germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Category:

ЛОВЫ НА СУЛЕ (X век, южный рубеж Киевского княжества). II серия из двух

3
…но в тот день никуда не поехали: Гурята захмелел будто до беспамятства, спал, уронив лохматую голову в лужу на столе, только мычал, когда трясли.
Нечего делать: сердитый Владимир пошел со Слудой на вал посмотреть работы, а потом и сам завалился в сено на телегу.
Как только он заснул, Гурята, пошатываясь, вылез во двор, посидел на пороге на сквознячке и послал за Вилюем - начальником конной разведки торчинов.
Скуластый, дочерна сожженный полынным ветром Вилюй подошел, криво шагая, уставился насмешливыми щелочками, белозубо оскалился.
- Чего не видал? - грозно и совсем трезво спросил Гурята. - Возьми всех своих - где вы стоите, за Черным яром? - и обыщи степь. На полдня на восход, на полдня на полдень. Понял? - Вилюй перестал скалиться. - Два дыма пустите, если что, как уговорено. Ступай!
Потом Гурята позвал своего кречатника Борича, долго расспрашивал, где и в каких плавнях выводки гуще, хорош ли брод выше Воиня, нет ли там звериных или человечьих следов.
- Да вели бабам и девкам, чтоб на заре до ветру не вылазили, нашу бы потеху не портили! - приказал сурово напоследок.
Из-за дернового погреба вышел Ивор, который следил, как закатывали туда бочки. Гурята поманил его.
- Иворушка, добрый же у вас хмель! Налейкось мне ишо ентову! А?
Ивор удивился: только вроде лежал без памяти, а сейчас ни в одном глазу.
Вечером позвали с посаду баб да девок, и они пели жалобно под гудок, кружились лениво по траве. Но Владимир почти не смотрел - думал о чем-то. Гурята в лучшем своем платье винного цвета сидел на колоде справа от князя, ковырял серебро на поясе. Он тоже не слушал плясиц. Владимир покосился на него, и Гурята понял:
- Надо б о ловах потолковать, - сказал он значительно. Двор опустел. По стене бродила стража. Душно, пыльно дотлевала заря за кровлями. В клети у Гуряты было тесно: шел большой совет. Главный ловчий княжеский - Куный сердито слушал Борича - гурятинского кречатника. Слуда сидел набычившись: он до конца был против этой потехи, опасной при малолюдстве, и слухах о печенегах.
Трещала лучина в светце, поблескивали глаза, зубы, камни в пряжке Владимира. Борич роговыми ногтями царапал-расправлял берестяной свиток с рисунком рек и троп, взял спицу, стал объяснять:
- Вот Днепр, вот Сула, а вот отсюда пойма кончается и пошла степь - там делать нечего.
Все нагнулись над берестой, слушали, один Куный презрительно уставился в угол.
- Вам здесь видней, - сказал он недовольно, пряча зависть. - Если б на зверя, на тура, к примеру, то я бы знал ... А соколиный бой дело нехитрое ...
- Туры здесь не бродят, а по Днепру супротив нашего устья бродят, - сказал толстый курчавый Борич и почесал шею.
- Может, на туров? - привстал Владимир. Гурята замотал длинной башкой:
- Людей, князь, мало, загон надо большой на туров-то.
- Людей! Людей!
И они опять громко заспорили, только Слуда молчал, прислушивался к чему-то и вдруг поднял ладонь:
- Тихо!
Стало слышно, как кого-то окликает со стены стража, потом по двору простучали копыта, кто-то спрыгнул с седла, и в подклеть, пригнувшись, шагнул Вилюй. Поправили огонь, серо-пыльное лицо Вилюя заблестело дорожками пота, пылью забило даже кольца его кольчуги. Он стащил шапку, резко запахло лошадью, сыромятью сбруи.
- Ну? - спросил Гурята.
- Все смотрели, коней загнали, печенега видели, - быстро, блестя зубами, заговорил торчин. - Многа не многа - столько будет! - и он растопырил пальцы.
- Догоняли?
- Зачем догоняли? Наша их смотрела, они наша не видели, - объяснил Вилюй. - Моя думай - Белдюза род кочует книзу, корм ищет.
Лучина пыхнула, отвалился уголек, шипя, загас в кадке с водой. Все смотрели, как истончается серый дымок.
- Нельзя ехать, - пробасил Слуда в наступившей тиumне. Владимир повел плечом, синие глаза покосидись капризно.
- Пора спать, - сказал он тихо, властно. - До зари надо до брода добраться.

4
Задолго до света, как всегда перед охотой, Владимир внезапно проснулся, точно его окликнули. В голове было чисто, пусто, в сильном теле - радостное нетерпение. Белело лунным квадратиком оконце под потолком, неживой свет пересекал Ивора, спящего на кошме у порога. Гуряты не было. Владимир спустил ноги на земляной пол, босиком неслышно вышел во двор. За черным углом сруба ослепило ледяным огромным диском, застыли железные шишки бурьяна, тишина журчала невидимым родником, бормотала колдовским голосом:
…пойду я во чисто поле, во чистом поле – млад месяц,
от млад месяца - млад молодец;
сидит на вороном коне - по колена ноги в золоте,
по локоть руки - в чистом серебре...

Владимиру стало зябко: он не узнавал ни места, ни голоса.
…Сечет мясо молодец булатным ножом
и бросает на мой волок (- путь. – germiones_muzh.).
Гой еси, рыси, росомахи да седые волки!
Сбегайтесь на мой волок, на мой путик, на мою отраву –
днем по солнцу, а ночью - по месяцу.

Владимир пересилился, шагнул и, боясь увидеть страшное, глянул из-за угла: чьи-то обнаженные длинные руки поднимали к луне стальной отточенный нож, шептала-пришептывала запрокинутая лохматая голова. Это Гурята творил заговор на удачный лов.

Еще в полутьме ранней перебрели вброд Сулу выше городища. Быстрая вода толкала в бок фыркающих коней, скрежетали копыта по кремнистому щебню. Вилюй с торчинами обогнал на рысях, с ходу, подымая брызги, взял брод, растворился на степном берегу. Ботальщики и кричане медленно растягивались по топкой пойме, а князь с ловцами и соколятниками взъехал на изволок на чистое место и встал, ожидая восхода. Говорить было нельзя, только слушать.
В пойме на озерцах и протоках просыпалась жизнь: крякала, ухала, полоскалась в утиных наволоках. Низко, над самой головой, прошла стая чирков, развернулась, замелькала крыльями на просвете. Наконец, восток напился розовой мглы, поджег высокую легкую пряжу и из-за кромки степей брызнуло чистым светом. Враз зарябили шитье плащей, наборные сбруи, на пойменном лугу расцвели алые и васильковые пятна и от реки крепко, раскатисто щелкнул первый бич загона. И тотчас застучали вразнобой вощаги по бубнам. Сокольничий стащил шапку.
- Время ли, князь, образу и чину быти? - важно спросил он Владимира.
- Время! Давай! - крикнул Владимир и тяжело задышал: учащая бело-серые взмахи, из камышей подымалась гусиная стая.
Сокольничий посадил ему на рукавицу белого кречета, снял лазоревый клобучёк. Угрюмо, бесстрашно глянул пронзительный глаз, горбоносая голова ушла в плечи, застыла, прицелилась. Владимир поднял руку с кречетом повыше, почувствовал, как сквозь кожу рукавицы плотнее охватили ее сильные когти. «Пускааай!» - кричал где-то впереди радостный голос Гуряты, но он уже ничего не видел и не слышал: кречет его забирал по спирали все выше и выше за уходившей стаей; ватага ловчих и отроков, гремя и гикая, кинулась вслед. Владимир скакал, не выпуская кречета из глаз, не разбирая дороги. Черное пятнышко застыло на краю перламутровой тучки под которую уходили гуси, потом сдвинулось, упало саблей и разбило стаю. Видно было, как закружился вниз перьевой ком. «Бей, бей!» - шептал Владимир, нахлестывая коня к тому месту, где гусь увалился в камыши. На кочке белело изнанкой его откинутое крыло, а на серой груди, угрожая немигающим глазом, сидел застывший кречет. Владимир спрыгнул сходу, подошел, шлепая по мочажине, счастливо засмеялся. Сзади подъехал Ивор - он один не отстал, - тоже спешился. Так они стояли и любовались на кречета. Стена камыша закрывала их с головой.
- С полем (- с первой добычей. - germiones_muzh.), князь, - сказал Ивор. - Ишь какой гусак - матерый! Жалко и отнимать, да напускать надо... Постой, это чей сапсан? Не Гурятин?
Задрав головы, они смотрели, как сломалась в полете цапля, оправилась, чаще замахала, и опять пчелой завис над нею чей-то сокол. Глухо доносило бубны от реки.
- Далеко заскакали, где ж Слуда? Мой-то конь весь в мыле...
- Смотри, смотри - бьет! Нет - мимо!
- А вон второй, ишь соколенок! Есть! Готово!
Прошумели напуганные утки, Владимир проводил их взглядом. Размаривало травяной гнилью, стрекоза села на стебель, трепеща слюдяными крыльями. Ивор пучком травы стал было обтирать коня, но тот не давался, косился на что-то, стриг ушами и вдруг прянул, вырвал повод, взвился, ломая камыш. «Стой!» - крикнул Ивор, а Владимир увидел вепря. Седой хряк, потревоженный шумом, бросился на крик напролом. На миг меж раздавшихся камышей мелькнули горбатая щетина, желтозубое распахнутое рыло. Ивор стоял у вепря на пути, уронив руки (- какой страшный лошара! – germiones_muzh.). Вепрь сбил его в грязь, развернулся круто и встал, ощерясь. Владимир ахнул, выдернул меч, не думая, подбежал. Очень близко видел он прижатый хрящ уха, злой глаз под выгоревшими ресницами. Вепрь кинулся, он увернулся, подставил меч, почувствовал рукой, как острие прорвало шкуру, уперся, рванул и еще раз ударил по споткнувшемуся зверю, метясь за ухо. Вепрь взвизгнул, ткнулся, взрывая рылом болото. В ноздри ударило свежей кровью, свиным калом, стало слышно собственное рваное дыхание. Последняя судорога, стекленеющий глаз... все.
Владимир встал с колена, смахнул пот, шагнул к Ивору. Отрок сидел среди поломанных стеблей, смугло-бледный, обморочный. На бедре по полотну плавилось кровавое пятно. Владимир потряс его, позвал:
- Ивор! Ивор! - стучало в ушах знойной тишиной. - Куда он тебя, Ивор?
Сквозь камыш пробивались всадники, спрыгивали, окружали. Кто-то поднял меч Владимира, отер, вложил ему в ножны. Но он ничего не замечал, кроме чьих-то рук, которые ловко вспарывали платье на Иворе, обнажили белую дрожь кожи. На бедре кровянилась-припухала царапина.
- До свадьбы заживет! - сказал чей-то знакомый беспечный голос, и все засмеялись. Вепрь только зацепил Ивора, выбил дух с ходу, опрокинул. Отрока облили водой, глаза его осмыслились, отыскали кого-то, нашли.
- Ничего, князь, - сказал он, силясь улыбнуться. Владимир хотел пошутить, но горло сжало, и он только обнял юношу, прижал, оттолкнул.
- Kоня поймали? - спросил он, стараясь говорить равнодушно (- застремался-таки. - Не сразу отпускает… - germiones_muzh.).
- Поймали, - ответил сокольничий. Он легонько оглаживал сидящего на рукавице кречета, а тот недовольно сипел, разевал хищный клюв, боком косился вверх, в синеву. Из камыша вытащили за ноги вепря, растянули на припеке. В сморщенных ноздрях запеклась грязь, белобрысый глаз был навсегда мертв. Куный - княжеский ловчий встал на колени, деловито ощупал колотую рану.
- До жилы достало, - сказал он одобрительно. - А чуток в сторону - он бы запорол. Секач!
Владимир скупо кивнул. Ему хотелось всем им рассказать про свист крыльев, про топот вепря, про блик на стали, от которого на крохотный миг Ивор стал любимей сына. (- у Владимира уже было неменьше пяти сыновей от разных жен и наложниц. И он по молодости, верно, на них еще и вниманья не обратил. - germiones_muzh.) Но ничего этого сказать было нельзя. Он только глубже задышал, прищурился: утро еще свежо поблескивало в озерцах, дымилось каплями в тени ивняка, а синь в зените уже прогревалась, густела сонно.
Подъехал Слуда с охраной, из-под кованого налобья молча перебегал зрачками - стараясь понять, потом уперся в князя, начал чугунно багроветь: Владимир закатывал мокрый от кабаньей крови рукав.
- Прости, князь, - глухо выговорил Слуда и потупился. - Прозевали было твою голову ... - И старый новгородец закашлялся. Владимир засмеялся нарочито громко.
- Не мою, а вепря. Чего встали? - крикнул он. - Полеванье не ждет, напускайте, добывайте! - И первым поскакал вверх по Суле, где в речных зарослях ныряли алые шапки Гурятиных кречатников.

5
Солнце поднялось уже вполдерева, когда они наохотились досыта. От сырой поймы парило травяным томлением, вылуженное небо припекало затылок и шею. Они шагом ехали по твердому закраю низины, где кончалась свежесть и справа душно дышала степь.
- Глянь-ка! - крикнул кто-то.
На юге - над ковыльной зыбью колебались, чернея, два тонких дыма. Слуда пробурчал что-то, и воины вздели закинутые за спину щиты, поправились, сьехались плотнее. Остановились, всматриваясь в степь. Оттуда с увала все ближе катился серый клубочек пыли, вот из него вырвался всадник, тускло вспыхнула булатная искра.
- С дозора недобрые вести, - сказал Слуда. - Скачи, князь, к броду.
- Погоди. Смотри: машут.
Отряд копий в десять выскочил из ложбины, сразу стало сльшно бешеную дробь копыт. Передний махал желтым значком.
- Вилюй это, - сказал кто-то сзади.
Дружина спокойно ждала, сомкнув щиты. Отряд торчинов сдерживал, сбивал на рысь. Вилюй осадил круто, вздернул коня на дыбы. Два торчина стащили с седла печенега, обмотанного арканами, поставили перед князем.
- Языка лови, лови и поймай, - гордо сказал Вилюй. - А ну, говори давай! - И он хлестнул пленного плетью.
Но печенег, поджарый, сутулый, даже не вздрогнул. Тускло, темно косили куда-то его глаза, на худой шее спеклась кровяная пыль. Исподлобья мимо всех смотрел он в степи, ждал, когда острый удар отсечет голову и, хлынув, вырвется душа, чтобы лететь к родным вежам. Как тот беркут, до того высокий, что никто, кроме него, его не видит. Беркут застыл в невозможной тишине зенита, все застыло, печенег ждал, короткие ноздри его жадно втягивали запах горячей полыни, песка, лошадиного пота.
Владимир с любопытством рассматривал его одежду, обшитую медными бляшками, плоский нос, узкую, свалявшуюся бороду.
- Ты какого рода? - медленно, подбирая печенежские слова, спросил Слуда. Печенег не взглянул и не ответил.
- Белдюзова рода он, - сказал Вилюй. - Мы их сразу понимай. - Он показал плетью на орнамент из бляшек. - С этим родом ваш Варяжко Ярополков кочует, сильно злой на вас Варяжко! - И он покосился на Владимира. Слуда сдвинул меч под руку, бесстрастно придвинулся к пленному, но Владимир медлил. «Варяжко мстит за Ярополка - и он прав, печенег молчит - и он прав, я казню за молчание - я тоже прав. Где же правда?» (- чего захотел! - Жирный будешь:). – germiones_muzh.)
- Развяжите его, - кивнул Владимир. Вилюй оскалился удивленно, но перегнулся с коня, полоснул ножом по арканам. Печенег отшатнулся, закрыл глаза, открыл, пошевелил синими пальцами.
- Скажи ему, что я его отпускаю. Пусть идет Белдюз под мою руку, как Илдей, и получит от нас защиту. А Варяжке скажи, что за Ярополка не его дело мстить - это дело моего рода, и оно кончено. Пусть вернется - я тоже Святославич, помиримся.
Печенег долго не мог ничего понять, потом мелкий пот выступил у него над верхней губой, и он глянул на Владимира осмысленно и остро.
- Верните ему коня и бронь.
Вилюй бросил на землю расшитый саадак с оперенными стрелами, трехгранный короткий меч. А шлем - круглый, тонкостенный - показал князю, царапнул свежую вмятину.
- Это моя делай! - сказал он и, с трудом скрывая досаду, бросил шлем тоже.
Все стояли и смотрели, как медленно отъезжает печенег, еще не веря, ожидая стрелы в спину, а потом взвизгнул и махнул вскачь. Слуда засмеялся, будто закашлялся от рыбьей кости. Владимир впервые услышал, как он смеется.
- Ну, княже, мудр ты, как бабка твоя Ольга, - сказал Слуда.
Все дальше убегал пылевой клубок в степное марево. Потом пропал, и только беркут долго еще следил с высотных кругов за маленьким всадником, который гнал и гнал, но будто стоял на месте.

Гурята со своими людьми догнал их только у самого брода. Ехали не спеша, вольно. На рукавицах торчком сидели сытые соколы в лазоревых и ястреба в гранатовых клобучках; ласково позванивали колокольца на путах, искрилось шитье на цветных перевязях. Сокольники везли связки притороченных уток, гусей и одного лебедя, а во вьючных тороках в поводу - освежеванную кабанятину.
Владимир ехал передом, расслабив лицо, полузакрыв глаза - никто сейчас его не видел. Он ехал бы так всю жизнь. В себе, в глубине, всплывали за плеском песни жаркие камыши, стрекозы, следы кабана, взмах кречета, огромные просторы степного неба.
Кое-где в зелени лозин желтел узкий лист - первый знак осени.

НИКОЛАЙ ПЛОТНИКОВ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments