November 13th, 2021

из цикла ГОСУДАРЕВЫ ХОББИ

царь Феодор Иоаннович Блаженный любил звонить в колокола. Для того слабый здоровьем (даж двигался неловко) царь сам всходил по крутым винтовым лестницам на высоченные колокольни московских соборов - и благовестил... Над ним смеялись. А я скажу, что это хорошее увлечение: себе физкультура - и людям радость. Колокольный звон выступает как генератор энергии в ультразвуковом диапазоне, разрушая болезнетворную среду - это подтвердила даж наша осторожная наука. Феодор растворялся в звонах: они начинались в руках, и ширясь плыли на вёрсты над Русью. Царь считал это государственным делом; уделял большое внимание подбору пономарей, и во время заседания Боярской думы мог вызвать к себе специалиста из знаменитого своими благовестами Андроньева монастыря. - Для создания нужной атмосферы:)

РОБИНЗОН В РУССКОМ ЛЕСУ (1820-е). - XII серия

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Мы продолжаем улучшать свое хозяйство
вообще лето было для нас временем постоянной и спешной работы и весьма полезных и интересных открытий, изобретений и наблюдений. Работа, правда, утомляла нас, но все-таки шла легче и успешнее, чем в прошлом году, потому что мы оба выросли, окрепли и путем опыта и частых упражнений достигали некоторого навыка и сноровки. Кроме того, мы освоились с лесом и его обитателями, поняли, что если, с одной стороны, у нас было много врагов и нужд, то, с другой, стоило только хорошенько призадуматься и повнимательнее присмотреться к окружающей природе, чтобы в ней же найти средство спастись от одних и удовлетворить другие.
Я уже говорил, что прошлогодние огородные посевы наши были очень малы, и мы решили увеличить их. Я не знал, как собрать семена с капусты, свеклы, моркови, репы и редьки. Раньше я не задумывался, откуда берутся семена. Я спросил об этом Васю. Ему, видимо, льстила возможность поучать меня, которого он, до нашего переселения в лес, считал чуть ли не самым сведущим человеком на свете.
— Дивно это мне, Сергей Александрович, важно заговорил он, — ведь сколько вас, господ, учат! Вы и читать, и писать знаете, и по немецкому, и по французскому понимаете и про всякого китайца расскажете, как по писаному, а не знаете, как от капусты семена идут. А отчего? Оттого, что нет у вас привычки присмотреться, как кто и что делает, как что растет. Знать, все на книжку, да на чужой ум полагаетесь! Книжка дело хорошее, кто ж об этом говорит, а если около нее и свой глаз, да своя смекалка не дремлют, так выйдет гораздо лучше. Ведь жили мы с вами в одном селе. Огородник мой дядя родной, я весной от него не отходил, да и осенью возле вертелся, вот теперь и знаю, где у капусты семена. А вы, бывало, придете, только гороху да огурцов нарвете, да меду попросите, а на то, что он делает, и не посмотрите.
Я был очень сконфужен хотя и внезапной, но весьма справедливой нотацией Васи и сильно покраснел. Он заметил это, и ему, вероятно, стало жаль меня.
Вася объяснил мне, что капуста за один год не даст семян. Для того, чтобы получить их, следует выбрать лучший кочан, тщательно ухаживать за ним и осенью, до начала морозов, не срезать его, как обыкновенно делают со всеми остальными: а выкопать с корнем, пересадить в ящик с землею и на зиму поставить в теплое место. Весной такие кочаны опять высаживают на гряды и оставляют там до осени. Кочан пустит высокие побеги, вовсе не похожие на капустные листы, а осенью на них окажутся семена. Сеют их не прямо на грядах, а самой ранней весной сажают семена в ящики с землей. Там они прорастают, и только когда станет совершенно тепло, их пересаживают на гряды.
Прошлой осенью мы так и поступили, а теперь снова высадили несколько кочанов обратно на гряды. Зная, что через год у нас будут уже свои семена, мы решили затратить на посев все оставшиеся у нас, для этого необходимо было увеличить число гряд.
Опять пришлось возить черную землю от озера на себе. Эта работа была гораздо скучнее и утомительнее всех остальных. Мы исполняли ее очень неохотно. Наконец, однажды, сильно утомясь тащить тележку с землею на гору, мы остановились отдохнуть.
— Это просто несносно! — воскликнул Вася. — Я готов делать, что хочешь, только не работать по-лошадиному! Этот год я уж, так и быть, доработаю, а на будущий заведу такую лошадь, на какой давно никто не ездил.
— Это какую же? — спросил я насмешливо и печально, — локомотив сделаешь или дикого волка впряжешь?
— Нет, не волка, а лося, — ответил Вася задорно. — Мне рассказывал отец, что у вашего прадедушки был ручной лось, и его впрягали в сани.
— Будто ты, Вася, посмел бы сесть на впряженного лося? Да и, наконец, чем мы его будем кормить зимою и чем впрягать, — ведь у нас нет ни хомута, ни веревок.
— Было бы кого кормить и впрягать, а чем — найдется, — ответил он коротко и опять повез тележку на гору.
На огороде мы проработали недели две. В один из дней нам было как-то особенно жарко и беспрестанно хотелось пить, поэтому мы принесли на огород котелок с водою и кружку. Я начал пить и нашел, что вода не особенно вкусна. Мне очень взгрустнулось о домашнем квасе.
— Хорошо бы выпить теперь квасу, Вася! — сказал я.
— Нет муки, нет и квасу, а питье устроить теперь очень легко, — ответил он, — надо затеять соковицу.
Я даже хлопнул себя по лбу: как это до сих пор мне не пришла на память моя любимая весенняя забава!
Я побежал домой, захватил три глубоких глиняных чашки, небольшую тряпочку, три лучинки, топор и спустился к озеру. Выбрав не особенно молодые березы, я сделал в стволах довольно глубокие косые надрубы, вколотил в них по лучинке, вырезал ножом из тряпочки треугольники и развесил их так, что основания треугольников приходились на концы лучинок, а вершины свешивались над серединами чашек. Скоро в надрубах показались крупные капли сока. Они сбегали по наклонной плоскости лучинок, впитывались в треугольные тряпочки и с их угла капали в чашки. Через несколько часов у нас было очень вкусное, прохладное и сладкое питье.
Окончив с огородом, мы опять принялись за ров. Одна треть его была уже готова. Блок наш вращался довольно трудно и с сильным скрипом, который уже перестал так нравиться Васе, потому что, вместе с этим звуком перетиралась ось его изобретения. Мы пробовали смазывать ось лосиным салом, но это представляло для нас слишком чувствительный расход, да и сало скоро стиралось. Наконец однажды, когда я тянул корзину с землей, ось переломилась, корзина полетела обратно в ров, а я повалился на спину.
— Не одна беда, так другая! — кричал Вася, вылезая из ямы. — Нет! Видно, хочешь-не хочешь, а придется гнать деготь. Пока вы чините машину, я его сделаю…
Приготовив два больших котла, он сделал из глины круг с дыркой посередине и обжег его. Затем вырыл яму, вставил в нее один из котлов и накрыл глиняным кругом с дыркой. Другой котел он крепко набил до краев берестой и осторожно поставил его вверх дном на глиняный круг. Чтобы в котел не попадал воздух, он замазал щели глиной. Вася обложил котлы хворостом, прибавил туда несколько поленьев дров и зажег. Огонь он поддерживал целые сутки. Потом потушил его, дал остыть котлам, отбил глиняную обмазку и открыл их. В нижнем оказался отличный деготь, и Вася остался совершенно доволен.
Все эти хлопоты заняли четверо суток. Я давно уже окончил свою починку, и, так как Вася не хотел приниматься за ров, пока не смажет ось дегтем, то, чтобы не терять времени, спускался каждый день к озеру, рубил липы и снимал с них кору. Мне очень не нравилось, что кора, как только я снимал ее с дерева, свертывалась в трубки: я пытался подложить их под гнет из досок и камней, но тогда некоторые из них полопались и изломались. Чтобы избежать этого, я стал сначала мочить лубы в воде и потом уже выпрямлять, просушивая под грузом.
Когда мы снова принялись за ров, оказалось, что корзина, в которой мы подымали землю, обветшала и могла скоро развалиться. Копать землю целый день было слишком утомительно, единственным отдыхом, который мы себе позволяли, была поливка и прополка в огороде, завтрак и обед, но этого было мало: поэтому мы решили, что около полудня, когда становится очень жарко, будем ходить к озеру сдирать лубья или резать лозу для корзин, плести которые предполагалось вечером. Поэтому мы стали часто ходить на озеро и опять принялись за ловлю уток. Однажды мы зашли дальше обыкновенного в такую местность, где до сих пор еще не бывали, и вдруг очутились на довольно большом лугу, поросшем прекрасной, сочной травою.
— Вот где сено! — невольно воскликнул я. — Просто жаль, что у нас нет коровы.
— Хоть коровы у нас и нет, а сено косить все-таки придется, — ответил Вася. — А чем же мы лося-то зимой кормить будем?
— Значит, он не шутил, — подумалось мне.
— Вот и новая работа по вечерам! Нужно делать грабли да придумать косу, — продолжал Вася.
Он ступил было на заманчивую мураву луга, но ноги его так глубоко ушли в топь, что я должен был помочь ему выбраться оттуда.
— Вот тебе и сено! Значит, скосить его нельзя, — печально сказал он, отряхивая с сапог липкую грязь.
— А я думаю, что все-таки можно, — ответил я. — Летом топь, может быть, просохнет, а если даже и нет, то ведь ходили же мы с тобой по снегу на лыжах, попробуем и здесь.
— Умно сказано! — одобрительно кивнул Вася. — Однако пора нам уж домой. Пойдемте берегом.
Мы возвращались, весело разговаривая о предстоящих работах. Вдруг из-под самых моих ног шумно сорвалась утка. Это было так неожиданно, что я вздрогнул и остановился.
— Это утка, а не селезень, — сказал Вася, когда птица опустилась в тростник недалеко от нас. — Здесь должно быть где-то гнездо с яйцами, оттого она и села так близко. Поищемте-ка. Уж ведь больше года, как мы не ели яиц. Только прячут они их мастерски! — ворчал он, осторожно разводя руками высокую болотную траву. Я также нагнулся и стал искать.
Через несколько минут мы, действительно, нашли на сухой кочке, под густым кустом, утиное гнездо. Оно было сделано из сухих веток, листьев и болотной травы, а в середине выстлано пухом. В этом простом хранилище лежало двенадцать яиц.
Мне было жаль лишать бедную утку всей кладки, и я уговорил Васю взять только пять (- ну, это барские сантименты: утка просто сделает новую. - germiones_muzh.). После этого случая мы часто лакомились утиными яйцами, а впоследствии ловили и жарили утят. Мы уже не боялись, что избыток провизии испортится: у нас был ледник, в котором все сохранялось очень долго.

ОЛЬГА КАЧУЛКОВА

по-старорусски (зима 1571)

– …от той невесты я сбежал. И ведь шло дело к венцу, между мною и отцом ее всё вроде сладилось. Товарищи мои подговорили сваху, а та подговорила дворовых девок, а те подговорили молодую… словом, показалась мне она раз… издалека… в оконце в чердачном. Как раз я мимо на коне проезжал…
– Случайно ль, Митрей Иваныч?
– А как же? С обедни до сумерек знака ждал, когда из переулочка на Ордынку трогать, вот и вышло в самый раз случайно… комар носа не подточит.
– А хороша ль девка, милостивец?
– Худого слова не скажу, а на доброе язык не поворачивается. Ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса. С ума не спрыгнешь, но и сплюнуть не отворотишься. Ничего. Жить можно. С моей-то рожею грех жаловаться – вся исполосована, иную девку с одного погляду удар хватить может. Да и не резОв я за лебедушками гоняться – щенячьи годки давно минули, хребтом без скрипу не повертишь, а в хвосту блоха поседела. Дом привести в лад бы надо, вот о чем думал.
– Без любви, что ль, к невесте-то, друг любезный?
– Была бы баба, любовь наладится. Невеста поместьишками не обижена, род старинный, хоть и малость захудал, в опалах не бывали. Чего ж еще-то? А вот на тебе! Трапезовал с родителем ее ввечеру. Душевный человек, и разговорный – страсть! Всё про свейскую войну мне сыпал без перерыву… Засиделись мы…
– А…
– Не сепети, слушай. Сидим, мне о свеях занятно, я на той войне не бывал, повадку их не ведаю… Вдруг переполох в дому. Грому-то, звону-то, криков! Влетает сенная девушка: «Ахти! Княжну овинник сглазил! Обмерла…» Ай! Где ж тот овинник? То ли не овинник пожаловал, а цельный упырь со смиренного кладбища набежал! Ой! Страсть Господня! Хозяин: «Зови попа! Беги да буди его сей же час! Нечисть молитвою да святой водой погоним!» Ого-го! А мне сумнительно: от овинника спокон веку зла людям не бывало, слаб. А упыри всё больше меж сёл скочут, – по городу как он пойдет, когда кругом церквы Божьи? Ну, говорю, покажи мне того упыря. Авось, говорю, с молитвою да сабелькой добуду шкуру его. Эвона! Не пойдем, жутко! Сам хозяин с лавки не слазит, тоже, видать, до костей пробрало… Понятно, старый уже, не тот жар в нем. Ин ладно, говорю, издаля покажите анчутку. И-эх! Токмо разве, отвечают, совсем издаля. Ну, хыть так. Выходим на крылечко. Где ж нечистик-то? А тамотки, на дворе, у анбара у дальнего! И глаза-то его поганые как горят! У-уу! И слышу – хлоп дверью у меня за спиной! Мол, назвался груздем – полезай в кузов, а мы пока в тихости побудем, ибо под лежач камень вода не течет… Что теперь? Ну, схожу с крыльца, гляжу – да, свет истинно диавольский! Смерть лютая в темени затаилась, кровушки человечьей ищет… Саблю в ножны вкладываю, ком грязи беру и под крыжовенный куст кидаю. «Мяу!!» – смерть лютая кричит, недовольна.
– Я вот тоже раз ночью кота в жите видел. Он так очами светит, точно…
– Дай доскажу, Кудеяр. Словом, прогнал кота, аж мне жалко его сделалось. Скотина несмысленая в чем виновата? Плюнул, домой пошел. И что, думаю, за жена из этакой обмирахи выйдет? Дура же. На плечах горшок треснутый, каша вытекает. Ну и сказал им, мол, истинно упырь там был, а раз он на девицу сглаз положил, то мне до нее дела нет, мало ли какая кривина потом от того сглаза выискается! Мне, понятно, хульных и поносных слов полный туес, а я тверд. От дуры-то один убыток… Так и ушел.
Стоял январь, шел третий день после Богоявления.
Зимнее солнышко, по тайным теремам за холстиною застиранной прячущееся, греющее скупо, на свет нещедрое, даже в пору полуденную редко закидывало из-за туч тусклую блесну в людской мир. Ловило на нее жадные взоры человеков да складывало добычу в берестяной короб, но само лика не казало.
Ночью вьюжило, и теперь два всадника торили путь по снежной выпадке в семь пальцев толщиной. Змеилась лесная дорога, вороны обкаркивали людей. На безлюдье и беззверье два человека при двух конях – хоть какая-нито забава горластому вороньему племени.
По обочинам сугробные округлости пестрели лунками, что оставили тетерева, ночевавшие в снегу.
– А Дуньку нашу, сестрицу мою, ты за дуру не считаешь ле? Она душа простая, но не королобая, ты худого про нее не думай… – с некоторой неуверенностью вновь заговорил тот всадник, которого звали Кудеяром.
По морозцу ехал он с голою бритой головой и не обращал внимания на холод. Чуть выше лба виднелась глубокая язва, еще не совсем зажившая и потому покрытая кровяной коркой. А по виску, у левого уха, тянулась косая белая черта – шрам, выцветший от давности. Шуба его беличья видывала когда-то лучшие времена, да изветшала. Сапоги из дорогой белой юфти, со щегольскими острыми носками, тут и там подпорчены были царапинами. Только сабля – с золотой насечкой на перекрестье, в ножнах фарсидской работы, бирюзою и яшмой украшенных, смотрелась богато. Всадник был широк в плечах, сидел на коне ладно, руки имел не по-человечьи длинные, словно у лесного чудовища. К саадаку его крепилось помело с коротким черенком, на шее у коня болтался собачий череп с залитыми свинцом глазницами. (- опричный. - germiones_muzh.)
– А мне до того дела нет, – долго помолчав, откликнулся второй конник.
Этот ехал в лисьей шапке с длинной жемчужной кистью и в лисьей же шубе добротного вида. На переду шапки суровой нитью крепился фряжский золотой – государева награда. Всадник намотал длинный повод на палец левой руки, из чего любой добрый служилец легко бы вывел: вот боец, привычный к луку, ибо кому одного пальца хватает, чтобы управлять поводом, тот ловко управится и с саблей, и с плетью, и с луком в одно и то же время, повода не отпустив. Конь шел под ним так, будто они с хозяином разом выскочили из одного материнского чрева и с тех пор не расставались. Сам же всадник был не высок и не низок, не сух и не жирён, всеми частями тела соразмерен. Лицо его могло бы напугать иного неробкого человека: один след сабельного удара рассекал ему верхнюю губу, другой тянулся к уху, лишенному мочки, третий взбегал с брови на чело, а четвертый бороздил щеку, оттягивая кожу под глазом; ветер вольно гонял мелкие снежинки по руслам рассечек.
Клинок он имел прямой, длинный, тяжелый, под стать прадедовским мечам. Ножны поблескивали накладками из позолоченного серебра с чернью, умельцы отчеканили на них льва да святого Егория на коне. Рукоять изогнута. (- палаш. Ковали только в Иране. - germiones_muzh.) Концы у перекрестья опущены вниз, к острию. Если поймать неприятельскую саблю в изгиб такого перекрестья, то, изловчась, можно вырвать ее из руки. За пояс конник заткнул топорик.
– Ну да, князь Митрей, ты ж словом с нею не перемолвился, об уме ли тебе ее думать.
– Да не в том дело, – с легкою досадой ответствовал собеседник. – Я ее люблю, я в жены ее хочу, умна ль она, нет ли, хорошо ли хозяйствует или разорительница. Это всё пустое. Я ее люблю, так что веровала бы во Христа да отец бы ваш согласие дал, тут и делу конец, женюсь.
– Богомольна! И деньгами без конца сорит – всё странным да убогим людям, жалко прямо. Отец же… как-нибудь… э… э… А вороны-то… – бритый сбился, прислушался, хмуря брови, помотал головой. – Вороны-то… на кого они там… каркают…
– Угу, – подтвердил его подозрения второй конник.
– Опять сиволапые с дубьем?
На путиках-тропках негромко похряпывал снег под сапогами осторожных ходильцев. То скрипнет-хрустнет, а то вдруг затихнет. По безветрию чужие голоса сделались доносчивыми, слово-другое, сказанные не для чужих ушей, прилетали издалека невнятными шепотками.
– Да почитай уж, полверсты бредут близ дороги. За елками хоронятся, нас, конных, тщатся догнать. Ну, пусть их.
Сей же час бритый успокоился. Улыбка едва угадываемая, яко размытая водой буква на бумаге, наползла на его лицо.
– Отца, милостивец, как-нито уломаем, не бери в голову! Только… невдомёк мне: откуда в тебе жар такой по Дуняшке? Ты ж едва видел ее раз-другой во храме?
Товарищ ответил ему не сразу. Потер лоб, поправил шапку, ехал молча столь долго, что мог бы два раза прочитать «Верую» от начала до конца. Бритый уже и не ждал от него ответа, как вдруг услышал глухо, торопливо сказанное:
– У ней лицо как с иконы… как у Пречистой. Светлое лицо.
И тут из-за деревьев на дорогу вышли трое. Один кряжистый, низкорослый, хмурый, в овчинной шубе, с мисюркой (- очмалый восточный шлем на макушку на длинном кольчужном капюшоне. - germiones_muzh.) на голове и саблею в руке. Другой – бугай древнего, богатырского сложения, словно бы из тех баечных времен, когда удалой дружинник одним ударом наземь улицу укладывал, а другим – переулочек. Одет он был в медвежий полушубок, десницею сжимал не деревенское, а истинно боевое оружие – тяжелый клевец. Нос от удара на сторону скособочен. Третий, скоблорылый, – может, из литвы? – в колпаке на заячьем меху и теплом тегиляе, целил бритому в грудь из лука. За плечами у него болтался саадак с полудюжиной стрел.
За ними высыпала нестройная куча мужиков – кто с ослопом, кто с рогатиной, кто с цепом, а кто и с простой дубиною. По смущенным рожам их кто угодно понял бы: не они тут верховодят, они – стадо, а пастыри при сем стаде первые трое.
Конники остановились перед толпою.
Хмурый сделал шаг вперед и заговорил умильно, словно бы обращался не к людям, а к блинкам с медком да сливочным маслицем, собираясь их съесть, но медля и оглядывая ядь со предвкушением:
– Добрые люди, зовут меня ЗалОм, и я сей дороге хозяин. Слазьте с коньков, кладите зипунишки, оружьишко и серебришко. До ближнего села две версты, авось добредете, боков не омморозив. Лучше бы нам миром поладить, тады щекотать вас железишком не придется… Ась?
– Ну, кто из нас? – устало вздохнув, спросил у бритого конник в лисьей шапке. – Третий же раз на проезжей дороге…
– Давай, я что ль… – с казовой ленцою ответствовал тот, медленно вытягивая саблю из ножен.
Грабастики зашумели. Кто-то поближе шагнул, кто-то подальше отшатнулся. Лучник натянул тетиву, метя в бритого, вожак поднял саблю, болбоча что-то вроде: «Э! Э! Э! Не балуй! Не балуй!» Бугай с клевцом остался неподвижен.
– Охолони, – произнес второй всадник. Лицо его, во все стороны расточенное железом, хранило покойное выражение.
Твердая рука легла на руку бритого, не давая извлечь клинок.
– Чего еще, справлюсь…
– Ведаю, Кудеяр. Жалею фофанов. Нéсмыслы, головы дуром кладут… Я сам.
Тот зло ощерился:
– Какие фофаны? Околотни, дроволобища!
Но товарищ его уже спрыгнул с коня.
Двигался он с неожиданной резвостью: разбойный люд никак не мог за ним уследить: вот, вроде там стоял, у жеребца своего, и вот уже – раз! – в шаге от старшого.
– Я окольничий князь Димитрий Иванович Хворостинин, воевода великого государя, – заговорил он неожиданно чисто и звонко. – Ежели разойдетесь мирно и дадите проехать, уйдете все живы-целы. А ежели нет, то…
– А ежели я хочу головой твоею в расшибец сыграть? – передразнил его Залом.
И хотел он еще что-то добавить, но в сей миг Хворостинин, глядя себе под ноги, пробормотал с сожалением:
– Понос слов, запор мысли…
Десница Дмитрия Ивановича сделала три неспешных движения – то есть казались они неспешными, и вроде бы не составляло никакого труда уловить намерение князя, а уловив, остановить его, но ни вожак, ни кто-либо иной из разбойной братии ничтоже не успели. Прямой клинок вылетел из ножен, глубоко рассек Залому скулу, кровь оросила снег. Рядом с алыми каплями упали в хладный пух мизинец и безымянный палец вожачьей правой руки, полетела на дорогу сабля его.
Завывая, от ловкого тычка упал Залом на лучника, и оттого первая стрела его ушла вéрхом, воронам на посмех. А вторую он уже не сумел выпустить, ибо левая глазница его оказалась прорублена. (- поперечный удар. Предел дистанции, прорублена лишь косица. - germiones_muzh.)
– Око моё, око! Око! – взвизгнул лучник, оседая в сугроб. Обеими ладонями зажимал он глазницу, а из-под пальцев уже сочилась кровь с беловатой жижицей вперемешку.
Кто-то дернулся было сбоку с рогатиною, бугай заорал: «Бей его!», – поднимая своё страшное оружие.
Хворостинин легко отмахнул топориком, с уму непостижимой быстротой вырвав его из-за пояса, и сей же час упер острие клинка бугаю в кадык. Малая капелька побежала по сероватой, в черных пляшущих разводах, поверхности.
– Брось, фефел. Жизнь недорога? – с укоризною вспросил Хворостинин.
Рядом молча катался в снегу тощий худой мужик, пытаясь срастить две части разрубленной губы и выплевывая осколки зубов. Рогатина его воткнулась рожном в снежный навал.
– До-ро-га́… – прошептал бугай, роняя клевец. А уронив, тотчас заревел в голос, будто обиженный младенец. Слезы потекли по щекам его в два ручья.
Малорослый мужик с цепом метнулся было в лес, другой дернулся к обочине. Но тут Хворостинин прикрикнул на всю разбредавшуюся братию:
– А ну стоять! Стоять, снедь рачья!
И все застыли, послушавшись его властного голоса.
– Фофаны, истинно фофаны, – ухмыляясь, молвил бритый.
Тот, что был с цепом, бухнулся на колени:
– Не губи, боярин! Помилосердуй!
И тут все, кроме бугая, от страха одеревеневшего, да трех раненых, умывавшихся кровью, разом встали на колени. Со всех сторон понеслось:
– Ради Христа! Не убивай! Мы не по воле своей! Мы христьяне, у нас детки дома! Пощади, боярин! Бога не гневи! Помилуй, помилуй!
Бугай наконец ожил. Медленно увел он пальцами топорик от кадыка, отвесил зéмный поклон, и лишь потом осмелился заглянуть в глаза Хворостинину.
– Смилуйся… Молим тя, – и вдруг повалился Дмитрию Ивановичу в ноги, пронзительно крича:
– Меня возьми! Одного! Оставь мужичье, засельщину! Я таперя за старшого, я холоп боевой! Кинь мужичье! На мне грех! Меня ссеки! Одного! А-дна-во-о-о!
– Цыц! – гаркнул Хворостинин.
Все умолкли. Лишь раненые стонали.
– Как зовут?
– Я-то? Прозвищем Гневаш Заяц, – ответил бугай, не отрывая лица от снега. – А крещен Михайлой.
Хворостинин изумленно покачал головой.
– На себя берешь?
– Беру, боярин. Чем оделишь, за всех прийму…
– Эвона… Первой тут боевой холоп глазницу нынче себе ковыряет, другой пальцы свои кривые по снегу ищет, и оба они тебя тут нарочитее. А ты, Заяц Разгневанный, стало быть, чужое воровство на себя берешь?
– Беру… – глухо подтвердил бугай.
Дмитрий Иванович молча развязал калиту на поясе, не глядя зачерпнул горсть серебряных копеечек да бросил на утоптанное место.
– Хоть и дурень, а праведный… Ради твоей дуроломной праведности всех милую. На-ко, увечным на лечбу, голодным на хлеб. Забери.
Гневаш Заяц перекрестился на небо, а потом принялся чередить непослушными пальцами по сучкам-веточкам-иголочкам еловым, втоптанным в снег посередь дороги. Чешуйки копеечные едва различимы были в сером свете зимнего дня. Остановился, застыл. Судорожно, как курица, дернул головой, вперяя взгляд в Хворостинина, когда тот садился на коня.
– Бога молить за тя буду, боярин!
– Смотри, лоб на поклонах не расшиби, – насмешливо бросил ему Хворостинин, проезжая мимо.
Кудеяр живо догнал его.
– Я бы их не хуже ссёк.
– Знамо, – безмятежно ответил князь. – Ты лучший боец от Коломны до Костромы. На саблях сходиться, так и я тебя слабее. Татарский бой тебе ведом, фряжский, немецкий… я вот немецкому не учен…
– Покажу! Видит Бог, всё тебе покажу! А ты меня старой русской рубке обучи, прадедовской. Обучишь? А? Обучишь? Скажи!
Дмитрий Иванович пожал плечами да качнул головой, мол, отчего ж… невелико сокровище.
Бритый, однако, не угомонился. Горяча коня, он подскакал поближе к воеводе.
– Больно ласков ты, Митрей Иваныч, с лихими-то людьми. Положить бы всех! Дрянь же народишко.
Хворостинин отозвался с промедлением:
– Дрянь, да всё ж христьяне. Отощали за зиму… Небось, свой же помещик, такой, как мы, служилец, на разбой-то их и погнал. Мол, добудьте себе хлеба, а мне денег.
– Так-то оно так…
– Да и какая в том честь, – перебил его Хворостинин, – простое мужичьё пластать?
Сзади послышался скрип снега под сапожными подошвами и тяжелое дыхание. Кудеяр обернулся.
– Пождите! Пождите малость!
Их догонял вожак, зажимавший одной рукой рану на другой. Запыхался.
Кудеяр остановился и развернул коня ему навстречу. Залом, едва отдышавшись, плаксивым голосом заканючил:
– Светлой боярин! Дай мне еще денег! Дай мне денег, дай! Кому я нужен, увечный? Сдохну, истинный крест!
Хворостинин ехал дальше, не оборачиваясь и, кажется, даже не прислушиваясь к жалобам вожака.
– Христом-Богом! Светлой боярин! Денег! Дай же мне… – Он потянулся к Кудеярову сапогу, желая, видно, обнять его для упрочения мольбы.
Кудеяр в ярости взметнул саблю над головой. Вожак вскинул руки, по-бабьи закрывая лицо, пригнулся, но бежать не посмел. Страх сковал его. И было в том, как застыл он, нечто столь жалкое и столь мерзкое, что Кудеяр не стал рубить. Харкнул пакостнику на спину да отвесил леща.
– Киселяй, тюря, м-мать!
Тронул за Хворостининым. Потер уши, очужевшие от мороза. Зябко поежился в седле: январская стынь лезла в каждую дырку на старой шубе.
Холода стояли по всей Руси, от Оки до моря Соловецкого...

ДМИТРИЙ ВОЛОДИХИН "СМЕРТНАЯ ЧАША"

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ

Могучий день пришел. Деревья встали прямо,
Вздохнули листья. В деревянных жилах
Вода закапала. Квадратное окошко
Над светлою землею распахнулось,
И все, кто были в башенке, сошлись
Взглянуть на небо, полное сиянья.
И мы стояли тоже у окна.
Была жена в своем весеннем платье.
И мальчик на руках ее сидел,
Весь розовый и голый, и смеялся,
И, полный безмятежной чистоты,
Смотрел на небо, где сияло солнце.
А там, внизу, деревья, звери, птицы,
Большие, сильные, мохнатые, живые,
Сошлись в кружок и на больших гитарах,
На дудочках, на скрипках, на волынках
Вдруг заиграли утреннюю песню,
Встречая нас. И все кругом запело.
И все кругом запело так, что козлик
И тот пошел скакать вокруг амбара.
И понял я в то золотое утро,
Что счастье человечества — бессмертно.

(no subject)

(должен признаться: я ненашел среди доступных в интернете хорошей новой украинской прозы. Надеюсь, она есть. Но мне не показалась... А жаль. Глупых модных европоделок и трагических чернух вам предлагать не буду. - Этого много. Языковой барьер неостановилбы - я ведь уж перепирал вам на русский Володымыра Дрозда, когда он заинтересовал. Вообще, есчестно, и новой русской прозы хорошей еще вчера неожидал найти. И рад, что нашел - почемуто всё женскую... Ну, ничего. В нашем распоряжении написанное прежде: хоть украинская литература нетак велика. Однако непуста. - Завтра... А если кто посоветует что из нового, буду благодарен)

РОДИМОЕ ПЯТНО НА ГУБЕ (белорусский страх XIX века). - I серия до полуночи

— мать этой Варьки звалась Пракседой. Жила она в корчме за рекою Дриссой неподалёку от Краснопольского имения. Её муж вёл хозяйство в одном небольшом панском фольварке. Дела у неё шли неплохо, хоть та корчма стояла не при большой дороге и наведывались в неё очень редко, однако Пракседа в скором времени накопила денег, жила весело, часто покупала новые платья и всегда была красиво одета.
Соседи подозревали, что Пракседа в соседних деревнях отбирает у коров молоко, ибо у неё самой скотины было очень мало, а она продавала в городе масло и сыр. И вот по всей околице расходятся слухи, будто она в полночь вешала на стену белый рушник (- полотенце. Это колдовство дистанционное - но чтоб оно удалось, нужно сперва побывать в хлеву у выдаиваемой коровы. Ведьмы делают это перекинувшись кошкой. - germiones_muzh.) и, подставив ведро, доила его с двух концов. Молоко из того рушника лилось в посуду, и она быстро наполняла все крынки.
Наконец, несколько хозяев задумали застать её за этим делом и обвинить перед паном. Вот около полуночи запрягают они лошадь и едут к Пракседе, думая, что подловят её во время чародейства. Корчма была от их деревни вёрст за шесть. Но что за чудеса? Хоть дорогу знали так, что казалось, каждый из них с закрытыми глазами мог бы дойти, плутали они до рассвета и сами не знали, в какую сторону забрели. При свете же белого дня увидали, что всю ночь кружили вокруг корчмы, а найти её не могли. Измучив лошадь и сами не выспавшись, повернули домой.
Чтобы всё-таки добиться своего, условились в другой раз приехать к Пракседе до захода солнца. Так и сделали, купили там водки, посидели некоторое время за рюмкой и улеглись на лавках спать, как будто пьяные. Однако каждый поглядывал из-под руки, дабы не упустить, что корчмарка станет делать, когда настанет полночь. Огонь был потушен, но в корчме было не очень темно, ибо в самое окно в то время светила полная луна. Им казалось, что прошло уже много времени, и, услыхав голос петуха в сарае, решили, что полночь уже миновала, и они напрасно ждали. Один встал, вышел за дверь и видит диво — огромный петух на высоких, как у журавля, ногах, в немецкой одежде и шапке сидит на приставной лестнице и поёт. Перепугавшись, вернулся крестьянин в корчму и рассказал обо всём своим товарищам. Зажгли они огонь, крестясь, вышли из корчмы, запрягли лошадь и поспешили поскорее домой. Около своей деревни встретили батраков, которые, только что поужинав, шли в поле ночевать при конях. Те показали им на алые облака на западе и сказали, что до полуночи ещё далеко.
Хоть и во второй раз не удалось поймать Пракседу на деле, когда она отбирает молоко у соседских коров, всё ж пошли мужики к пану и рассказали обо всём, что с ними произошло, и про чёрта, который, сидя на лестнице, пел, как петух. Однако пан, эконом и дворовые из имения не поверили им, да ещё и высмеяли. Так Пракседа продолжала жить себе спокойно и заниматься своим негодным ремеслом.
Родилась у неё дочка, при крещении дали ей имя — Варька. Пракседа, как люди говорят, ни разу не перекрестила своё дитя — ни когда укладывала спать, ни беря на руки из колыбели. А ещё рассказывают, о чём без страха и вспомнить нельзя, будто многие, кто ночевал в корчме, видели, что когда Пракседа крепко спала, какой-то чёрный карла с огромной головою качал маленькую Варьку и часто заглядывал ей в глаза.
Девочка росла и год от года становилась всё краше. На губе у неё было родимое пятно, но это, как говорили все молодые паничи, не только не портило её, но, наоборот, делало прелестнее. И чем больше родинку хвалили, тем скорей она росла, да так, что уже кое-кто стал говорить матери, как бы это не испортило девушке лицо? Но Пракседа на такие речи внимания не обращала, и родинка эта довела молодых людей до беды.
Когда Варьке было уже шестнадцать лет, проезжал как-то вечером на коне мимо корчмы какой-то молодой панич. Никто не ведал, кто он был и откуда. Говорили, что лицо его всегда было бледным, нос длинный и острый, волосы чёрные, будто перья ворона, и жёсткие, как щетина, а взгляд такой колючий, что тяжко было выдержать, глядя ему в глаза.
Понравилась ему Варька, и он часто заезжал в эту корчму, а Пракседа радовалась и надеялась выдать свою дочку за шляхтича.
Через некоторое время родинка на губе Варьки начала расти ещё быстрее, а люди в деревне шептались меж собой, мол это, должно быть, оттого, что тот панич, который там часто бывал, поцеловал её.
Вот уж Варьке восемнадцать лет. Хоть родинка на губе уже и была велика, но пока не портила её. Девушка всё ещё нравилась парням из имения, и любила, чтобы её окружала толпа ухажёров, но всеми ими она пренебрегала, ибо мать убедила её, что замуж она выйдет лучше, чем иная шляхтянка.
Расскажу пану, что из этого однажды вышло. Любил Варьку один молодой человек, который исполнял у пана обязанности лакея и ловчего. Звали его Михась. Прослышал он, что дударь Ахрем насмехается над его любимой — рассказывает всем, будто Варьку поцеловал злой дух, потому что она никогда не крестится, и из-за этого, мол, и родинка на губе у неё так выросла.
Обидели ловчего такие разговоры, задевающие честь его возлюбленной, и стал он искать случая, чтоб отомстить Ахрему и тем заслужить признательность матери и дочки.
В воскресный день в корчме у Пракседы собралась молодёжь. Среди них оказались несколько лакеев, пришёл из имения и ловчий. Одни посматривали на дочь корчмарки, восхищались её красой, иные — шептались меж собой и с издёвкой называли паненкой. Появился и дударь Ахрем. Его поприветствовали, усадили на лавку, угостили водкою. Он в хорошем настроении начал играть и петь. Было там несколько соседок из ближней деревни. Варьку и других девчат хлопцы стали приглашать на пляску.
Неожиданно во время этой весёлой забавы горшок, что стоял высоко на печи, вдруг безо всякой причины упал на пол посреди корчмы и разбился. Засвистели пустые бутылки на столе, будто кто-то подул им в горлышки, и в каждом углу в этот момент что-нибудь упало на землю.
— От ваших плясок вся корчма трясётся, — сказала Пракседа, собирая с пола разную мелочь, которая попадала со шкафа.
Тут вдруг с печи на пол соскочил огромный кот. Увидев это, все перестали плясать, а кот во мгновение ока пропал.
Дударь Ахрем прервал молчание:
— Не бойтесь, пляшите, это панич шалит, тот, что часто бывает здесь в гостях.
Пракседа гневно глянула на Ахрема, что-то шепнула ловчему и пошла в маленькую комнатку, которая была отделена перегородкой.
Не обращая на это внимания, Ахрем снова начал играть и петь, но Михась выбил дуду у него из рук и сказал так:
— Праўдiвы (- настоящий. - germiones_muzh.) дудар, губы тоўсты, а галава пустая.
Разгневанный дударь глянул на него с презрением:
— А ты, — говорит, — праўдзiвый панскiй лакей, сам нiскiй, лоб слiскiй, нос плоскiй, толька што тарэлкi лiзаць.
Ловчий хотел дать ему в морду, но Ахрем перехватил руку. В ссору вмешались остальные гости, оттащили Михася, уверяя его, что дударь, одурманенный водкою, сказал то, о чём после, когда хмель выйдет из головы, сам будет жалеть. Но Пракседа пригрозила, что это ему не пройдёт безнаказанно, заплатит он когда-нибудь за дочкину обиду.
Дударю все советовали молчать, ибо долго препираться опасно, а всего лучше шёл бы он домой. Послушался Ахрем, взял дуду под мышку, шапку сдвинул набок, запел песню и вышел за дверь. Остальные задержались там допоздна, стараясь успокоить Пракседин гнев и Варькину кручину.
Около полуночи гости один за другим стали расходиться из корчмы, и каждый по дороге слышал, что в густом лесу кто-то непрерывно играет на дуде. Все дивились, не зная, что бы это значило? С чего это, да и с кем забрёл Ахрем в дикую чащобу?
Ночь была тихая и погожая, голос дуды был слышен далеко, эхо отзывалось по всей околице, и потому в деревнях не смолкал собачий лай. Хозяева выходили из хат, думали да гадали: то ли леший заманил дударя в чащобу, то ли с ним гуляют несколько пьяных, позабыв, что завтра понедельник и надо рано вставать на работу.
Когда на востоке начало светать, сторожа, которые ночевали неподалёку при конях, слыша, что музыка в лесу не стихает, решили пойти на звук дуды и посмотреть, что там делается. Зашли они в тёмную еловую чащу и видят: сидит на трухлявой колоде Ахрем, играет на дуде и даже не слышит, что они подошли к нему. Один из сторожей тронул его за плечо и говорит: «Во имя Отца и Сына! Что с тобой случилось? Для кого ты играешь в этом лесу всю ночь?» Едва сказал он это, дуда выпала из рук Ахрема, и сам он будто весь одеревенел, лицо почернело, слова вымолвить не может.
Взяли они его под руки, вывели из леса, посадили на коня и отвезли домой. Долго хворал дударь, а потом рассказывал про этот случай так.
Дескать, когда вышел он из корчмы и, напевая, возвращался домой, встретился ему на дороге кто-то, как будто знакомый, а по голосу и виду очень похожий на его кума, и так с ним заговорил:
— Откуда и куда идёшь, Ахрем?
— Был в корчме Пракседы, а теперь возвращаюсь домой.
— Так рано идёшь домой? Неужто тебе там было невесело? И Варька тебе уже не нравится? Статная девушка, а родинка на губе красит её больше, чем жемчуг богатую пани.
— Ах, кум, несёшь ты всякий вздор! Какой-то панич выдумал, что родинка красивая, а другие повторяют. Вот увидишь, что будет потом — она вырастет и так испортит ей лицо, что никто тогда и глянуть не захочет.
— Ай, кум, какой ты чудной! Откуда ты знаешь, что родинка испортит ей лицо?
— Сказал бы я тебе, да боюсь. Ловчий Михась, который любит её, — бешеный человек, хотел меня бить за сказанную правду, и Пракседа так налетела, что пришлось убегать из корчмы.
— Какую ж ты им правду сказал?
— Не говори только, кум, никому. Сказал я, что её дьявол поцеловал.
— Ха-ха-ха! Экий ты чудак!
Беседуя так, дошли они до деревни. В доме у кума горел огонёк и было полно гостей. Кум заводит дударя в хату, там много хлопцев и красиво одетых девчат, в косах у них широкие ленты разных цветов, на шнуровках блестят серебряные и золотые галуны; лица круглые, румяные, брови чёрные, глаза огненные. Ахрем с удивлением смотрит на них. Кум пригласил его сесть на лавку, угостил водкою, дал на закуску блинов. Окружили дударя девушки, улыбаясь и ласково глядя в глаза, просили, чтоб сыграл им какой-нибудь весёлый танец. Отказать невозможно. Ахрем стал забористо играть и притопывать ногой, а вокруг кружилось кольцо танцоров. Играл всю ночь напролёт, а ему казалось, что не больше часа. Но когда сторож тронул его за плечо и произнёс имя Отца и Сына, дом, кум и все гости во мгновение ока исчезли, и он тотчас увидел, что сидит в лесу на гнилой колоде. От усталости, ведь целую ночь дул в дуду, да от страху одеревенел он весь.
Понял Ахрем, что эту штуку с ним учинили по указке ловчего Михася, и решил отомстить. Нашёл какого-то человека, что умел чаровать не меньше Пракседы, и упросил его, чтобы тот вредил Михасю на охоте; и в самом деле, ловчий с той поры, завидев зверя даже всего в нескольких шагах, всегда промахивался. Поэтому над ним стали смеяться, и у панов потерял он милость...

ЯН БАРЩЕВСКИЙ "ШЛЯХТИЧ ЗАВАЛЬНЯ или БЕЛАРУСЬ В ФАНТАСТИЧНЫХ ПОВЕСТВОВАНИЯХ"

РОДИМОЕ ПЯТНО НА ГУБЕ (белорусский страх XIX века). - II серия после полуночи

— ...и чем же кончилась эта их взаимная ненависть? — спросил ЗавАльня.
— Большой бедой. Михась, мстительный человек, возвращаясь однажды с охоты с пустой торбой, встретил Ахрема, началась меж ними ссора, и он прострелил дударю правую ногу. Тот едва не помер от этой раны.
Вскоре после этой мести ловчий захворал, совсем ослабел, весь почернел, как труп. В имении доктор каждый день давал ему лекарства, но это не помогло — помер. А люди по-разному судили о том. Одни говорили, что была у него тяжкая сухотка, другие рассказывали, будто подлили ему что-то в питьё. На том свете Бог рассудит.
— Какое это небрежение, — сказал дядя, — что паны не хотят заботиться, чтоб их крепостные были набожными и жили в согласии, как братья. Ответят они перед Паном Богом! Как же можно было допустить охотника и дударя до взаимной ненависти и такой лютой мести? Ну, Авгинья, рассказывай дальше, что случилось с Варькой.
— Того панича, о котором я говорила, что заезжал в корчму Пракседы, больше не видели, да так и не доведались, кто он и откуда. Иные ж, которые хвалили красоту девушки и восхищались родимым пятном, что было у неё на губе, совсем перестали ходить к ней, и всё из-за взаимной ненависти дударя с ловчим. Родинка через несколько лет сделалась так велика, что уже начала её портить.
Соседи болтали меж собой: теперь Варька не выйдет замуж, останется стареть при матери, кто её возьмёт? Не такая уж она пригожая, какой была когда-то, и дурная слава о ней далеко разошлась по свету. Даже при самой Варьке, насмехаясь над ней, повторяли: «Жди, панна, шляхтича, приедет свататься к тебе в шикарном экипаже». Девушка, слыша такие едкие речи, всегда печалилась и тайком заливалась слезами.
Однажды в зимнюю пору полоцкий мещанин Якуб Плаксун, человек богатый (может, пан и знает его деревянный дом над самой Полотою, где стоит каменный столб со статуей святого Яна на верхушке). Да, так вот, ездил он по деревням, скупал лён, и случилось ему быть в том краю, где жила Пракседа. Несколько дней он прожил в корчме, увидел Варьку и та ему очень понравилась. Посватался он, и ни дочка, ни мать ему не отказали, ибо человек он был молодой, с добрым характером, имел собственный дом, да ещё и вольный, не крепостной.
Плаксун, получив согласие, поехал в имение, сообщил панам о своём намерении и отдал назначенные за выкуп девушки деньги. Паны охотно согласились, а дворовые, с издёвкой поглядывая на купца, говорили меж собой: «Подходящее у него прозвище, после свадьбы горько заплачет и будет тогда взаправду Плаксун. Чудной человек — женится на дочке злой бабы, а у той ещё и родимое пятно на губе, которое ничем не смоешь, оно и сейчас очень её портит».
Вскоре эта весть уже гремела по всей околице. С удивлением рассказывал сосед соседу об этом необычайном случае. Пошли разные пересуды да домыслы, но почти все держались того мнения, что добыла Пракседа этакое счастье дочке силой своих чар — наверное, поднесла мещанину с питьём что-то такое, от чего разгорелась в нём страсть к девушке. Некоторые, завидуя Варькиному счастью, очень плохо отзывались о ней при её наречённом, пророча большую беду. Но тот так её полюбил, что ничему не хотел верить.
Приехал Плаксун в Полоцк и, не откладывая свои намерения в долгий ящик, пошёл в монастырь к иезуитам. (- Барщевский католик - и все белорусы у него католики. Насамделе их было меньшинство. - germiones_muzh.) Исповедовал его ксёндз Буда (- белорус. - germiones_muzh.), которого он уважал больше всех и с которым советовался в каждом важном деле.
— Как поживаешь, Якуб? — спросил ксёндз. — Давно тебя не видел, верно, уезжал из города по торговым делам?
— Зимою трудимся ради весны, чтобы было, чем нагружать струги, как Двина освободится ото льда.
— То правда, — промолвил ксёндз Буда. — Так, значит, закупил льна? Ты же его чаще всего возишь в Ригу. Не думаю, чтоб на этот товар была высокая цена. Слыхал я от отца-прокуратора, что в Альбрехтово и в иных наших имениях Полоцкого повета лён вырос очень хороший.
— Слава Богу. Думаю, что в этом году за такой товар и платить будут хорошо. Но вот! Ещё поведаю святому отцу: искал товар, нашёл и жену. Купил и то, и другое.
— Поздравляю! Так ты уже женат?
— Нет, добродий, только обручён. Она крепостная, и я заплатил деньги, чтобы выкупить её. Очень полюбилась мне эта девушка, спокойный и кроткий у неё нрав.
— Поздравляю, — говорит ксёндз. — Спокойный и кроткий характер — это большое достоинство женщины. А что была крепостная, так это ни ей, ни тебе никакого оскорбления не делает. Не высокое рождение облагораживает человека, а честная и добродетельная жизнь.
— Должен признаться святому отцу, — сказал Плаксун, — беспокоит меня, что много у неё недругов. Бог знает, почему говорят, якобы мать у неё чаровница, и дочка тоже со злым духом дружбу водит. Можно ли, отче, верить этим бредням? Я в корчме у её матери, Пракседы, жил целую неделю и ничего подобного не заметил.
— То правда, — сказал ксёндз, — что люди норовят побить грешников камнями, не думая о том, что сказал Христос: «Пусть кинет камень тот, кто без греха». Но нельзя и утверждать, будто на свете не бывает колдовства. Однако тому, кто взывает к Богу, нечего бояться. Перед венчанием помолитесь с наречённой и исповедуйтесь. Я тебя благословляю и препоручаю Божьей опеке. Вот, возьми два медальона с изображением Божьей Матери, они освящёны и сопровождаются отпущением. Один — тебе, другой — твоей будущей жене. Живите с Богом, и Бог вас не покинет.
Плаксун, получив благословение от своего исповедника, приказал пошить для своей невесты шёлковое платье, накупил ей дорогих платков и лент, нанял городских музыкантов, пригласил много своих знакомых и друзей. С богатыми дарами и с многочисленными друзьями приехал он в дом наречённой.
Мать, отец, которого паны освободили от работы на день свадьбы, и дочка встретили его с несказанной радостью. Плаксун поднёс Варьке богатые подарки и медальон, которым благословил её ксёндз Буда. Приняла девушка всё это с благодарностью, ибо искренне оценила его любовь.
На другой день молодые перед венчанием выполнили, как надлежит, всё, что советовал ксёндз. Началась шумная свадьба. Пришли несколько хозяев из соседних деревень, дворовых паны тоже отпустили, собрались на праздник и другие любопытные с ближайшей округи. Все задумчиво посматривали на Варьку. Богато одета, лицо пригожее, а родинка на губе сделалась такой маленькой, что была едва заметна.
Заиграла музыка, молодёжь пляшет, за здоровье молодожёнов пьют вино, желают им богатства, счастья и долгих лет.
Шумные забавы не прекращались допоздна. Ночь была тихая, на чистом небе светили звёзды. Вдруг около полуночи услыхали гости громкое щёлканье кнута. Глянули в окно и видят: остановилась возле корчмы карета с шестёркой чёрных коней, на козлах кучер, а на запятках лакеи в богатых ливреях. Выбежали Плаксун и Пракседа с мужем, и тут же на глазах всех собравшихся карета, кони и лакеи исчезли. Плаксун с тестем вернулись в корчму удивлённые, Пракседа же — встревоженная и бледная, как покойница. И тут все гости увидели, что в окно пялится какое-то страшидло. Всех гостей охватил жуткий ужас. Бедная Варька едва не лишилась чувств, побледнела, вся дрожит.
Муж утешает её:
— Успокойся, Бог нас не выдаст.
И, повернувшись к гостям, просит, чтоб веселились и не обращали внимания на эти чудеса и страхи. Но тут за стеной завыла лютая буря, задрожал весь дом, вихрь сорвал с корчмы крышу. (- это ненашенская сила, от которой отказалась Пракседа... - germiones_muzh.) И не о веселье все думали в тот час, а читали молитвы. Гости из соседних деревень, как только начало светать, пошли по домам, а Плаксун с женою, тёщей и приятелями выехал в Полоцк. (- дьявол несмог забрать их. Хоть и приехал за этим. Их защитили. - germiones_muzh.)
Покинутая, без крыши, корчма и сейчас стоит пустая. Пракседа, отпущенная панами, жила при своей дочке и, говорят, совсем переменилась, стала набожной, каждый день слушала святую обедню, соблюдала посты, исполняла все религиозные обязанности и там же, в доме Плаксуна, окончила житьё.
А вот теперь прослышала я, что и Варька умерла. Ах! в Полоцке её все любили. Она была необычайно кроткая, с добрым сердцем, ни один убогий не ушёл из её дома без помощи и утешения. Родимое пятно, которое было у неё на губе, совсем исчезло, и говорят, была она красивая, как ангел.
* * *
— Но, паночек, — сказала кузнечиха, — болтаю и не замечаю, что уж стемнело. Придётся домой в позднюю пору возвращаться...

ЯН БАРЩЕВСКИЙ "ШЛЯХТИЧ ЗАВАЛЬНЯ или БЕЛАРУСЬ В ФАНТАСТИЧНЫХ ПОВЕСТВОВАНИЯХ"