germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

АЛЬВАРО ЮНКЕ (1889 - 1982. аргентинец)

МУЖЧИНЫ ДВЕНАДЦАТИ ЛЕТ

солнце садилось за ближней рощей, большое и красное, как медный шар. Никанор повернулся спиной к солнцу. Перед его глазами текла река. Выгнув свою широкую бурую спину, одетую легкой пеной, она глухо рокотала в тишине, готовясь вскоре слиться с плывущей по небу ночью, уже открывающей то тут, то там бледно-желтые звездочки — глаза.
Никанора не трогала красота этого летнего вечера, одевающего в мягкий шелк все вокруг: воздух, небо, воду и тишину — глубокую тишину, огромную, как река и небо, потонувшие в ней. Никанор, сидя на корнях высохшей старой ивы, от которой остался только небольшой хохолок листьев на самой верхушке, жарил на сложенном из хвороста костре десять рыбешек, пойманных им благодаря терпеливому сидению на одном месте в течение целого дня.
И он уже собрался было приступить к трапезе, как вдруг резко обернулся. Оказывается, он был не один в этом забытом уголке: шагов за десять от него лежал на земле другой мальчик. Никанор медленно оторвал кусок от первой рыбешки и, прежде чем положить его в рот, снова взглянул на незнакомца. Тот, не отрывая глаз, смотрел на его руку, в которой была зажата еда. Никанор предложил:
— Хочешь?
— Давай! — ответил мальчик и одним прыжком очутился возле него.
Никанор отделил от десяти рыбешек пять, положил их на перевернутую консервную банку и, отломив половину от лежащего передним большого куска хлеба, протянул все это своему новому знакомцу:
— На!
Тот начал есть с жадностью давно голодающего человека. Никанор заговорил с ним: рассказал, как удалось поймать этих рыб, объяснил, что для рыбной ловли надо особую ловкость иметь и нужно знать, где рыба лучше клюет. Он-то, Никанор, знает здесь каждый закуточек, каждый камень…
— Улов зависит от удачи, — отвечал его товарищ, с полным ртом.
— Нет, — оскорбился Никанор, — тут знать нужно… Ты когда-нибудь ловил рыбу?
— Никогда.
— Тогда чего ж ты суешься, раз ничего не понимаешь?
Но его собеседник был слишком голоден, чтоб заниматься сейчас вопросами чести, и, не обращая внимания на резкий тон Никанора, продолжал жевать, ничего не ответив. Никанор снова заговорил. Теперь он объяснял, как надо жарить рыбу: надо завернуть рыбу в бумагу и положить в огонь; когда рыба сжарится, бумага сдирается вместе с припекшейся к ней чешуей (- че за бумага такая несгораемая? – germiones_muzh.).
— Ну как, вкусно? — спросил он у своего нового приятеля.
— Чертовски! — отозвался тот с восторженным лицом и прибавил: — Никогда я не ел такой вкусной рыбки!
Это утверждение заставило Никанора забыть, что всего лишь минуту назад приятель сомневался в его способностях к рыбной ловле. И он великодушно протянул мальчику целый кулек персиков, на которые тот безо всяких церемоний немедленно набросился, так как успел уже покончить с рыбой и хлебом.
— Ну и проголодался же ты!
— Здорово проголодался! Я целый день не ел.
— Почему?
— Вчера вечером я убежал из дому… — начал мальчик.
Но Никанор прервал его:
— Как тебя зовут?
— Юлиан Эчегойен.
— Ты из богатой семьи, да?
— Я? Не знаю. Мой отец коммерсант. Матери у меня нет. Мы живем в Бельграно (район Буэнос-Айреса. – germiones_muzh.), в собственном шале.
