germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ГУСТАВ МАЙРИНК

ЭКСПОНАТ

двое приятелей, сдвинув головы, сидели у углового окна в кафе Радецкого. (- это Прага – еще в Австро-Венгрской империи. – germiones_muzh.)
— Все в порядке. Сегодня, во второй половине дня, он уехал в Берлин — вместе со своим слугой. В доме — никого; я только что оттуда, проверил все сам.
— Значит, уловка с телеграммой удалась?!
— В этом я нисколько не сомневался: имя Фабио Марини действует на перса как магнит.
— И тем не менее странно: ведь он прожил с ним вместе не один год — до самой смерти итальянца, ну что он может узнать еще нового в Берлине?
— Не скажи! Несомненно, профессор Марини еще многое держал от него в секрете; это он сам как-то случайно обронил в разговоре — года полтора назад, когда наш добрый Аксель был еще среди нас.
— Так. значит, во всех этих слухах о таинственном методе препарирования, разработанном Фабио Марини, действительно есть что-то реальное? Ты в самом деле в это веришь, Синклер?
— О какой «вере» может быть речь, когда я своими собственными глазами видел во Флоренции один из препарированных Марини детских трупиков. Любой бы присягнул, что ребенок просто спит: ни малейшего намека на окоченение, ни морщинок, ни складок — мало того, на его лице был здоровый розовый румянец.
— Гм. Ты думаешь, этот перс мог убить Акселя и…
— Этого я не знаю, Отакар, но все, что касается судьбы Акселя, мы должны выяснить до конца — это долг нашей совести. А если то был яд, если его отравили и он теперь спит каким-нибудь летаргическим сном?! Боже, как я тогда уговаривал врачей анатомического института, как умолял их сделать еще одну — только одну! — попытку реанимации!.. Ну что вы, собственно, хотите, звучало в ответ, этот человек мертв, никаких сомнений, и дальнейшее медицинское вмешательство невозможно без особого разрешения доктора Дараша-Кога. И они предъявили мне контракт, в котором черным по белому значилось, что тело Акселя после его смерти поступает в полное распоряжение подателя сего документа, за что вышеупомянутому Акселю выплачивается сумма в 500 флоринов и прилагается расписка в получении.
— Нет, какая мерзость — и подобные сделки в наш век имеют силу закона! Стоит мне только подумать об этом — и меня охватывает неописуемая ярость. Бедный Аксель! Если бы он знал, что этот контракт попадает в руки перса, его заклятого врага! Он всегда думал, что анатомический институт сам…
— И адвокат ничего не может сделать?
— Все напрасно. Не помогло даже свидетельство старой молочницы, которая видела, как однажды утром Дараш-Ког в своем саду проклинал Акселя до тех пор, пока у него в пароксизме не выступила пена на губах… Конечно, если бы Дараш-Ког не был medicinae doctor, европейским светилом… Да что тут говорить — ты идешь или нет? Решай, Отакар!
— Конечно, я хочу пойти — но подумай, если нас застигнут как взломщиков! В научных кругах у перса безукоризненная репутация! Одна только ссылка на какие-то подозрения, видит Бог, вряд ли сможет послужить оправданием. Не обижайся, но ведь не исключено, что голос Акселя тебе просто послышался. Синклер, пожалуйста, не нервничай — расскажи лучше еще раз, как это все произошло. Может, ты был тогда слишком возбужден?
— Абсолютно! Я бродил по Градчанам, любовался капеллой Св. Вацлава и Собором Св. Вита. Эта фантастическая готика с ее скульптурами, словно отлитыми из запекшейся крови! (- Старая Прага – жемчужина средневековой готики. – germiones_muzh.) Сколько бы я ни смотрел на нее, она не перестает волновать мою душу. А «Башня голода» и переулок Алхимиков (- Злата уличка XVI века, где император Рудольф II селил своих алхимиков. - germiones_muzh.)!
Потом, спускаясь по Старой замковой лестнице, я невольно остановился, так как маленькая дверь в стене, ведущая к дому Дараша-Кога, была открыта. И в то же мгновение я услышал совершенно отчетливо — из его окна, в этом нет никаких сомнений — голос; я могу чем угодно поклясться: это был голос Акселя. Он кричал: «Раз — два — три — четыре!..»
О Боже, мне бы тогда сразу ворваться в дом! Но прежде чем я успел опомниться, слуга-турок захлопнул дверь. Повторяю, мы должны осмотреть дом! Мы должны! А что, если Аксель действительно еще жив?! Уверяю тебя, с нами ничего не случится. Ну скажи, кто ходит по ночам по Старой замковой лестнице?! И потом, ты глазам своим не поверишь, как я ловко теперь справляюсь с защелками замков.

* * *
Обсуждая план, приятели до темноты проходили по улицам. Затем перелезли через стену и оказались перед старинным домом, принадлежавшим персу.
Одинокое строение — других на склоне Фюрстенбергского парка не было — подобно мертвому стражу жалось к боковой стене поросшей травой замковой лестницы.
— В этом парке и в этих вязах есть что-то жуткое, — прошептал Отакар Донал, — ты только посмотри, как зловеще вырисовывается хищный профиль Градчан на фоне неба. И эти освещенные бойницы Града! Поистине, странные ветры веют здесь, на Малой Стране! Как будто все живое, страшась затаившейся смерти, ушло глубоко в землю. У тебя никогда не возникало чувства, что в один прекрасный день этот призрачный образ вдруг растворится как видение, fata morgana, что вся спящая, съежившаяся здесь жизнь пробудится каким-то апокалиптическим зверем для чего-то нового и ужасного?! Смотри, там, внизу, белые дорожки из гальки — как вены…
— Ладно, пойдем, — торопил Синклер, — у меня и так колени подгибаются; сюда — возьми у меня план дома…
Дверь легко открылась, и оба оказались на кирпичной лестнице; смотревшее в круглые окна темное звездное небо едва-едва освещало ступени.
— Не зажигай, свет могут заметить снизу — из садового домика (- там сторож, конечно. – germiones_muzh.). Слышишь, Отакар! Держись за меня…
— Осторожней, здесь сломана ступенька… Дверь в коридор открыта… сюда, сюда — левее.
Они стояли в какой-то комнате.
— Только не шуми так!
— Это не я: двери сами захлопываются.
— Придется включить свет. Боюсь что-нибудь опрокинуть, кругом столько стульев.
В это мгновение на стене сверкнула синяя искра и послышался чей-то вздох. Или это был не вздох?
Тихий скрежет, как будто кто-то скрипел зубами, проникал, казалось, из-под пола, из всех щелей и стыков комнаты.
На секунду снова мертвая тишина. Потом, медленно и громко, хриплый голос начал считать: «Раз — два — три…»
Отакар Донал вскрикнул и, как безумный, стал чиркать спичками, которые ломались, так как его руки ходили ходуном. Наконец — свет. Свет! Приятели смотрели друг другу в белые, как мел, лица: «Аксель!»
— …че-е-етыре — пять — шеесссть — се-е-емь…
— Зажги свечу! Быстро, быстро!
— …восемь — девять — де-е-есять — одиннадцать…
В стене было углубление, что-то вроде ниши, в его потолке торчал медный прут, на котором висела белокурая человеческая голова. Прут проникал в самую середину теменного бугра…
Шея была замотана шелковым платком, из-под него виднелись два красноватых легких с трахеями и бронхами. Внутри ритмично пульсировало сердце, обмотанное золотой проволокой проводов, тянувшихся по полу к небольшому электрическому аппарату. По туго наполненным артериям кровь из двух тонкошеих сосудов поступала вверх.
Отакар Донал укрепил свечу на маленьком подсвечнике и, чтобы не упасть, вцепился в руку своего друга.
Это была голова Акселя, с красными губами и здоровым, розовым румянцем на лице. Широко раскрытые глаза с каким-то жутким выражением неподвижно смотрели на увеличительное стекло, укрепленное на противоположной стене, которая была украшена туркменским и киргизским оружием и коврами. Причудливые узоры восточных орнаментов.
Множество препарированных змей и обезьян в странных, неестественных позах. лежало в комнате вперемешку с книгами.
На стоящем в стороне столике в стеклянной ванне, наполненной синеватой жидкостью, плавал человеческий желудок.
Гипсовый бюст Фабио Марини серьезно взирал с постамента.
Друзья утратили дар речи: как под гипнозом, они не могли отвести глаз от сердца этих кошмарных человеческих часов, которое билось, как живое.
— Ради Бога — прочь отсюда — я теряю сознание. Будь проклято это персидское чудовище!
Они повернулись к дверям. И тут снова жуткий скрежет — это инфернальный экспонат скрипел зубами!
Потом сверкнули две синие искры и увеличительное стекло отразило их в мертвые зрачки.
Рот открылся — неуклюже высунулся язык — изогнулся за передние зубы — и захрипело: «Чет-ве-ррр-ть».
Рот закрылся, и лицо снова застыло, глядя прямо перед собой.
— Кошмар!! Мозг функционирует — живет!.. Прочь — прочь отсюда… на воздух! Свеча — захвати свечу, Синклер!
— Ну, открывай же, ради Бога, — почему ты не открываешь?
— Не могу, там — там… смотри!
Вместо ручки в дверь была вделана человеческая кисть; белые пальцы трупа — на безымянном тускло блеснуло знакомое кольцо — вцепившись в пустоту, окоченели в последней судороге.
— Вот, вот возьми платок! Что ты боишься — ведь это рука нашего Акселя!
Они снова стояли у входа и оторопело смотрели на дверь, которая медленно и как-то задумчиво закрылась на защелку.
Укрепленная на ней черная стеклянная табличка гласила:
Доктор Мохаммед Дараш-Ког
анатом
Пламя свечи беспокойно металось: ветер гулял по кирпичной лестнице.
Покачнувшись, Отакар прислонился к стене и со стоном опустился на колени.
— Смотри! Там… — и он указал на то, что казалось шнуром колокольчика.
Синклер поднес свечу ближе и тут же с криком отпрянул назад; свеча упала и погасла…
Жестяной подсвечник с грохотом катился по ступенькам вниз.
Как безумные, с волосами, вставшими дыбом, мчались они, жадно хватая воздух, по ночной Старой замковой лестнице.
— Персидский сатана… Персидский сатана!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments