germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ГРУША. II серия (заключительная)

...летом первое Грушино удовольствие – купаться.
Под самой деревней, где Груша родилась и выросла, протекает небольшая, но очень хорошенькая речка, местами глубокая, местами довольно широкая, повсюду светлая и прозрачная. Течёт она, беспрестанно извиваясь, среди душистых лугов, которые совершенно заливает весной; по её берегам густо растёт ольха, заплетённая хмелем. Дно везде ровное, песчаное, речка весёлая, быстрая и кишит рыбой, которой в нашем краю не ловят ("Как ты её достанешь? Ведь она в воде", - говорят наши предприимчивые мужики, почёсываясь). Прилетают туда белые чайки с соседнего озера, качаются на воде выводки диких уток, плавают круглые, жёсткие листья и белые цветы водяной нимфы (- кувшинки. – germiones_muzh.). В песчаных берегах вьют себе гнёзда полевые ласточки, над прибрежными травами кружатся блестящие стрекозки, а деревенские ребята всё лето беспрестанно копошатся в тёплой воде.
Груша с детства плавает как рыба, умеет нырять и проделывать всякие фокусы в воде, например, долго идти под водой с огромным камнем в руках, который в воде "лёгок будто пёрышко, а на волю не пущает".
Первобытный костюм Груше особенно мил и удобен. Она никогда не бывает так невозмутимо развязна и самоуверенна, как в те минуты, когда всё её платье лежит на берегу, в траве. Прикрывая рукою глаза от солнца, она безмятежно прогуливается по берегу безо всякого одеяния, кроме шнурка с крестом на шее, вся коричневая, точно загорелая с ног до головы. Такие прогулки Груша предпринимает, чтобы разглядеть, где больше распустилось "белых тьветов", или куда делись утки, которые "ровно быдто спустились неподалёчку", а иногда даже и затем, чтобы убедиться, нет ли где поблизости пастухов или косцов, присутствие которых неприятно барышне. О собственном уединении в таких случаях она не помышляет, - ей решительно всё равно.
Однажды, когда Груша сорвала большой лист водяной нимфы и, заслонившись им от солнца, бойко побежала по берегу безо всякой другой одежды, меня поразило её сходство с краснокожим дикарём, из тех, что изображают обыкновенно на картинках к романам Купера или Майна Рида. Недоставало только пучка перьев на макушке головы, а то было бы полное сходство.
В воде Грушей овладевает буйный восторг. Она плещется, взвизгивает, поминутно выходит на берег и бросается в воду со всего размаха или схватывает пригоршни песка и неистово трёт себя этим песком. Сходство её с краснокожим дикарём продолжает меня поражать.
- Груша, что ты делаешь?
- А песком моюсь, Катерина Ондревна, - говорит Груша совершенно просто и естественно и продолжает растирать себя с таким ожесточением, точно она - самовар, который ей предстоит вычистить.
И затем, вся облепленная песком, красная, буйная, она стремительно бежит в реку, расплёскивая воду во все стороны блестящими брызгами и распугивая стаи рыбок, играющих на солнце.
- Гляньте, гляньте, как я на спинке поплыву! - кричит она с азартом.
- Будет тебе. Вылезай!
- Ещё маленечко! Гляньте, гляньте, как я нырну!
Но едва она вышла из воды, как уже одета и сейчас же принимается собирать дудки или щавель, напевая вполголоса:
Бедный ры-ы-царь, всё стри-и-митца,
И а-ах, к Мальвине ма-ло-до-ой...


VI
Какая-то сердобольная барышня, прожившая три зимы по соседству с Грушиной родной деревней, выучила Грушу читать и писать. Груша, вообще, любит читать, но всего больше правятся ей песенники и сказки. Сборник народных песен, который я ей подарила, занял её необыкновенно. Особенно обрадовалась она, когда нашла там несколько знакомых ей песен.
- Наши самые, деревенские песни! - говорила она, сияя.
Замечательно, что у Груши прекрасный музыкальный слух и память. Всякие мелодии она запоминает удивительно быстро и никогда не фальшивит. Слова ей даются также очень легко, но со словами она обращается безбожно и фразировки в пении не признаёт.
Вспомни, Со-ни-чка, дру-ужо...

раздаётся на дворе во всё горло, затем отворяется дверь, и среди внезапно наступившего молчания звенит посуда, которую Груша расставляет в буфете. Потом опять отворяется дверь, и со двора немедленно доносится продолжение:
?...чик,
Ка-ак люби-лись мы с тобой!.
.

Само собою разумеется, что излюбленное Грушей чтение только укореняет все её бесчисленные суеверия и утверждает её в твёрдой вере во всевозможную чертовщину. Домовой, огненный змей, русалки - для неё живые лица, в существовании которых она нимало не сомневается. Кроме того верит она ещё множеству всяких небылиц, и часто приходится в этом убеждаться.
Например, спит она обыкновенно, засунувши голову под подушку, и во сне кричит благим матом, вскакивает и мечется по своей постели.
- Груша! Зачем ты покрываешь голову одеялом да ещё засовываешь под подушку?
- Так лучше.
- Как лучше, когда ты всю ночь кричишь? Ведь этак ты задохнёшься когда-нибудь.
- Это не уттаво, Катерина Ондревна.
- Как не оттого? Наверно оттого. Ты себя душишь.
- Нет, не уттаво, - упрямо повторяет Груша. - Всё уттаво, что у меня два духа, - прибавляет она, понизив голос, печально.
- Что такое?
- Два духа у меня: один спит, другой кричит. Вот что! А бывает и домовой. Как он начнёт, как начнёт... Уж известно, он всё по ночам ходит. Тятю раз за ноги с лавки стащил.
- Верно очень был пьян, твой тятя.
- Нук что ж, что был пьян! - обижается Груша. - Праздник был, никак Покров. Вот его домовой в те поры с лавки да об пол.
- Не домовой стащил, а сам с лавки пьяный свалился.
- Батюшки, да неужто вы не верите? - спрашивает Груша в изумлении и, помолчав немного, говорит. - Вот опять белые женшыны бывают. Тятя видел.
- Верно тоже пь...
- Тверёзый, Катерина Ондревна, ей-Богу тверёзый! Ещё за водкой только поехал. Солнышко только-только село, заря погасла, а он из кабака-то домой на лошади и едет, водку везёт. Кума мы угощали на Илью. И только вот тятя до колдобины доехал, где скотину поят, а она под кустом и сидит.
- Кто? Скотина?
- Не-ет, белая-то это сама. Сперва тятя подумал - может баба - и закричал громким голосом: "Ты кто, - человек, ай - баба?" А она молчит... Опять он: "Человек ты хрещеный, ай - баба?" А она всё молчит. Тут уж он как хлестнёт лошадь и поскакал. А лес-то как загудёт за им, как загудёт!.. Так у его кажный волос на голове стал. Уж очень испужался!
Те сказки, где она находит своих любезных домовых и "белых женщин", пользуются её особенным доверием.
С наступлением осени, когда ночи становятся длинные и тёмные, а ветер воет в трубах и шумит деревьями, фантазия Груши особенно разыгрывается, и она непременно рассказывает собравшейся прислуге страшные истории про разных беглых каторжников, проживающих будто бы в казённом лесу, около нас, про разбойников и т. д. Сама она верит своим рассказам больше всех.
- Вот и у Старого Стана парень на дорогу выходит, сказывают.
- И пущай его выходит, коли ему на месте не сидится, - говорит повар.
- Так зря, что ли, он выходит? - огрызается Груша. - Грабит, народ убивает - вот что, а не то, чтобы так. Вон намедни кабатчик наш ехал. Так он узнал его. Вышел к ему: "Э, ты, - говорит, - свой. Своих не трону". А это действительно, что из нашей он деревни - Федька Буран, беглый.
- Для чего беглый?
- А так что земли у его нет, роду племени нет. Днём побирается Христа ради, а ночью на дорогу выходит. Совсем бестолковый парень, ни на что не годный. Даже в солдаты и то его не взяли. Сам определился, вольноопределяющий был (- вольноопределяющийся – добровольно пошел в армию. – germiones_muzh.). А теперь грабит.
- Да ты видела?
- Что мне видеть? Люди говорят.
Груша пускается в подробности и так убеждает, не то, чтобы слушателей, но главное слушательниц, в близком соседстве грабителя Федьки Бурана, что горничная и прачка от страха решаются лечь на одной кровати, а под кровать посадить Забияку - всегда грязную, мохнатую дворняжку. Груша сама присоединяется к их компании, но перед отходом ко сну берёт гармонию и старается разогнать всеобщие опасения, отплясывая во всю мочь и припевая с необычайным ухарством:
Шёл я верхом, шёл я низом --
У милашки дом с карнизом!
У милашки огонёк:
Милашка кушает чаёк.
Наливай, мамаша, чай
В золотые чашки;
Иду милую встречать
В шерстяной рубашке...