— Я тоже жил в Бельграно, но только не в шале. Мы жили в темной лачуге. Потом папа умер, и мама переехала в Оливос (пригород Буэнос-Айреса. – germiones_muzh.), там она нанялась кухаркой. Потом мама тоже умерла. Хозяйка хотела отдать меня в приют. Тогда я убежал и пришел сюда. Я ночую вон в той даче. Ты не думай, что она моя… нет, что ты! Это дача одного англичанина. Он придурковатый и большой богач. Раньше он приезжал сюда по воскресеньям. Теперь не приезжает и хочет дачу сдать, но я вовсе не хочу, чтоб он сдавал: это меня совершенно не устраивает. Поэтому, если кто-нибудь спрашивает, за сколько сдается эта дачка, я говорю: четыреста песо в месяц. Тогда наниматель уходит и больше не возвращается. А по воскресеньям я снимаю объявление, где написано: «Сдается внаем», потому что по воскресеньям много народу проходит мимо, вдруг кому-нибудь вздумается разыскать хозяина и спросить у него. В будни-то я объявление вешаю — думаю: вдруг хозяин вернется. Но я его порвал. Вот посмотри. Внизу было написано: «Обращаться по адресу…» Тут было название улицы и номер дома, где живет англичанин в Буэнос-Айресе. Я нарочно порвал. Теперь, если кто хочет снять дачу, так должен обратиться ко мне, и вот тут-то я и запрашиваю четыреста песо. Наниматель уходит и больше не возвращается… Что поделаешь, старик, надо уметь жить! Оставайся со мной — у меня многому можно поучиться. Со мной ты настоящим мужчиной станешь! Я уже шесть месяцев, как в этом домишке поселился. Если англичанин рассчитывает пожить на вырученные за него деньги, то, верно, ему скоро придется зубы на полку положить. Ха-ха-ха!
— Как тебя зовут? — спросил другой мальчик, не без восхищения глядя на рассказчика.
— Никанор Торральс. Мой отец — каталонец, а мама — русская (- население Аргентины на 90 процентов – потомки эмигрантов. – germiones_muzh.). Ты смотришь, что я черный, словно настоящий индеец? Это я так сильно загорел.
— А мой отец — баск, а мама — аргентинка, — разъяснил Юлиан, хотя никто его об этом не спрашивал.
— Мне двенадцать лет, — сказал Никанор. — Я родился двенадцатого июня…
— Подумай только, и я тоже! Я тоже родился в июне, только третьего. Я на девять дней старше тебя! — Последнюю фразу Юлиан произнес тоном некоторого превосходства.
— Подумаешь! — ответил пренебрежительно его товарищ. — Возраст ничего не значит. Когда мне было десять лет, я по целым дням из дому пропадал, бродил по разным местам и всегда умел добывать себе кусок хлеба. А ты, если б меня не встретил, с голоду бы подох… Ты больше не хочешь есть?
— Нет.
— А почему ты из дому удрал?
— Из-за папы. Он меня запер на два дня в темную комнату за то, что я получил плохие отметки. Он хочет, чтоб я учился. А я не хочу учиться! Подумай только: он даже летом заставляет меня в школу ходить! Да еще, на мое горе, младший братишка хорошо учится… Старик хочет, чтоб я стал адвокатом, а братишка врачом. А я не хочу быть адвокатом!
— А кем ты хочешь быть?
— Боксером! — с пафосом ответил Юлиан.
— Боксером? — переспросил Никанор, задумчиво взглянув на товарища.
— Да.
— А почему?
— Потому что боксеры женятся на киноартистках… А ты кем будешь?
— Я? Да я… Ну почем я знаю, кем я буду!
Прошло пять дней. Юлиан и Никанор жили дружно. Когда солнце вставало, они вставали и начинали свой день; когда солнце закатывалось, они закатывались спать. Из старых тряпок и песка Никанор смастерил для Юлиана такую же постель, как у него самого, — мягкую и широкую.
— О еде не беспокойся, — сказал товарищу Никанор. — Вот тебе река, а в ней полным-полно рыбы. А рыба достается тому, кто умеет ее ловить. Вон там, видишь, фруктовые сады, и в них много фруктов. Ну это-то, конечно, дело опасное: увидят, что ты перемахнул через забор, пустятся за тобой вдогонку да еще камнями станут швыряться… Но это уж ты предоставь мне. Ты занимайся рыбной ловлей, а я один пойду по заборам лазить.
— Почему это ты один? — спросил Юлиан, уязвленный.
— Потому что там опасно.
— Подумаешь, опасно! Я тоже хочу лазить по заборам!
— Вот это мне нравится! Я вижу, что ты уже начал превращаться в настоящего мужчину.
— Вот еще, да я уже давно превратился! Как-то раз в школе я в самого директора чернильницей запустил. Что? Не веришь?
— Да нет, что ж… Ну ладно, тогда давай вместе рыбу удить, а как стемнеет — айда за фруктами! Денег на хлеб и другую еду мы добудем. По субботам и по воскресеньям сюда приезжают купаться. Я одному постерегу одежду, другому — автомобиль, мне всегда что-нибудь дадут. Вот видишь, настоящий мужчина нигде не пропадет.
— Ну, тогда мы не пропадем, — отвечал Юлиан. — Не пропадем, нет!
Никанор был худенький, высокий мальчик, слишком высокий для своих лет, и с очень светлыми волосами. Эти волосы и брови цвета пшеницы составляли странный контраст с его обожженными солнцем лицом и телом. Ходил он всегда полуголый и одевался, только когда ходил в поселок, то есть, другими словами, воровать фрукты.
При этом он говорил, сохраняя полное достоинство:
— Я должен одеться.
И натягивал рваную рубашонку с огромной дырой, занимавшей примерно половину спины. Эта рубашонка и трусы составляли весь его гардероб. Трусы были обычной рабочей одеждой, на каждый день. Рубашонка пускалась в ход только в особо торжественных случаях. Это был предмет роскоши. Чулки и башмаки он уже давно износил, прыгая по каменистому берегу.
Юлиан был ниже Никанора, но крепче и шире в плечах. Смуглый и мускулистый. Когда он пришел, на нем был хороший костюм, с воротничком и галстуком. Они-то исчезли почти сразу. Ботинки, чулки, куртка и жилет, как предметы заведомо ненужные, были свернуты в клубок и брошены в угол в пустой даче.
Он провел первый день своей вольной жизни на берегу реки, подставив свое бледное тело городского жителя беспощадному солнцу, в короткое время превращающему белокожих немцев и англичан в забавных светловолосых индейцев. Результатом этого удовольствия была сильная головная боль и ожоги. Никанор намазал ему обожженные места растительным маслом, несмотря на протесты самого пострадавшего, который, корчась от боли на своей тряпично-песочной постели, стоически утверждал:
— Это ерунда! Настоящий мужчина должен ко всему привыкать.
— Верно! — одобрительно кивнул его друг.
Никанор плавал как рыба. Казалось, что вода — это и есть его настоящая стихия, а вовсе не земля. Вообще он отличался угрюмым нравом, но в воде становился совсем другим: смеялся и резвился, как маленький ребенок. Юлиан, напротив, не успеет окунуться, как уже пузыри пускает. Новый друг начал учить его плавать — и не без успеха. Уже в первый день Юлиан проплыл несколько метров. На следующий день он научился подолгу лежать на спине. А на третий день он, можно сказать, умел плавать. Никанор приписывал быстрые успехи ученика талантам учителя.
— Вы взгляните, как плавает! — говорил он, указывая на Юлиана другим мальчишкам. — Только три дня я его учу. Здорово учу, а? Хороший учитель, а?
Юлиан поправлял:
— Я легко выучился, потому что не боялся и сразу бросился в воду. Теперь мне осталось только выучиться нырять. Через неделю я буду так плавать, что ты меня не догонишь.
— Это я-то? Сказал!.. — презрительно улыбался Никанор. — Скорее сможешь выпить половину реки Ла-Плата, чем обогнать меня. Я в воде родился, вот оно что! Я еще ходить-то плохо умел, а уж по целым дням из реки не вылезал. У тебя выдержки не хватает. А я могу доплыть вон до того канала и назад и не устану ни крошечки, словно я в моторной лодке ехал.
— Вот посмотрим, вот посмотрим! — говорил Юлиан с чисто баскским упрямством. — Вот посмотрим!..
Часто по вечерам они отправлялись в поход по окрестным селениям. Один надевал свою парадную рубашку, другой — свои парадные ботинки, и пускались в путь. Иногда они ездили на поезде, а в те периоды, когда предприятие с охраной платья купающихся давало приличный заработок, даже платили за билет — разумеется, если контролер принуждал их к этому под угрозой тюрьмы. По большей же части они ограничивались прогулкой с пляжа Ривадавия до пляжа Оливос, во время которой резво прыгали с камня на камень, ища развлечений и приключений.
Как-то раз они проходили мимо оставленного кем-то из купающихся на берегу свертка платья, из которого соблазнительно выглядывало с полдюжины золотистых пирожков. Никанор взял один, Юлиан — другой, и оба двинулись дальше, уписывая свою добычу за обе щеки. Но грозный окрик, раздавшийся со стороны реки, заставил их обернуться: хозяин пирожков плыл к берегу и орал. Вот он уже вышел и в бешенстве направился в сторону двух друзей. Роста он был весьма внушительного.
Никанор спросил у Юлиана:
— Утекать, что ли?
— Можно, — согласился тот, — но только потихонечку, рысцой, пусть не думает, что мы испугались.
И они пустились рысцой, но, когда великан подошел к тому месту, где лежало его белье и оставшиеся пирожки, друзья были уже метров за двести оттуда.
В другой раз Юлиан «одержал победу» в кафе, над официантом, который хотел их выгнать. Официант стал кричать на него, а он — на официанта. И продолжал сидеть за столиком, даже не пошевелился! Никанор, который в кулачном бою отличался меньшими талантами, чем в плавании, поспешил благоразумно ретироваться. Но Юлиан позвал его:
— Куда ты? Ну чего?.. Не бойся этого типа.
Никанор приблизился:
— Я не то что испугался, я просто…
— Ну да, ясно. Как ты мог испугаться!.. — и прибавил: — Ведь ты со мной!..
Вскоре Никанору представилась возможность отомстить другу за тщеславие. Как-то раз оба сидели на берегу и бросали камешки в реку. Они нарочно бросали их наискось и очень забавлялись, глядя, как камешек, прежде чем затонуть, один, два, даже иногда три раза подскакивал на воде. Один из камешков, брошенный Юлианом, ударил по ноге загоравшую на пляже девочку. Она заплакала и убежала, а наши друзья спокойно продолжали свое занятие. Как вдруг чьи-то сильные, грубые пальцы, словно клещи, сжали плечо Юлиана. Он, вздрогнув, обернулся. Перед ним стоял негр. Но какой негр! Это был великан, и глаза его, с ослепительными белками, вращались так грозно, что вот-вот вылезут из орбит.
— Арестован за кидание камней! — сказал негр.
Юлиан попробовал вырваться, но огромная лапища сжала его плечо с такой силой, что он застонал:
— Ай! Не хватайте так, ай!
— Арестован, понятно! — крикнул негр и толкнул его.
— Да за что? — осмелился спросить Юлиан.
— Потому что ударил камнем девчонку.
— Но…
Больше Юлиан ничего не сказал. Совершенно неожиданный плач вырвался из самой глубины его оскорбленного сердца, и слова превратились в громкие всхлипывания.
— Это не он, а я бросил камень в девочку. — И Никанор, встав между Юлианом и его преследователем, храбро подставил последнему свое плечо.
— Ах, ты? Ну, тогда пойдешь в полицию ты! — сказал негр и отпустил Юлиана.
Тот так и остался стоять с открытым ртом, глядя, как уводят его друга, вокруг которого уже собралась целая толпа… Потом, медленно повернувшись, печально поплелся домой.
Когда он дошел до пустой дачи, было уже совсем темно. Его удивил свет в окошке. Он заглянул. Кто же там, оказывается, был?
— Никанор! Как, это ты?
— Ну да, я.
— А как же?..
— Я удрал от негра.
— Что ты говоришь?!
— Ну да. Он, понимаешь, видит, что я иду тихо, смирный, как овечка, ну и разжал свою лапу, так только легонечко держал за плечо. Я улучил момент, изловчился да как поддам ему! И… наутек, прямо в кусты. Негр, наверное, и сейчас меня ищет. Ха-ха-ха!.. Вот тебе хлеб, сыр и колбаса. Ешь. Я уже поел.
— Я… — смущенно забормотал Юлиан, — я…
— Что? Теперь-то уж ты не скажешь, что не испугался? Даже слезу пустил!
— Это верно. Только знаешь почему? Потому что если б меня арестовали, то обязательно отослали бы домой. Разве не видишь, что о моем побеге уже заявлено? — заключил он с пафосом.
— Заявлено?
— Конечно!
— Ну ладно, ешь… Если у тебя аппетит не пропал.
— А почему у меня может аппетит пропасть? — спросил Юлиан с полным ртом.
— Не знаю… — Никанор улыбнулся.
Юлиан резким прыжком вскочил с места.
— Эй, ты! — крикнул он. — Ты меня за труса считаешь? А раз ты принимаешь меня за труса…
— То что?
— Что? А то, что я тебе докажу, что я такой же храбрый, как взрослый мужчина! Я такой же храбрый, как ты!
— Как я?
— Да! Хочешь драться?
Это предложение, очевидно, не очень-то пришлось по вкусу Никанору, потому что он остался сидеть на месте.
— Драться? — повторил он.
— Да. Если хочешь…
У Юлиана был решительный вид. Он весь вытянулся, как струна, и сжал кулаки. Его черные глаза горели. Надо было принимать немедленное решение.
Никанор философски заметил:
— Подумаешь… Мужчина может доказать свою храбрость не только кулаками…
— А как он может доказать?
— Как? Ну мало ли как. Вот, например: по-моему, храбрее тот, кто спасает одного человека из воды, чем тот, кто дерется с пятерыми зараз. Нужно больше храбрости, чтоб спасти утопающего, чем чтоб махать кулаками. И опасности больше…
Юлиан две секунды подумал, потом сел и сказал:
— Ты прав! — и начал за обе щеки уплетать хлеб и сыр.
Через несколько минут Никанор тоже решил спросить:
— А ты не считаешь меня трусом за то, что я не хотел драться?
— Нет.
— Я не хотел драться, потому что это ты. Если б это был другой…
— Ты прав, — ответил Юлиан. — Это было глупо с моей стороны. Очень глупо!
…Но судьба готовила нашим друзьям хороший урок. Как-то в воскресенье, после обеда, они отправились купаться. Решили отделиться от остальных купающихся и поплавать. Никанор плыл впереди, Юлиан — сзади. Юлиан вел себя в воде очень неосторожно, и Никанор, хорошо знающий здешние места, предупредил его:
— Ты этой реке не доверяй — она обманщица: плывешь себе в мелком месте, и вдруг вода как начнет прибывать да прибывать… И выходит, что до берега тебе надо плыть много метров. А ты еще не так хорошо плаваешь…
Юлиан отшучивался:
— Да я скоро до Монтевидео доплыву!
Другая опасность подстерегала Юлиана — судороги. Уже много раз ему сводило судорогой ноги; к счастью, это всегда случалось на суше. Но вот как-то под вечер, когда друзья заплыли довольно далеко, Юлиан вдруг вскрикнул:
— Ай!.. — и погрузился в воду.
Река быстро прибывала, огромные волны росли одна за другой. Там, где еще пять минут назад можно было спокойно стоять, упираясь ногами в дно, теперь уровень воды был выше человеческого роста. Юлиан боролся с волнами. Все его хвастливое спокойствие мигом исчезло. Вынырнув, он закричал:
— Судорога, судорога! Никанор, скорее сюда!
Его мертвенно-бледное лицо, безумные глаза, глухой голос, с трудом вырывающийся из сжатого спазмой горла, так подействовали на Никанора, что его вдруг охватил дикий страх. Однако он, рассекая руками волны, проплыл немного и оказался возле своего друга в тот самый момент, когда тот уже вот-вот готов был снова погрузиться в воду. Юлиан отчаянно вцепился в него обеими руками, словно острыми клещами, и всей тяжестью повис на нем.
Никанор закричал:
— Так мы оба потонем, так нельзя!.. На помощь!..
И вместе с товарищем погрузился в воду. В эту секунду он подумал только об одном: спастись самому, отделаться от несчастного, который цеплялся за него. И под водой завязалась короткая, но страшная борьба: Никанор хотел вырваться из державших его клещей, а Юлиан не отпускал его. Никанор был хороший пловец, и в конце концов ему удалось вырваться и выбраться на поверхность. Но страх не покидал его: ведь он только что услышал песню смерти, которую пропели волны, проплывшие над его головой. Он не способен был в эту минуту что-либо понимать, он думал об одном: бежать отсюда. Бежать! И, отчаянно борясь с волнами, он поплыл к берегу.
Голос Юлиана, такой глухой, что его трудно было узнать, раздавался за его спиной:
— Не оставляй меня, Никанор, я тону, не оставляй!..
Но Никанор ничего не понимал и не слышал. Бешено работая руками и ногами, он плыл к берегу. Он остановился, обессиленный, задыхающийся, только тогда, когда почувствовал, что ноги его коснулись твердой земли. Зубы его стучали как в лихорадке. Только теперь он оглянулся.
В этот момент кто-то сзади схватил Юлиана под мышки и потащил к подплывающей лодке… Спасен! Его друг спасен! Никанор весь задрожал от радости и громко закричал:
— Эй!..
Но в ту же секунду смутное чувство стыда поднялось в нем. Его мучили угрызения совести. Он в эту минуту с радостью отдал бы свою жизнь только за то, чтоб оказаться на месте человека, который тащил Юлиана к лодке. Он почувствовал презрение и ненависть к самому себе. Стоя по колени в воде, еще весь дрожа от недавнего испуга, он не мог оторвать глаз от того, что происходило на середине реки. Он видел, как подплыла лодка, как Юлиан влез в нее, а за ним — человек, который его спас. Потом он увидел, как лодка поплыла к берегу. Это вывело его из оцепенения. Он бросился бежать во весь дух по берегу, схватил свои штаны и рубашку и, как ветер, помчался в сторону видневшегося вдалеке селения…
…Юлиан напрасно прождал своего друга весь вечер, всю ночь и весь следующий день. Он понял в чем дело: Никанору было стыдно показаться ему на глаза, стыдно за свой страх, побудивший его бросить товарища в опасности, да еще после того, как он столько хвастался своей храбростью. «Он испугался», — размышлял Юлиан. «А я?» — спросил он самого себя. И честно сам себе признался: «Я тоже испугался. Если б я не перетрусил, я сумел бы продержаться на воде, пока кто-нибудь не подоспел бы ко мне на помощь. Я, наверно, заразил его своим страхом».
Он решил разыскать друга и отправился в обход по соседним селениям. В каком-нибудь из них должен же скрываться Никанор! Поиски продолжались три дня. Вечером четвертого дня он увидел на Малом пляже, среди камней, неуклюже сгорбившуюся, неподвижную фигуру Никанора с удочкой.
Он незаметно подошел к нему сзади и сказал:
— Здравствуй!
— О! — испуганно вскрикнул Никанор, быстро обернувшись.
Они взглянули друг на друга, не в силах вымолвить ни слова, взволнованные.
Наконец Юлиан с трудом произнес:
— Почему ты ушел? Почему не возвращаешься в наш домик?
Никанор опустил голову и пожал плечами:
— Не знаю.
— Ну, ну, не будь дураком, вернись! Ну, пойдем!
И Юлиан взял друга за локоть. Никанор пошел за ним медленно и неохотно, словно его вели насильно. Юлиан снова заговорил:
— Тебе стыдно, что ты тогда испугался?
— Да.
— Но ведь я тоже испугался. Я так перетрусил — просто страсть!
— У тебя была такая рожа!.. — сказал Никанор, обрадованный доверием друга. — Такая рожа!..
— А у тебя? Ты даже представить себе не можешь, какая у тебя была рожа, когда я за тебя ухватился!
— Да я как на тебя взглянул, так сразу испугался. Может быть, если бы у тебя не был такой вид…
— И я, может, если бы не посмотрел на тебя…
Они продолжали свой путь. Вдруг Юлиан остановился.
— Никанор… — начал он торжественным тоном.
— Что?
— Мне пришла в голову одна вещь.
— Какая?
— Я подумал… Я подумал, что мы с тобой напрасно думаем, что мы уже настоящие мужчины…
Никанор несколько секунд задумчиво и пристально смотрел в глаза другу. Потом ответил совсем тихонько:
— Мне тоже кажется, что мы еще не настоящие…
И они снова взглянули друг на друга. И внезапно разразились веселым, радостным смехом, словно после этого взаимного признания с их плеч упал какой-то огромный, тяжелый груз.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments