September 24th, 2021

ДОДО (Монмартр, газета, тёплая решетка). - III серия

как известно, чтобы прожить на улице, надо пахать практически нон-стоп. Отсюда первое: не следует слишком долго оставаться на одном месте, чтоб тебя не замели. Второе: избегайте зеленых новичков-наркоманов, они все время так нарываются, будто им одним терять нечего. Третье: хоть минимум отношений поддерживать нужно, иначе вы перекроете обмен информацией. Четвертое: найдите схрон для коробок, одеял и той одежды, которую невозможно постоянно таскать на себе. Пятое: пользуйтесь перерывами в расписании мусорщиков, потому что помойки – главный источник пропитания. Шестое: необходимо обеспечить себе минимальный денежный доход для закупки ежедневной литрушки, которую, между нами, мы честно заслуживаем своей почти каторжной работой. Не говоря уж о седьмом: по понедельникам в Монтрей можно сбыть неправедно добытое.
Вот почему регулярные передышки необходимы для поддержания наших угасающих сил. И вот почему этот день, несмотря ни на что, был похож на любой другой.
В отсутствие крова укрыться мне было негде, а значит, оставалось рассчитывать только на дешевое красненькое, чтобы в противовес страху убедить себя, что Поль, будучи мертвым, убить меня не мог, и в конечном счете та полузнакомая кляча в «Шоппи» имела полное право на собственную биографию, в которой и крылась причина ее трагической судьбы. И вообще, кто я такая и с чего вообразила, будто я единственная из всего уличного люда, кого стоит убить, даже если забыть о психах, которые только и ищут, как бы удовлетворить свои садистские порывы.
Я выложила деньги, Квази сбегала, и вместе мы прикончили нашу пластиковую литровку.
Салли больше не храпела – значит, заснула. Квази выводила носом такие рулады, как если б выпитое пойло рвалось обратно через глаза, а меня доставали тревожные мысли, словно я вернулась в прежнюю жизнь. По сути, я снова принялась думать, а значит, у меня опять появилось прошлое и, следовательно, будущее – иными словами, я переживала прилив старых сточных вод.
К счастью, вполне реальный пахучий пук перебил мое символическое зловоние и возвестил, что Салли проснулась.
– Девочки, мы воняем, – заявила я для начала. – Немного гигиены нам не помешает.
И указала на маленький гидрант по соседству.
– Говори за себя, – проворчала Салли и выдала второй пук круче первого.
Сказать по правде? Мы и должны благоухать, это нормально, но последнее время я не могла больше себя выносить. Все же здесь, на свежем воздухе, эта смесь чего-то прогорклого, старой засохшей крови, затхлости картошки в мокром земляном погребе, не говоря уже о дыхании Салли, которая трескает луковицы, подобранные на рынках, под предлогом того, что это полезно для волос, – короче, весь привычный букет ароматов нынешним утром действовал на меня отупляюще. А может, я просто тянула время, уж больно не хотелось осознавать то, что мой мозг вопреки моей же воле отказывался признавать простым совпадением.
– У нас смена состава, и правила для всех одни. Иначе каждый за себя…
Угроза была не пустой. Для Квази жестокость красавчика Жеже, которая родилась из оголтелой ненависти к самому себе и к каждому, кто мог бы любить его, была на протяжении лет угрозой особо мучительной смерти. Что до Салли, то пока я не заставила ее подняться, тучность держала ее в исключительно горизонтальном положении и отдавала на милость любой швали. Обо мне и говорить нечего, свою смертельную анорексию я могла побороть только ради ответственности за кого-то, кто слабее меня. Мы были нужны друг другу. И эта нужда заставляла меня поддерживать относительную дисциплину, необходимую для нашего выживания.
Упираясь пятками, мы с Квази водрузили Салли на ноги, и она обреченно двинулась совсем уж крохотными шажками к роковому насосу, который я качала. Деликатно смочила лоб, мочки ушей и затылок, будто душилась дорогим парфюмом, и взвизгнула, увидев кусочек марсельского мыла в моей безжалостной руке. Но стаскивать свои фланелевые подштанники она отказалась наотрез, а у меня не хватило мужества окунуться в ядовитые испарения у нее под юбкой. Так и не прозревшую Квази мне пришлось вести за руку, и той ничего не оставалось, как подставить под струю заскорузлое лицо. Она забрызгала всю куртку, зато правый глаз приоткрылся и мог еще послужить.
Я показала пример последней, что не имело никакого смысла – по жизни со мной всегда так, – и попыталась отскрести все доступные участки тела, до которых удалось добраться под форменной сбруей.
Достав серебряный стаканчик от первого причастия – последний осколок моего блестящего происхождения, – я заставила спутниц жизни выпить свежей воды.
Салли аккуратно сплюнула последний глоток, который явно переполнил чашу, и заявила, что сейчас сблюет.
– Да тебе блевать нечем, – заметила я и сообразила, что пора искать шамовку.
Но мы так и остались сидеть, развалившись на нашей скамейке, подставив лица бледным лучам зимнего солнца.
– Пластиковой бутылкой так не изрежешь, скажи, До? Ведь та девчонка из Трюдо огребла по полной. Она сразу, наверно, умерла, как думаешь, До? А коли нет, ей где было больнее, как по-твоему? Лицо, да? Ведь жирок, он защищает, и то плюс. А ты помнишь, какая она была тощая?
Своей суетой на благо коллектива я почти добилась внутренней передышки, но тут Салли залепила мне прямо под дых. Да, я помню, какой она была тощей, и слабой, и бледной. Испуганные глаза, всегда косящие куда-то вбок, и красные руки, вцепившиеся в спальник от страха, что его отберут, как и все остальное, – вот и все, что я о ней знала. А еще предстоит ввести Квази в курс дела.
– Кончай бредить, какой-то тип убил девчонку. Это их дела. Не наши, – сказала Квази, с жутким металлическим грохотом вытаскивая из-под скамейки свой пакет в синюю клетку – из «Тати». Она подбирает все кастрюли, которые ей попадаются: всегда может пригодиться. Когда жизнь тяжела, каждый ищет себе радости, где может. Она извлекла из пакета нарезанный хлеб для тостов, едва тронутый плесенью, начатую упаковку ветчины, упаковку семги и джем. Квази специализировалась на отбросах большого супермаркета у ворот Клиньянкур. Салли последовала ее примеру и достала из кармана одной из своих бесчисленных юбок пригоршню кусочков сахара в обертках, которые собирала со столиков в бистро, где их оставляли фанаты здорового тела.
Я не вмешивалась. Не глядя, взяла бутерброд, приготовленный мне Квази, и проговорила с полным ртом:
– Все ж это случилось у меня. И он назвал мое имя.
– Он повторил твое имя. Большая разница. И потом, почему у тебя, а не у Салли?
– Фигня. «У Додо», так все говорят.
– С какой стати убивать такую нищую бомжиху, как ты, хочу я тебя спросить? – спросила Квази.
– Представь себе, кое у кого есть все причины меня убить.
– Но ты-то жива.
– Фредди подумал, что это была я.
– Но это была не ты.
– Ну и что, а могла быть я.
– У Додо бобо, зудит наша Додо, иди бай-бай, Додо, отстань со своим бобо, – пропела Салли, грызя сахар остатками зубов.
И тут я взорвалась. Есть же предел несправедливости!
– Всем начхать на то, что я говорю. Рехнуться можно: проще самой угробиться, чем вдолбить вам, что я угробила его. Чем вам не причина, а?
Квази рассудительно заметила:
– Ну как он может тебя убить, если ты его убила, тем более что убил он не тебя.
Финал пикника прошел в молчании.
Подводя черту, я сухо объявила:
– Спускаемся к Аббесс. Не грехи поработать немного.
– Ты хоть знаешь, который час? – заныла Квази.
Поскольку часов ни у кого не было, вопрос остался без ответа.
– Я только хотела сказать, что и переварить надо. И потом, я совсем разбита.
Новое молчание как знак победы, потому что никто не двинулся с места. Я все-таки из принципа засопела. И время потянулось, замедленное бездельем и тишиной.
– Дай-ка глаз, – внезапно сказала Салли, вытирая полой юбки желтую сукровицу, снова выступившую в уголке глаза Квази.
– Не то чтоб я дохла со скуки, но так и закиснуть недолго, – пробормотала Квази в виде благодарности.
– А ты навести Жеже, пусть он тебя вздует – хоть какое занятие, – шутливо предложила я.
– Не говнись, До. Мне тут такая идея стукнула, просто супер, она б и тебе в кайф пошла, До.
– Ну…
– Устроим забастовку.
– Ага… Прости, что?
– Чего б тебе не рассказать нам, как ты убила того типа?
После ухода Фредди я бродила кругами по лесу воспоминаний, ни на йоту не продвигаясь к пониманию того, что же происходит сейчас: слишком поглощенная расчесыванием старых болячек, я не решалась взрезать по живому те давние времена, когда мне казалось, что достаточно двигаться вперед, чтобы горизонт отступил.
Аудитория заставит меня привести воспоминания в порядок. Если прошлое как следует проветрить, его гниль не будет разъедать настоящее. И потом, мысли у меня пляшут вкривь и вкось, но разговор прямой.
Собираясь с духом, я громко объявила, как название романа:
– Хуго, Великая Любовь.
Прикрыв глаза, я попыталась сосредоточиться, и передо мной беспорядочно закружились давнишние сцены. Смерть Поля, похороны моих родителей, встреча с Хуго, гостиница у Одеона. И множество мужчин, будто одна резиновая маска, меняющая обличия.
Вдруг Салли прошептала на ухо Квази:
– Она заснула.
– Вот еще! Это ж история ее жизни, ну никогда б не подумала, что она так за душу берет, хр-р-р-пф-ф-ф-ф.
Я открыла глаза и уставилась на две безмятежные физиономии. Салли добродушно заметила:
– Ничего страшного, Додо.
Я удивленно изогнула бровь – не извиняться ж мне за небольшую подготовительную паузу. На самом деле по моему лицу катились крупные слезы. А ведь обычно я не сентиментальна. Но я приободрилась, подумав, что уж коли жизнь такова, какова она есть, то не грех и поплакать время от времени.
Согласна, пора начинать, но с чего? По мне, так я бы сразу начала с убийства, чтоб быстрее от него избавиться, но потом придется закидывать удочку на удачу, и кто знает, какой именно эпизод выудится.
В конечном счете мне показалось, что лучше начать с меня самой, какой я была в те времена, и, заметив пигалицу, которая шествовала мимо в полной уверенности, что ее маленькие острые грудки, тонкие ножки и круглая задница так же бессмертны, как она сама, я ткнула в нее пальцем:
– Вот такой я была в то время.
Салли не удалось развернуть туловище, но Квази обеспечила ей субтитр:
– Она показала на маленькую прошмандовку вроде топ-модели, упакованную по самые уши.
Салли перестала храпеть, но не заснула, а я вогнала гвоздь по шляпку:
– Ну да, мне было двадцать лет, представьте себе. Я осталась богатой сиротой, и у меня была куча друзей и куча любовников.
От удивления у Квази даже левый глаз приоткрылся. Салли удовольствовалась тем, что надула одну щеку и проткнула ее указательным пальцем, завершив действо своим привычным «хе-хе-хе-хе».
– А чего тут особо сложного? Я была не слишком разборчива, и не то чтобы готова прыгнуть в постель к любому, даже если он мне не слишком нравился, но желание в глазах мужчины придавало мне уверенности.
Салли бросила на Квази панический взгляд:
– О чем это она?
– Салли права, – заверила Квази. – Говори по делу, только то, что случилось. Чхать нам на твои комментарии.
Легко сказать, но против своей натуры не попрешь.

СИЛЬВИ ГРАНОТЬЕ

Лукас Кранах Старший. Портрет саксонских принцесс Сибиллы, Эмилии и Сидонии (ок.1535)

три милые деффчонки в непринужденной атмосфере. Наряды удобные, стильные и свойские - и вполне огого. Кранах Старший, как я уж говорил, художник игривый; пробавлялся эротикой (обнаженные фемины под "целомудренными" прозрачными покровами - по тем временам прям порнография). И даж вполнеодетых дам изображал в манящем ракурсе, с симпотнокруглыми мордашками. Но принцесски похоже, и сами непрочь. Хотя папа у них Генрих V Благочестивый! И с контрацептивами были проблемы. Значит, флиртовали... Руки держат правда, как благонравные девицы, сложенными на поясе. А декольте корсажей с парчовой каймой и улыбки говорят о другом. На всех на трех золотые чокеры с каменьями и цепи, но разные (Сибилла носит свою как бретели). Эмилия и Сидония в малиновых беретах со страусными перьями. Сибилла и Сидония в перчаточках тонкой кожи телесного цвета, на третьих фалангах пальцев забавная "вентиляция" - умели же делать тогда... Принцесски фигурноносатые, рыженькие, волосы заплетены жемчужными нитями (а у Сибиллы нет!) и подобраны. Эмилия самая огонь, ей пофигу мороз; Сибилла смотрит понимающе и ободряет; Сидония сдержанная. - Но скорее таится.

В ПОИСКАХ (золота! и) АНАКОНДЫ. - III серия

ДЕРРОТЕРО ВАЛЬВЕРДЕ
если из города Амбато, расположенного в высокогорной части Экуадора, вылететь курсом ост-норд-ост (для этого необходима хорошая погода, бывающая здесь очень редко) в маленький городок Тена, в джунглях, поблизости от реки Напо, то, пролетев сто километров, вы пересечете, пожалуй, наиболее пустынную часть Экуадора: совершенно необитаемую, практически неизученную и лишь частично нанесенную на карту область Льянганати. На обычном рейсовом самолете это путешествие займет минут двадцать — двадцать пять. А между тем один британский офицер, привычный к тяжелым переходам, потратил свыше семидесяти дней на то, чтобы пройти около трети этого пути! Льянганати — исключительно трудный для передвижения край, к тому же здесь ужасный климат — почти круглый год дождь и туман. И, наконец, путешествия по этой горной стране осложняются частыми обвалами, оползнями и наводнениями. Но и это не все: в более низких местах, покрытых почти непроходимыми субтропическими джунглями, в определенные времена года жизнь отравляют тучи насекомых.
Кого, кроме ученых — ботаников, зоологов или геологов, — может привлечь такой край!
И тем не менее то, что мы знаем о Льянганати, известно не от ученых. Подобно тому, как Франциско де Орельяна в погоне за неисчислимыми сокровищами Эльдорадо сделал выдающееся географическое открытие, обнаружив величайшую реку мира — Амазонку, так золотоискатели и кладоискатели (иногда стыдливо прикрывавшиеся званием исследователей) дали нам немногочисленные имеющиеся сведения о Льянганати. При этом больше всего их манил так называемый клад Вальверде, содержащий невероятное количество инкского золота.
Вальверде был испанский солдат. В конце XVI века, несколько десятилетий спустя после завоевания инкской империи испанцами, он поселился в городе Латакунга. Здесь он женился на индианке и вскоре после этого загадочным образом стал обладателем огромного богатства. Прошел слух, что отец индианки, касик (то есть вождь), живший поблизости, в городе Пильяро, провел Вальверде к тому месту в Льянганати, где хранится сокровище.
Вальверде уехал со своими богатствами в Испанию, а перед смертью завещал испанскому королю документ, известный под наименованием Эль дерротеро де Вальверде, с описанием пути к тайнику в Льянганати, где он нашел золото. Король незамедлительно отправил документ Вальверде своим чиновникам в Латакунге и Амбато с повелением снарядить экспедицию за кладом.
И вот в Льянганати выступила экспедиция во главе с латакунгским губернатором и неким падре Лонго. Поначалу все выглядело весьма многообещающе: благодаря тщательным, подробным указаниям Вальверде найти дорогу не представляло никакой трудности. Но всего в одном-двух дневных переходах от цели произошла беда: падре Лонго исчез ночью из лагеря, исчез бесследно, при необъяснимых обстоятельствах. Несколько дней его тщетно искали в окружающих лесах и ущельях, после чего экспедиция вернулась в Латакунгу ни с чем.
Неизвестно почему, но новых экспедиций не снаряжали, а дерротеро Вальверде поступило на хранение в латакунгский городской архив. Там документ лежал до тех пор, пока сто пятнадцать лет назад какому-то кладоискателю не пришло в голову выкрасть его. Впрочем, большой беды в этом не было, потому что дерротеро успели скопировать — и не один раз.
Вот как начинается этот удивительный документ:
«Очутившись в городе Пильяро, спроси гасиенду Мойя и в первую ночь разбей лагерь, порядком отойдя от нее, затем спроси Серро Гуапа (гору Гуапа). Став спиной к Амбато, в ясную погоду посмотри с вершины горы на восток — ты увидишь три Серрос Льянганати, образующие треугольник. На их склонах находится искусственное озеро, в него было брошено золото, приготовленное для выкупа Инки (убитого испанцами императора Атауальпы), когда стало известно о его смерти…»
Следует подробное описание пути с указанием различных географических точек. Всего потребуется пять дней, чтобы выйти к тайнику. В одном месте говорится, в частности:
«…на левом склоне горы ты должен найти обшитую золотом гуайра — так называли в старое время печи для плавки металла».
Можно ли верить дерротеро Вальверде? Послушайте, что говорят об этом два человека, подробно изучивших вопрос. Один — ботаник Ричард Спрюс, известный ученый и критический наблюдатель. Спрюс побывал в Экуадоре сто лет назад, услыхал о необычайном документе и произвел тщательные исследования. О результатах своих изысканий он сообщил Королевскому географическому обществу в Лондоне. Спрюс, по его словам, собрал неопровержимые доказательства того, что дерротеро было послано испанским королем чиновникам в Латакунге и Амбато. Географические сведения в документе точно соответствовали действительности; только человек, хорошо знавший Льянганати, мог составить такое описание, считал Спрюс.
Позднее другой исследователь, экуадорский географ Люсиано Андраде Марин, также тщательно изучил вопрос и пришел к выводу, что Вальверде — действительно существовавшее лицо и документ подлинен.
Помимо дерротеро Вальверде, кладоискатели, проникавшие в Льянганати, имели обычно с собой и другой документ — карту, составленную Анастасио Гусманом.
Гусман — испанский ботаник; он прожил некоторое время в Пильяро, откуда не раз выходил на поиски золота и других ископаемых в Льянганати, а также, разумеется, на поиски клада Вальверде. Золота он не обнаружил, зато нашел много серебряных и медных рудников инкского времени и открыл месторождения других ископаемых. Вместе с несколькими компаньонами Гусман даже наладил работу в некоторых рудниках. Однако скоро ее пришлось прекратить: с одной стороны, начались расхождения между совладельцами, с другой — и это сыграло, очевидно, главную роль, — они решили, что это слишком уж трудоемкий способ сколачивать богатство, когда под рукой находится золотой клад Вальверде.
А в 1806 году Гусман погиб. Он был лунатиком; гостя на гасиенде «Лейто», отправился ночью во сне на прогулку, упал с обрыва и разбился насмерть. После него осталась карта Льянганати, на которой Гусман пометил свои маршруты. Карта эта отличается в одно и то же время поразительной точностью и обилием выдумок. Так, Гусман нарисовал тут и там курящиеся вулканы, которых нет в действительности. (- галюны стопудово! У меня другдетства лунатик – такое загоняет… - germiones_muzh.) Ричард Спрюс отыскал карту Гусмана, снял с нее копию и разослал разным лицам.
Много экспедиций ходило по следам первой — той самой, которая кончилась таинственным исчезновением падре Лонго, и много новых трагедий произошло. Однако никому не удалось найти клад. До какого-то определенного места следовать указаниям дерротеро не представляло никакого труда, но потом начинались осложнения.
О попытках, совершенных в XVIII и XIX столетиях, известно очень мало. Во всяком случае, в 1812 году — шесть лет спустя после смерти Гусмана — генеральный губернатор Монтес разослал своим подчиненным циркуляр, в котором предлагал им заняться поисками клада.
О кладоискателях XX века нам известно больше.
В 1912 году американский полковник Брукс совершил поход с романтическим началом и трагическим концом. Полковник Брукс влюбился в прекрасную экуадорианку Исабелу, и она последовала за ним в экспедицию. Увы, Исабела умерла в Льянганати, проводники и носильщики бросили полковника, и ему пришлось бродить в одиночку в пустынном краю, пока спасательная экспедиция не разыскала его — полусумасшедшего и страшно истощенного. Брукс вернулся в Соединенные Штаты и вскоре скончался.
В начале XX века в Льянганати несколько раз побывал австриец Тур де Коос. Он повел дело основательно и съездил, в частности, в Севилью, чтобы ознакомиться с Аркиво де Индиас — архивом, в котором собраны тысячи документов времен испанских завоеваний. Утверждают, будто ему удалось отыскать там подлинник дерротеро Вальверде. Из своей последней экспедиции в Льянганати Тур де Коос привез якобы найденное в озере золото. После этого он отправился в Европу, чтобы раздобыть капитал для новой большой экспедиции, оснащенной водолазным снаряжением. Однако в тот момент, когда Тур де Коос, раздобыв денег и приобретя всевозможное снаряжение, подплывал уже к Португалии, откуда должен был двинуться опять в Экуадор, в Льянганати, он умер от воспаления легких.
Но упорнее всех разыскивал клад Вальверде франко-американец Ричард дʼОрсей, проведший в Льянганати много лет. В трех-четырех дневных переходах от Пильяро (примерно там, где дерротеро начинает путать) он устроил базу — удобный лагерь с достаточными запасами провианта и снаряжения. ДʼОрсей проводил в Льянганати девять месяцев в году, остальные три месяца жил в Кито, в благоустроенной гостинице с первоклассным баром. Истратив последние гроши и не найдя золота, он вернулся в конце концов в Соединенные Штаты. А недавно его имя промелькнуло в репортаже о большой горнорудной компании. ДʼОрсей по-прежнему мечтает о Льянганати и объявил интервьюеру, что думает вернуться туда, как только соберет 50 тысяч долларов.
Пятнадцать месяцев провел в общей сложности в Льянганати известный английский путешественник Дайотт (много лет назад он снарядил большую экспедицию на поиски исчезнувшего в Гран Чако полковника Фосетта). Не раз ходил в Льянганати поселившийся в Экуадоре итальянец Туллио Бошетти. Уже упомянутый выше географ, экуадорец Андраде Марин участвовал в одной из экспедиций Бошетти в 1933–1934 годах и написал о своих наблюдениях и впечатлениях книгу, которая содержит наиболее подробное из существующих на сегодня описаний Льянганати. Подводя итог пережитым лишениям, Андраде Марин заключает:
«…должен сказать, что мое возвращение в Пильяро потребовало предельного напряжения сил, на какое только способен истощенный человек, прилагающий остатки физической энергии, чтобы вернуться к жизни из области, которая скорее, чем какая-либо другая в мире, заслуживает быть помеченной на карте устрашающей надписью: НАВСЕГДА НЕ ПРИГОДНА ДЛЯ ОБИТАНИЯ».
Список экспедиций XX века можно продолжить, но я скажу еще в заключение только об экспедиции шотландского капитана Эрскина Лоха. Шотландец не пожалел средств на розыски золота Вальверде; именно знакомство с Лохом родило также и во мне желание попытать счастья, хотя его рассказ, казалось, должен был только отпугнуть меня. Лох называл Льянганати «страной лживых обещаний и разбитых надежд», экспедиция чуть не стоила ему жизни.
Капитан Лох был высокий, статный мужчина; служил в британской армии в Африке и Индии и участвовал в ряде кампаний. Оставив военную службу, он совершил немало смелых путешествий в разных частях света. Дошел и до Лоха слух о кладе Вальверде, и в марте 1937 года он отправился туда во главе большой экспедиции. Трудно было выбрать худшее время для похода: единственный сезон с относительно сносной погодой в Льянганати (и то если повезет) — с конца октября по начало января.
В Пильяро капитан встретил старика по имени Хосе Игнасио Кинтерос, который отдал всю свою жизнь поискам клада Вальверде и провел в Льянганати чуть ли не еще больше времени, чем дʼОрсей. Кинтерос умолял Лоха взять его с собой. Он уверял, что разобрался во всех ошибках, сделанных предшествующими экспедициями, и обнаружил важные следы и ориентиры. Старый кладоискатель клялся, что приведет экспедицию к великому сокровищу. Лох принял его в свой отряд.
И вот путешественники выступили в поход. С первого же дня установилась отвратительная погода: дождь, резкий ветер, а в более высоких местах и снег. Был период, когда дождь лил тридцать девять дней и ночей подряд! Однажды ночью прошел особенно сильный ливень, и лагерь экспедиции затопило. Лоху пришлось до утра просидеть на дереве, немалая часть провианта и снаряжения была испорчена и унесена водой. Носильщики стали ворчать, а затем и дезертировать. Старик Кинтерос, который поначалу вел отряд с большим энтузиазмом, внезапно резко переменился: он весь ушел в себя, держался как-то странно, потерял ориентировку и в конце концов совершенно пал духом. Лишь много времени спустя, уже в Пильяро, его отпустила эта «болезнь Льянганати» — психическая депрессия, которую испытал не один человек и которая побудила народ назвать этот край «заколдованным».
В дальнейшем Лох вышел к озеру, где якобы нашел свое золото Тур де Коос и где побывал также полковник Брукс. В тот день, вопреки всем законам местной природы, царила чудесная погода. И что же они увидели? На дне озера сверкало золото! ЗОЛОТО! С радостным криком один из пеонов бросился в воду и вернулся, блаженно улыбаясь, с полными горстями… кошачьего золота (- пирит, онже серный колчедан. Слюду тоже принимают за золото на дне потоков – но эти минералы легкие, их частички сносит теченье. - А золото нет. – germiones_muzh.)! Прошло несколько минут, прежде чем до него дошла истина, и он расплакался, как ребенок.
Но Лох не захотел смиряться с неудачей. «Неужели Тур де Коос не умел отличать слюду от золота?» — спрашивал он себя и решил взять еще несколько проб со дна озера. Пеоны связали плот из камыша, и один из членов экспедиции выплыл на озеро (оно оказалось очень мелким). Наскоро сделанной ручной драгой он добыл множество проб — во всех них была только слюда.
К этому времени почти все носильщики успели уже разбежаться, продолжать экспедицию было невозможно. Капитан Лох вернулся в Пильяро, затем поехал в Кито. Здесь он обратился к президенту Паесу и заручился помощью экуадорианских саперных частей в обмен на обещание произвести измерения и картографические работы для Экуадора.
Вторично Лох двинулся в Льянганати; помимо каравана носильщиков, с ним шли офицер и семнадцать солдат. Экспедиция взяла с собой много вьючных животных, однако это оказалось ошибкой. Тех мулов, которые не утонули в болотах и реках, не сорвались в пропасти и не погибли от истощения и бескормицы, пришлось отправить обратно в Пильяро. Погода оставалась отвратительной, и снова люди Лоха столкнулись с непосильными лишениями; индейцы-носильщики ушли, их примеру последовали метисы, а из семнадцати солдат очень скоро только семеро были в состоянии двигаться дальше.
В невероятно тяжелых условиях экспедиция продолжала поиски клада Вальверде. И все-таки пришлось опять возвращаться ни с чем. Но Лох не сдавался: он знал, что многие реки, текущие из Льянганати на восток, к Амазонке, золотоносны. Если не удалось найти клад Вальверде, то можно в том же краю открыть богатые золотые месторождения, говорил он себе. Итак, большинство участников экспедиции вернулись в Пильяро, а капитан Лох вместе с одним пеоном и двумя солдатами продолжал путь к Рио-Напо.
Это был не поход, а настоящий кошмар, длившийся целых семьдесят дней. Несчастные случаи следовали один за другим. Сам Лох сорвался с обрыва, сломал два ребра и сильно повредил ногу. Не везло и его спутникам. Отряд вышел к бурной речке, семнадцать раз наводил мост, и семнадцать раз его смывало. В конце концов они попытались перебраться на плоту, но стремительное течение унесло плот вместе с одним солдатом, и тот бесследно исчез.
Оставшиеся трое продвигались очень медленно; были дни, когда они одолевали не более нескольких сот метров. Голод довел их до галлюцинаций, и Лох начал серьезно опасаться за психическое состояние своего маленького отряда.
Все же им удалось выбраться из дебрей Льянганати. Сначала они напали на заброшенное индейцами старое поле, где выкопали несколько корней маниока (- корнеплод. Варят и едят. – germiones_muzh.) А еще шесть дней спустя совершенно обессиленные путешественники вышли к гасиенде в верхнем течении Рио-Напо.
Лох нашел свое золото. На берегу Рио-Ансу, притока Напо, он добыл изрядное количество пепас де оро — золотых самородков. Впрочем, найденного не хватило даже на покрытие расходов по экспедиции… Конец сей истории весьма печален: разочарованный Лох приставил себе к виску пистолет и спустил курок.

ДВА МИЛЛИОНА ЗА ПРОГУЛКУ НА САМОЛЕТЕ
— Вон… вон там, прямо!.. Видишь, три вершины образуют правильный треугольник! — Джордж Хоуден изо всех сил старался перекричать гул мотора. — А вон озеро с водопадом! Теперь ты знаешь, куда идти за золотом?
Наш «Дуглас» мчался прямо на горные вершины…

РОЛЬФ БЛОМБЕРГ (1912 – 1996)