VII
Груша, вообще, очень мало цивилизовалась, да и грамота привилась к ней поверхностно. Который год проводит она каждое лето в нашем доме, а перемен в ней очень немного. С одной стороны, она всё так же проста и независима, как была - и слава Богу! С другой, почти так же неуклюжа и преисполнена диких понятий как прежде. Она не научилась ни умываться, ни правильнее говорить. "Ничаво" и "уттаво" по-прежнему входят в её лексикон. Она привыкла есть макароны и рубленное мясо, очень полюбила пудинги и кремы, но есть эти вещи не руками и не облизывать тарелки со всех сторон - так и не привыкла. Ужасные накрахмаленные "баски" и огромные кожаные башмаки - единственные признаки её внешней цивилизации. Впрочем, башмаки она бережёт и, если грязно, ходит босиком, напечатлевая следы своих ног по всему дому.
Всего замечательнее то, что пребывание у нас, среди обстановки совершенно другого рода, чем у себя дома, не наводит её ни на какие сравнения или размышления, не поселяет в ней никакого недовольства, не возбуждает никаких стремлений... Проживши у нас четыре месяца, она совершенно просто и спокойно, безо всякого сожаления, оставляет свою светлую комнату, постель, обильную пищу и сравнительно лёгкую работу и возвращается домой - в душную чёрную избу, где приходится скудно и скверно есть и сидеть чуть не полгода взаперти, а остальное время работать не шутя. Груша любит свою семью и свою родную деревню; к нам она тоже привязана, и никаких больше соображений у неё нет. Весной она радуется нашему приезду, осенью она не без удовольствия возвращается домой.
- Ну вот, Груша, осень на дворе. Скоро мы уедем.
- Дай Бог, в час добрый, Катерина Ондревна!
- Стало быть, ты теперь домой вернёшься?
- Домой.
- Много дела теперь будет?
- Да что дела! Молотить - без меня убмолотили. Вот рожь только подсевать на муку. А потом картошку рыть станем, лён трепать на пряжу. Зимой мы с мамой пряжу прядём, холсты делаем. Зимой-то больше что ж делать? В избе духота, ночь... Мужики, те почитай все зиму спят: кто на лавках, кто на печи. Дедушка на всю зиму на печку заберётся, уйдёт.
- А ты что?
- Я-то? Да вот прясть да холсты ткать с мамой. Концы вышивать к полотенцам. Ещё-то что ж?.. На воле-то не пройдёшь. Небось, снег засыпет, что и пути-дороги не сыщешь. К реке проехать за водой, и то с лошадью раз пяток провалишься. Всё в избе и сидишь али бы на завалинке. Опять же темно скоро, спать рано ложимся - финогену (т. е. фотогену, керосину) не напасёшься.
- Скучно ведь, Груша?
- Как не скучно! А другой раз ничего. В избу набьёмся, девки все вместе, сами прядём, а сами сказки сказываем, песни поём. Тут нас не разогнать - тако веселье.
При этом воспоминании лицо Груши распускается в улыбку, а песня так и просится у неё на волю; я прекращаю разговор и ухожу, тем более, что Грушу уже зовут отовсюду.
- Груша-а, а Груша! Поди, погляди, который час.
- Оглохла ты, что ли, Уграфена? Который раз тебя спрашиваю, ты куда веник-то запропастила?
- Груняшка, барыня кличет жаровню разводить!
- Груша, ступай, надёргай моркови. Живей!
С минуту Груша стоит в нерешимости, как бы недоумевая, на какой призыв следует ей откликнуться. Затем она вдруг стремительно срывается с места и несётся через двор. По всей вероятности, она положила прежде всего надёргать моркови, ибо через минуту с огорода доносится звонкая песня:
"Ты, милашка, белый свет,
Сшей к Миколе (- ко дню Николы Угодника. - germiones_muzh.) мне кисет".
Пришёл вечер, делать неча,
Начала кисетик шить...


ЕКАТЕРИНА КРАСНОВА (1855 – 1892. поэтесса, детская писательница и переводчица. тетка Блока)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments