, чтобы поглядеть, как они будут выезжать. Однако Вальц отнюдь не дурак. Он принял меры предосторожности, дав мне в последнюю минуту деликатное поручение:
— Привезите-ка нам, Вастинуа, открытки с Барбадоса. Сравним с нашими…
Я, разумеется, изобразил на лице счастье, радость человека, которому выпал выигрыш, превосходящий все ожидания. Я ведь насмотрелся на тех, кто получает призы — на телевидении, на скачках, на матчах. И прекрасно знаю, как надо себя вести. Так что Вальц ни о чем не догадался. Он то и дело хлопал меня по плечу, как это делают люди, обладающие большой властью. И наконец вручил мне билет, наличные (немалые) на расходы, свою дружбу и наилучшие пожелания.

Я уезжаю сегодня, очень рано. Прямого рейса между Парижем и Барбадосом нет. Надо делать пересадку в Лондоне. А это, если умеешь считать, на два взлета и две посадки больше. Прежде чем выйти из дома, я предупредил о своем отъезде родителей, брата Мориса и сторожиху, мадам Гонсалес, которая плакала, когда Бельгия и Англия победили Испанию на Европейском чемпионате сборных команд.
— Позаботьтесь о моей почте, мадам Гонсалес…
Кроме того, я отдал ей ключи, попросив для спокойствия каждый день заходить в квартиру.
Я не сомневался, что эта премия дорого мне обойдется. В субботу я на всякий случай купил две рубашки и две пары брюк. Никакого особого гардероба у меня не было — ну и что, кому как нравится.
В аэропорт Руасси я приехал на целый час раньше. Такси обошлось аж в 88 франков — к такому я не привык. Мой бордовый чемодан из искусственной кожи взяли в багаж.
— А он не потеряется, мадемуазель? — осведомился я.
Девушка из компании «Эр Франс» даже не удостоила меня ответом. Судя по физиономии — типичная карьеристка, причем из самых отпетых. Я принялся бродить по аэровокзалу, надеясь, что, когда придет время, меня позовут. Я оставил при себе лишь небольшой несессер и выглядел, наверно, несколько нелепо, но мне вовсе не хотелось, чтобы бутылочки с одеколоном и лосьонами опрокинулись, разбились, а вещи пропахли спиртом.
Ровно в десять я отыскал свое место возле окна. Справа от меня сели две женщин, и одна стала тут же передавать другой бумажный пакет на случай морской болезни. А я, заметив, что у меня такого нет, подозвал стюардессу, которая тотчас принесла мне полдюжины. Неужели я выгляжу совсем доходягой?
Не хочу я тратить зря время на рассказ о перелете. Я жив — и это главное. Посадка удалась, и пассажиры стали изо всех сил аплодировать пилоту, точно актеру на спектакле в театре.
— We want Williams! We want Williams! — скандировали они. Я понял, что это его зовут Уильямс.
— Вы говорите по-английски? — осведомился мой сосед.
— Нет, представьте себе, я француз. Жан Ле Вастинуа. Я победил в конкурсе.
— В таком случае на Барбадосе у вас будут проблемы. Здесь ни на каком другом языке, кроме английского, не говорят.
— Ну что ж, значит, обойдусь жестами. Когда хочешь, чтоб тебя поняли, прибегаешь к мимике.
— А с девочками как же вы устроитесь? — не отстает этот тип, безуспешно пытаясь отстегнуть ремни.
— Не волнуйтесь, в подобных обстоятельствах говорить совсем не обязательно. Вам помочь?
И одним ловким движением я освобождаю несчастного.
Отыскав свой чемодан, я прошел таможню, поменял деньги и решил во избежание каких-либо недоразумений и чтобы не растрачивать попусту несколько известных мне английских слов, во всех случаях кивать головой.
Я поймал такси и протянул шоферу клочок бумаги с названием гостиницы, написанным рукою г-на Вальца: «Сэнди-парк».
Что-то едем мы уже добрых полчаса. Надеюсь, шофер не завезет меня в ловушку. Жарко. Жара такая влажная, что проникает во все поры. И кругом море. Я уже видел море. Как-то раз мой брат Морис довез меня до самого Марселя:
— Видишь, Жан, вот оно — море.
О той поездке я сохранил самые радужные воспоминания.
Ну вот, доехали наконец. Шикарно, красиво. В «Сэнди-парк» все говорят по-французски без малейшего акцента. Вскоре мне показывают номер, заказанный для меня лично Вальцем, — люкс, в два раза превосходящий по размерам мою парижскую квартиру. Я даю большие (может, слишком большие?) чаевые коридорному — лишь бы меня оставили в покое.
Я уже совсем не понимаю, который теперь час. И удивляюсь, что не чувствую никакой усталости после столь изнурительного путешествия и резкой смены климата. Все окна у меня выходят на море. Здесь куда красивее, чем в Марселе, где пароходы закрывают вам весь горизонт.
Аккуратно разложив вещи, я принял пенную ванну — кинозвезда, да и только. Восемь часов вечера по местному времени — что-то становится скучно. Я же тут никого не знаю. Конечно, я мог бы взять кого-нибудь с собой, но кого? Немногочисленные мои друзья работают все у Вальца; женщины, с которыми мне приятно проводить время, все замужем, все в ярме, и никто из них не собирается ни с того ни с сего уйти от мужа, бросить детей, расстаться с комфортом. Правда, именно поэтому я таких и выбрал, чтобы не иметь никаких осложнений. Промаявшись минут десять от скуки, я снимаю телефонную трубку:
— Принесите мне, пожалуйста, несколько почтовых открыток.
— К вашим услугам, мсье.
Тут до меня доходит, что делать мне здесь совершенно нечего. И как только у меня будут открытки, о которых просил Вальц, я спокойно могу отсюда смотаться. Рядом с моей кроватью стоит маленький холодильник с напитками. В восторге от идеи отпраздновать свой отъезд, я откупориваю бутылку шампанского. Но вдруг у меня возникает безудержное желание разделить с кем-нибудь пенистую влагу, и я вновь звоню портье:
— В вашем отеле есть женщины?
— Разумеется. Какую сумму вы полагаете истратить, месье?
— Что-нибудь подешевле — так только, для компании.
— Хорошо, я пришлю вам вместе с почтовыми открытками.
— И неплохо бы, чтобы она говорила по-французски.
— Они все у нас говорят на трех языках, мсье.
Через несколько минут в номер входит молодая женщина лет тридцати с видами Барбадоса под мышкой. Она совсем недурна.
— Обычные клиенты «Сэнди» никогда меня не зовут, — признается она, садясь.
— Почему?
— Потому что я стою недостаточно дорого. Я совсем было отчаялась. В прошлом месяце чуть уже не решила поменять страну. Подвернулось стоящее предложение в Южную Америку.
— Вы, значит, совсем дешевая?
— Сорок бивийских долларов, то есть двадцать американских. Понимаете?
— Да нет, не очень… Но вы же хорошенькая, очень хорошенькая.
— Спасибо за комплимент, но дело не во внешности. Цену назначает хозяин отеля. А потом, в зависимости от спроса, она повышается или падает. За двадцать американских долларов меня никто не хочет. Вы просто очень любезны.
— О, я-то! Да вы знаете, я просто не хочу транжирить деньги мсье Вальца.
— А кто это — Вальц? Предупреждаю, за двоих небольшая надбавка.
— Нет, вы не поняли. Вальц — это мой патрон в Париже. Я победил в конкурсе, который он устроил. «Неделя отдыха — и весь Барбадос твой».
— Вот и я твоя, если хочешь. Меня зовут Мышка, — говорит Мышка.

Мышке я обязан всем. Я остался в Барбадосе только ради нее. Прошло уже шесть дней… И за эти шесть дней я стал ужасно популярен. Все здороваются со мной, когда я прогуливаюсь по гостиничным коридорам. На пляже чуть не дерутся за то, чтобы принести мне надувной матрас, а тренер по водным лыжам даже не берет с меня теперь платы за уроки. Мы побывали и в ночных барах и в дансингах. Каждый день — и по нескольку раз — я переодевался. А Мышка все нахваливала мои рубашки и брюки.
Она всерьез приобщила меня к жизни отдыхающих. Не будь ее, сегодня я ломал бы голову, как бы прожить еще один длиннющий день. А теперь мне, наоборот, почти грустно, что завтра придется покидать этот уголок, где царит безделье и где ничто по-настоящему не имеет значения.
Я страшно благодарен Мышке за то, что она оградила меня от унижений, оскорблений, насмешек, обычно сопровождающих туриста. Эта славная молодая женщина, метр восемьдесят ростом, не слишком разбитная, несмотря на свою профессию, представила меня всей своей семье. Я познакомился с ее родителями, детьми, мужем. Таким образом, многое для меня прояснилось. Я узнал жизнь Барбадоса изнутри. Мышкино семейство обитало в типовом деревянном домике, не слишком прибранном, у самого шоссе, что ведет в аэропорт. Сегодня вечером мы ужинаем там в первый и, по всей вероятности, в последний раз.
Мышкин муж, Боб, когда-то был местным чемпионом по метанию стрел, но потерял кисть руки.
— Вы ничего — можете оплачивать и номер в «Сэнди-парк» и мою жену, — бросил он мне, когда мы встретились.
Мышке пришлось переводить весьма приблизительный английский Боба. Я вполне понимал его враждебность по отношению ко мне — поставьте себя на его место. Мышка премило объяснила супругу, что, не будь меня, ему всю неделю нечего было бы есть. Она вообще, когда захочет, становится настоящим дипломатом.
Я пользовался последними часами солнца и то и дело залезал в море. А Мышка занялась моим чемоданом. Она, видно, думает, что он из настоящей кожи, — бедная девочка! Я предупредил администрацию гостиницы, что эту ночь не буду ночевать в своем номере. В любом случае, я не обязан давать им отчет — Вальц за все заплатил. И я не видел причин, почему бы мне не остаться у Мышки: это же гораздо ближе к аэропорту.
В семь часов вечера мы с Мышкой окончательно распростились с гостиницей. Боб приехал за нами на стареньком грузовичке, который ему, по всей вероятности, одолжили.
— Надеюсь, ты не украл его, Бобби?
Боб заверил, что нет.

В Мышкином доме было не слишком чисто. Видимо, с уборкой там не усердствовали. Не хотел бы я тут жить — все деревянное. Одной спички хватит, чтобы ничего не осталось. Я спросил у Мышки, застрахованы ли они от пожара, но она, должно быть, не расслышала моего вопроса.
Родители Мышки приготовили вкусный ужин. Они разогрели консервы собственного изготовления. Мышка рассказала, что ее отец давно мечтал иметь консервный завод, но дело не пошло.
Мы проговорили весь вечер и добрую часть ночи (спал я всего два часа). Мышка любезно согласилась служить переводчицей. Мы размечтались даже до того, что когда-нибудь Боб, как и я, победит в конкурсе и ему предложат поехать в Париж, в шикарную гостиницу. И мы принялись придумывать название гостиницы.
— И я буду спать с твоей женой! — воскликнул Боб.
— Ну, конечно, Боб, обязательно.
Я не стал возражать. Плевать мне — я ведь не женат. Чего, в самом деле, его обижать. Я же знаю, что он никогда не будет участвовать ни в каком конкурсе.

Проснулся я совершенно разбитый. Мы спали прямо на полу, в грязи. Мышка настояла на том, чтобы проводить меня до аэропорта. По дороге я с нежностью признался ей, что она подарила мне самый прекрасный в моей жизни отпуск. А она не поверила.
Взволнованный, я поднялся в самолет, который должен был вернуть меня в Париж, к работе, к открыткам Вальца, кому предназначались новые образцы из Барбадоса, аккуратно уложенные в моем несессере. Мышка пообещала приехать когда-нибудь во Францию. Я ведь рассказывал ей и о пожарниках с бульвара Гувьон-Сен-Сир, и о продавце мороженого у ворот Шамперре, и о колбасной-кухне на площади Терн. Словом, о всей моей жизни…
Луи Вальц прервал чтение. Мы все уже больше часа сидели у него в кабинете:
— Этот рассказ о поездке можно считать образцом подобного жанра. Это так живо, так… человечно, так… как бы это сказать… правдиво. Браво, Ле Вастинуа, вы попали в десятку.
А я и сам уже понимал, что победил и в этом конкурсе.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments