September 14th, 2021

всегдашняя опасность латиноамериканских карнавалов (смерть в Рио)

к коронавирусу я равнодушен. Представим нормальную жызнь: до - и после.
Настоящие, живые карнавалы - это, конечно, в Латинской Америке. Веселиться латины умеют. Темболее важно знать, что карнавалы в Бразилии, в Мексике, в Аргентине - мероприятие опасное. Смертность за четыре карнавальных дня в маленькой Боливии = за полсотни празднующих. (Алкоголь и наркотики; скученность и вопиющая антисанитария; грабежи и разборки с применением холодного и горячего оружия; ДТП; смерть просто от ночного холода - в Рио-де-Жанейро жара и днем и ночью, но подальше от моря уже совсем другое дело... Травмы, ранения, венерические болезни в ассортименте).
- В общем, от печали до радости. Этож всё - офлайн.

ПЬЕРДЖАННИ КУРТИ (итальянец)

ПЕС

когда она увидела его впервые, он показался ей невероятно забавным. Его друг был слепым, настоящим слепым, а он был одет в костюм собаки. Ей пришлось пройти мимо них. Они стояли прямо у входа в метро.
- Прошу тебя, подай что-нибудь. Он так беден, что даже собаку купить не может.
Он указывал на своего слепого хозяина, а когда рядом не было прохожих, о чем-то говорил с ним вполголоса, горячо и увлеченно.
Три месяца спустя они были на том же месте. Дэни уже хорошо освоил профессию собаки. Он переводил слепого через дорогу, сторожил деньги и, пока они ждали милостыни от кого-то из прохожих, о чем-нибудь болтал с хозяином. И еще у них был небольшой радиоприемник, который они настраивали на трансляции футбольных матчей.
Каждый раз, когда она проходила мимо, пес отвешивал ей шутовской поклон, а слепой лишь поднимал голову, как будто хотел отчетливее слышать звук ее шагов. Дэни больше не просил ее "Подай что-нибудь, пожалуйста". Она не давала и никогда не дала бы ему ничего. И теперь он только вставал на задние лапы и приветствовал ее церемонным поклоном.
Проходя мимо в пятницу вечером, она увидела, что пес стоит один. Он встал на задние лапы, но на этот раз не поклонился ей. Она спешила, у них с мужем были планы на вечер.
- Извините, - сказал ей пес.
Она испугалась: этого пса и его странного одиночества, и всей этой истории, в которой уже сквозило что-то безнадежное и зловещее. И когда он снова обратился к ней - "Я надолго не задержу вас", - это просто взбесило ее. Ей было до того мерзко, что она ускорила шаг. А потом вдруг резко остановилась и, нервно глядя по сторонам, стала искать глазами полицейского, постового, кого-нибудь, чтобы закричать, что этот вонючий пес пристает к ней. Чтобы его выкинули отсюда ко всем чертям. Но ни одного полицейского рядом не было. Она быстро вошла в метро и вечером за ужином не чувствовала ничего, кроме отвращения.
В понедельник она увидела его на том же месте. Он не сказал ей ни слова и не поклонился. В пятницу он снова был там. Стоял, как обычно, неподвижный и молчаливый. Когда кто-нибудь бросал ему монету, он кивал в ответ, и только. Все это раздражало. Она открыла кошелек и бросила ему два евро со всем презрением, на которое была способна. Он не поднял. Она посмотрела на него с вызовом. Пес встал и ушел, оставив на тротуаре монету в два евро. Она оглянулась. Все делали вид, что не смотрят на нее, но она была уверена, что стала объектом злорадного любопытства.
Подобрать монеты, оставленные нищим, она, конечно, не могла.
В следующий понедельник он снова был там, но милостыню не просил. Одетый, как в пальто, в костюм собаки, он сидел у входа в метро в смешной позе: облокотившись спиной о стену и выставив напоказ обмякшее и полинявшее брюхо своего костюма. И это, наверное, показалось бы непристойным, если бы не его занятие: он внимательно читал книгу, как будто рядом никого не было. Огрызком карандаша он что-то подчеркивал и делал какие-то заметки на полях. Миски, унаследованной от слепого, не было. Не было ничего, во что можно было бы бросать деньги, и монет рядом с ним на асфальте тоже не было. Только пустая шерстяная шапка лежала на тротуаре.
Когда в другой раз она проходила мимо, он поднял голову и закрыл книгу, заложив между страниц свою поношенную лапу; можно было подумать, что он ощущает ее присутствие. Пес ничего не говорил; ждал, что она скажет что-нибудь. Она была в замешательстве. Едва не ушла. Ей стыдно было стоять там, рядом с этим фальшивым псом, этим отвратительным нищим, которого никто не сумел бы спасти, даже если бы захотел; с этим псом и жутким контрастом между его нищетой и его тайным оружием - карандашом, которым он рассеянно делал какие-то пометки; все это было похоже на последнюю песню перед крушением его изношенного Титаника.
Она ухватилась за последнюю ниточку - за садизм:
- Его больше нет? - спросила она, указывая на место слева от него, где раньше сидел хозяин.
- Для него нашлось место в пансионате.
Пес говорил спокойно, отчетливо, ровно, его голос был похож на катер, уверенно идущий через бурю.
- А ты?
- В пансионате не держат собак, - сказал он, как говорят, о вещах самых обыкновенных.
- А тебе, видно, и не нужен слепой, чтобы попрошайничать.
- Ошибаетесь. Мне ничего не подают. Говорят, чтобы шел работать.
- Я тебе уже подала.
- Вы? Вы дали мне только два евро.
- А сколько должна была дать?
- Каждый должен платить в соответствии с испытываемым интересом.
- Иди работать.
- До вчерашнего дня я работал.
- Найди себе настоящую работу.
- У меня была настоящая.
- И больше ты ничего не умеешь?
- Умею. Это. - Он поднял книгу и карандаш, и добавил: Я закончил философский факультет.
Дэни снял капюшон.
- Это бесполезно, - сказал он и посмотрел в свою шапку, потом вывернул ее наизнанку и, не надев капюшона, снова начал делать заметки на полях своей книги.
- Если дадите мне 10 евро, я пойду поем. Если нет - обойдусь.
Дэни был брюнетом с глубоким чувственным взглядом.
- Ты действительно изучал философию?
- Да. У меня диплом по эстетике. - сказал он и, немного помолчав, добавил: Послушайте, я могу быть вашим сторожевым псом. В общем, я ведь лучше любой настоящей собаки. Испытайте меня. Я довольствуюсь малым: немного мелочи на еду. А время, чтобы читать и писать, я нахожу сам. И, конечно, у вас не будет проблем со страховыми отчислениями. За сторожевых собак отчисления не делают.
- Я не могу держать тебя в саду. Все увидят, что ты фальшивый пес.
- Я могу жить в подвале и выходить только ночью.
- Я тебе не верю.
Дэни расстегнул молнию своего костюма и снял его. Под костюмом у него были джинсы и зеленый свитер. "Вот мои документы", - сказал он и достал из маленькой сумки, висевшей у него через плечо, удостоверение личности и диплом. Ей было стыдно, оттого что все прохожие видят, что она разговаривает с нищим, который держит в руках костюм собаки.
- Убери этот костюм.
Он быстро засунул собачью одежду в целлофановый пакет, лежавший рядом с ним.
- Ты моешься?
- Да.
- Точно?
- Точно, - сказал Дэни, потом добавил: - Я многое умею делать, не только сторожить. - И затем с надеждой стал ждать.
- Я подумаю.
- Спасибо.
Теперь он мог надеяться, и она жалела об этом. Она хотела повернуться к нему и сказать - нет, ничего не получится. Но потом подумала, что страховых отчислений делать не придется. Надо было поговорить с мужем. Она вошла в метро и стала спускаться по лестнице. Потом подумала, что пес может пойти за ней и узнать, где она живет. Ей совсем не хотелось вдруг увидеть его у своего дома, в собачьем костюме.
Она остановилась и, развернувшись, опасливо поднялась обратно. У входа она тайком попыталась разглядеть, на месте ли пес. Он в это время разговаривал с женщиной средних лет. Отчетливо были слышны фразы: "Я узнала, что ты получил диплом". - "Да, синьора", - вежливо сказал он.
- Ты уже нашел работу?
- Пока ничего постоянного.
- С твоими способностями не трудно будет найти подходящую работу, - сказала женщина. - Проводи меня, - добавила она. - Он повернулся и оказался лицом к лицу с ней. И улыбнулся ей.
- Синьора, - сказал он своей бывшей преподавательнице, - это моя подруга.
- Что ж, очень приятно, - ответила женщина, лукаво посмотрев на них.
- Заходи ко мне, - добавила она уходя.
- Обязательно зайду.
- Значит, у тебя действительно есть диплом.
- Да.
- И ты работаешь собакой.
- Пока не заберут в живодерню. Я ведь бродячий пес.
- Ты можешь устроиться сторожевым псом у твоей знакомой.
- Она думает, что я человек.
- Хорошо, ты меня убедил. Мне как раз нужен сторожевой пес.
Обязанности сторожевого пса Дэни исполнял превосходно. В том, что в такой собаке нет ничего дурного, надо было прежде всего убедить Антонио; и здесь ей пришлось потрудиться. В конце концов, он согласился, но только при условии, что Дэни ни одной лапой никогда не ступит в дом, и, выходя в сад, всегда будет надевать собачью одежду. Костюм ему сшили новый, очень реалистичный, из легкой ткани, хорошо пропускающей воздух; теперь он был бергамской овчаркой. В одном из помещений подвала, где раньше стирали и сушили одежду, а теперь расположился пес, Антонио устроил нехитрый душ вместо ванны для стирки. Дэни попросил только, чтобы ему позволили взять из дома некоторые книги. По ночам, чтобы не привлекать любопытных взглядов, он чем-нибудь занимался в саду, если это было необходимо. Все остальное время он читал, делал какие-то заметки и охранял дом.
Надо сказать, что с тех пор как у них появился такой необычный пес, они чувствовали себя спокойнее. Вначале Антонио иногда развлекался, подразнивая его.
- Ну что, как жизнь собачья?
Еве, когда ее любопытство было удовлетворено, Дэни стал неинтересен. То же произошло и с детьми. Кроме того, мужу было неприятно, что она с таким доверием относится к собаке.
2
Пес оказался деликатным сторожем. На глаза никому не показывался. Хозяин предпочитал, чтобы такая большая собака не привлекала внимания. Через несколько дней после его появления в доме ему позволили подниматься на чердак по черной лестнице. Он располагался на балконе с кирпичным парапетом, в котором были небольшие прямоугольные окошки. Когда шел дождь, он укрывался на чердаке и продолжал следить за обстановкой через форточку. У него было много свободного времени. По утрам, когда никого не было дома, он мог читать. Днем Ева возвращалась домой раньше мужа, иногда и раньше детей. Было слышно, как она занималась какими-то домашними делами. Он старался не встречаться с ней, и если какая-нибудь случайность все же сводила их в одном месте, пытался вилять хвостом и опускать уши; впрочем, больше пытался, чем делал. Она ничего ему не говорила. Иногда к нему обращался Антонио. Спрашивал, есть ли какие-нибудь проблемы, заметил ли он что-нибудь, - в общем, интересовался, все ли под контролем.
Однажды Ева с ним заговорила. Она вошла в подвал, где он в это время что-то писал; он не заметил ее.
- Сними этот костюм, - приказала она. - И вынеси вещи из подвала.
Она бросила ему старую одежду Антонио.
- Надень это.
Иногда она давала ему какое-нибудь поручение, всегда что-нибудь неприятное и трудное. Но он не жаловался: закрывал свою тетрадь и прятал ее во внутренний карман своего костюма.
- Что ты там пишешь в этой тетради?
- Так, небольшие заметки.
- И о чем же?
- Думаю, это не имеет большого значения.
- Почему тогда пишешь?
- Потому что еще не уверен, что это не важно.
Однажды она строго спросила его:
- Ты там не о нас, случайно, собираешься рассказать? - Она сделала знак рукой, как бы обводя круг, означавший семью.
- Я пишу о том, что знаю.
- А я там есть, среди вещей, которые ты знаешь?
- Этого я еще не знаю.
- Чего ты еще не знаешь?
- Известна мне эта вещь или нет.
Ответив, он снова принялся волочить большую вазу с лимонным деревом. Это дерево надо было переместить в комнату без отопления на первом этаже, которая служила оранжереей. Закончив работу, он направился в сторону душа.
- Идешь делать записи? - язвительно спросила она.
- Нет, я должен проверить, все ли в порядке на территории, за которую я отвечаю.
Он спустился по лестнице, разделся и вошел в душевую. После душа, снова надевая собачий костюм, он услышал, как, спускаясь по лестнице, она спросила - "можно?"
Дэни ответил, что она может войти. Полностью надеть костюм он еще не успел, и поэтому стоял с обнаженным торсом.
- Какая фигура, - сказала она.
В ответ он только вежливо улыбнулся. Его тетрадка лежала рядом на кушетке.
- Можно? - сказала она, взяв тетрадку.
- Там ничего не понять, - сказал он, предельно вежливо. - Я стенографирую, чтобы сэкономить бумагу. У меня ее не много.
- Если хочешь, я куплю тебе тетрадей.
- Спасибо. Это было бы чудесно.
- А потом ты дашь мне почитать?
- Хорошо, - сказал он.
- Одевайся, - сказала она. - Но не по-собачьи; я возьму тебя с собой.
Они сели в машину и поехали в торговый центр, на другой конец города. Она купила ему тетрадей, ручек, пару джинсов, несколько футболок и пиджак. Старую одежду она сложила в пакет и выбросила в контейнер для мусора. А потом, отправляясь за продуктами, взяла его с собой.
- Долго ты еще собираешься работать собакой?
- Возможно.
- Ты ни к чему не стремишься?
- Стремлюсь.
- Быть писателем?
- Если получится.
- А если нет?
- Тогда и подумаю.
- Ты не боишься будущего?
- Нет.
- А если бы тебе пришлось работать псом всю жизнь?
- У меня было бы много времени, чтобы писать.
- И ты не думаешь завести семью? Ну, хотя бы несколько щенков. - Она засмеялась, потом извинилась.
- Не знаю.
- У тебя есть женщина?
- Это было бы несложно, - ответил он и замолчал.
- Так что же, есть или нет?
- Нет.
Наступил следующий день, и жизнь пошла своим чередом. Как и обещал, он начал переписывать то, что раньше стенографировал. Писал и днем и ночью. Она освободила его от обязанностей пса, но работа продвигалась медленно. Он писал без спешки.
Антонио сказал псу, что, наверное, в ближайший уик-энд вместе с семьей поедет в горы. Дал ему указания; вручил связку ключей и объяснил, как надлежит следить за домом. Потом дал ему мобильный телефон.
"Если будут проблемы - звони".
Антонио разрешил Дэни пользоваться кухней и сказал, чтобы по ночам он допоздна оставлял где-нибудь свет. Если будут звонить - он не должен отвечать. Они включили переадресацию вызова. На кухне он мог смотреть телевизор и мог спать в доме - на первом этаже, в комнате для гостей. Она проводила его в эту комнату; показала ему, где лежит пижама, открыла дверцы шкафа и сказала, что он может положить туда свои вещи. Потом она добавила:
- Лучше, наверное, чтобы дети думали, что у них есть собака.
- Конечно, - ответил он. - Дети всегда видели его в костюме собаки. Они были уверены, что он - пес.
- Хорошо, - сказала она, немного смутившись.
Ева вернулась раньше. Так случалось. От отдыха в горах она быстро уставала и поэтому возвращалась к своим воскресным делам: домашнему хозяйству или финансовой отчетности магазина. Если детей не было дома, ей удавалось немного отдохнуть. Она приехала в субботу вечером. Антонио позвонил псу и предупредил его:
- Ты умеешь готовить?
- Более или менее, синьор.
- Сделай что-нибудь горячее. Ей нравятся овощные супы. Сможешь приготовить приличный минестроне?
- Думаю да, синьор.
- Хорошо.
Когда она приехала, кухня была в полном порядке. Кроме минестроне, он приготовил ей несколько маленьких деликатесов: бутерброды с семгой, зеленый салат с орехами в сахаре, приправленный бальзамическим уксусом, и в довершение всего этого - превосходный пирог татен.
- Кто тебя научил так готовить?
- Я работал посудомойкой.
- Посудомойки готовят?
- Нет, но они наблюдают.
Ей хотелось говорить.
- Переоденься, пожалуйста.
Пес вернулся через несколько минут, одетый по-человечески. Ева попросила его сесть за стол и поужинать с ней. Он поставил прибор для себя и стал прислуживать ей за ужином. Она попросила его говорить.
- О чем-нибудь, - сказала она.
Он говорил о Гегеле и об отношениях раб - господин. Она не отвечала. Пес говорил спокойно, и когда для очередной порции еды он делал небольшую паузу - она превращалась во временной интервал, необходимый, чтобы подумать над сказанным. Он говорил ей о Прусте, Маккормаке, Селине, о множестве других вещей. Когда ужин закончился, и пес хотел убрать со стола, она остановила его решительным жестом. Он вернулся к разговору.
Когда уже светало, она сказала, что ей надо немного поспать. А потом добавила: "Пожалуйста, составь мне компанию. Не знаю, как мне быть, если ты уйдешь".
Они занимались любовью и потом уснули вместе. Соблюдая осторожность, он поставил на своем телефоне будильник на четыре часа. Хозяин и дети обычно возвращались после ужина, часам к десяти. Дэни хотел, чтобы все снова было под контролем. Снова надеть костюм собаки, снова приняться за свою обычную работу - скромно сторожить дом.
Пробуждение было внезапным. Повторявшиеся один за другим сигналы клаксона сообщали о том, что БМВ М5 с мужем и детьми уже подъезжает к воротам. Дэни мгновенно оказался на ногах. Охваченная внезапным испугом, Ева открыла глаза.
- Они приехали, - с тревогой в голосе сказал пес. - Я бегу вниз.
Он побежал в свою комнату, быстро надел костюм собаки и через служебную дверь вылетел наружу; она в это время натянула ночную рубашку, надела халат и побежала в свой кабинет, смежный со спальней, в котором она занималась деловыми бумагами. Бегом обогнув угол дома, пес повернул налево, к главному фасаду. В это время, на радость детям, гигантский внедорожник подъезжал к дому на огромной скорости; Антонио любил брать поворот с крутым заносом, а потом тормозить, как лыжник в конце трассы, поднимая волну гравия - вместо снега. Голову пса зажало левым колесом, протащив несчастного по всему тормозному пути. Антонио заметил это, только когда открыл дверцу, и не сразу понял, что пес делает под машиной. Нижняя часть тела пса торчала наружу, и он производил впечатление механика, производящего тщательный технический осмотр.
Ева вышла из дома и окаменела. Потом у нее началась истерика. Педро, младший сын, пятилетний мальчик, сказал Антонио:
- Папа это ты убил его.
- Нет, он сам бросился под колеса.
- Это ты убил его, - повторил мальчик.
Старшая дочь - одиннадцатилетняя Стелла - склонилась над псом и сказала:
- Он дрожит.
Большое тело пса конвульсивно вздрагивало.
- Это он перед смертью дрожит, - мягко сказал ей Антонио.
- Может быть, позвать ветеринара? - спросила Стелла. В этот момент пес перестал вздрагивать.
- Он уже умер, - сказал отец, как будто проговаривал какую-нибудь азбучную истину. - Ветеринар теперь не поможет.
3
Антонио решил устроить первоклассные похороны. Он начал приготовления в тот же вечер: позвонил своему другу ветеринару и рассказал о недавнем происшествии - о том, что сбил большую бергамскую овчарку, оставленную на дороге. Он подобрал собаку, еще надеясь ее спасти, но она была уже мертва. Антонио хотел узнать адрес какого-нибудь кладбища для собак, сказал, что дети были потрясены, и теперь он не может просто так избавиться от этого пса.
Ветеринар не имел ни малейшего желания заниматься этим делом. Он дал Антонио адрес и номер телефона кладбища для домашнего скота, расположенного в Брианце. "Это самое большое кладбище в Италии", - добавил он. И вернулся к своим делам, то есть к своей любовнице.
Антонио набрал бесплатный номер, по которому можно было звонить 24 часа в сутки. Он объяснил, что его собаку сбила машина, и что его дети, жена и он сам, человек с большой любовью относящийся к животным, все они хотят, чтобы похороны были настоящей церемонией, выражающей их любовь к Дэни, их псу. Ему сказали, что, согласно гигиеническим требованиям, пес должен быть кремирован. Прах можно увезти или же, "если Вы пожелаете", поместить в специальную погребальную нишу.
- Мы хотим, чтобы похороны прошли как положено, - сказал Антонио. - Прах мы заберем домой. Да, и урна должна быть первоклассной.
Ему посоветовали упаковать пса в пару больших черных пакетов для мусора. Он использовал с десяток таких пакетов - пес весил семьдесят килограмм. Антонио работал всю ночь, чтобы пес получился большим, но все же не гигантским. Как ему это удалось - Еве он не объяснил. В упаковке он сделал отверстие, через которое проглядывала длинная, густая черно-коричневая шерсть бергамской овчарки.
Церемония была впечатляющей. В то время как пес потрескивал в огне вместе со своим почти человеческим гробом, сработанным из дорогого орехового дерева, Стелла и Педро громко читали стихи, собственноручно ими написанные и исправленные Евой.
- И, вправду, видно - редкое животное, - сказала уборщица.
Антонио слушал проповедь в торжественной позе. Священник говорил о святом Антонии Падуанском - покровителе животных. Он говорил о Бергамской Овчарке - собаке, которая верно жила и страдала вместе с человеком, которая веками разделяла с ним труд, голод, опасности и не просила ничего взамен.
- Как могут только собаки, - добавил в конце священник тоном, в котором слышался упрек всему человеческому роду.
Ева не плакала. Выражение ее лица было непроницаемо и исполнено достоинства, как у жены убитого американского президента во время похорон.
Когда они возвращались домой, Антонио напевал американский гимн. Дети пели свои стишки. Где-то на дороге Антонио свернул на резервную полосу и остановился. Дети тогда уже спали. Он включил фары, взял урну, открыл ее и развеял прах над автострадой. Потом вернулся в машину.
- Так будет лучше, - спокойно сказал он. - Насыплю туда пепел из камина.
Потом всю дорогу до дома они молчали. Когда они уже подъезжали, Антонио приготовился круто взять поворот и, как обычно, вылететь к месту, где ставил машину.
- Папа, - с упреком сказала Стелла.
- Извини, - сказал Антонио, - привычка.
Он остановил машину и сказал:
- Выходим здесь, машину потом припаркую.
Точку в разговоре поставил Педро:
- Это ты убил его, папа.
Выходя из машины, Ева терпеливым голосом сказала Педро:
- Нет, он сам бросился под колеса.
- Неправда, - почти закричал Педро, - тебя там не было. А я сам видел - это он убил его.
- Я там была, - устало сказала Ева.
Педро тихо заплакал. Антонио и дети еще доставали свои вещи из машины, а Ева была уже далеко. Она забежала в дом и стала искать тетради пса. Но их не было, нигде. Быстро и яростно спустившись по лестнице, она подбежала к Антонио, который копался с урной и все никак не мог решить, что с ней делать: оставить в саду или отнести в дом, как трофей. С безудержным бешенством она закричала ему:
- Где тетради?
- Какие? Собачьи?
- Да, именно эти.
- Я их сжег, со всеми его вещами, и книги тоже. Ты что, хотела, чтобы все это так и осталось везде валяться. Теперь мы чисты, абсолютно чисты. Мы похоронили собаку, а собаки не читают и не пишут. Или может быть, это был не пес? Жил как пес - значит пес, - заорал ей в ответ Антонио. Стелла сказала: "Какие книги? Наш пес умел читать?"
Ева резко оттолкнула Стеллу, которая встала между родителями, и, шагнув к Антонио, попыталась его ударить. А он заорал на всю улицу, что она сучка, просто сучка, а потом - бросившись за руль - что теперь-то уж он сделает свой поворот, и посмотрим еще на стоянку или, мать твою, в другую сторону - на свободу. Со всей этой злобой он резко обогнул угол, за которым в последний раз встретил пса, и не заметил, что Педро в это время подошел к тому месту, где лежал Дэни, чтобы найти его следы и доказать себе и другим, что пса убил его отец. И в этот раз Антонио мог заметить с высокой палубы своего флагманского корабля, что одна маленькая волна, нарушила олимпийское спокойствие лазурной и гладкой поверхности мира, по которой он вел свое судно. Всего лишь тонкая морщинка на глади вселенной. Флагман был специально сконструирован так, чтобы оставлять незаметными все неровности дороги. С технической точки зрения Антонио припарковался отлично, может быть, как никогда прежде, точно поставив машину в белый прямоугольник, который он сам для себя начертил, так, чтобы его размеры точно совпадали с габаритами автомобиля. "Прямо в точку", - сказал Антонио.
Злоба его утихла. В конце концов, он всегда знал, что Ева - истеричка. Надо оставить ее в покое, чтобы она могла дать волю своим чувствам, и тогда завтра будет обычная среда, день, когда уже позади остались и воскресное восхождение, и скачок понедельника и ровная гладь вторника, и неделя уже постепенно начинает идти на убыль, чтобы потом пойти вхолостую.

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - XI серия

…Призыв хана услышав,
Богатыри и войска
В один миг собрались.
Семиглавый Дельбеген-людоед
На синем быке примчался.
Ак-кан злобный,
Чтобы Алып-Манаша убить,
Всю эту орду
За собою повел.
Ак-кана увидев,
Алып-Манаш богатырь
Черную стальную саблю
О высокую скалу наточил,
Бобровую шапку
Поглубже надвинул,
Навстречу войску помчался.
Когда он вперед летел —
По шестьдесят тысяч голов срубал.
Войско хана,
Как трава, падало.
Когда он назад двигался —
По пятьдесят тысяч голов смахивал.
Войско хана,
Как лес, редело.
Скорее, чем могла бы вода закипеть,
Алып-Манаш богатырь
Ханское войско
Уничтожил.
Лошадиная кровь
До пояса поднялась,
Человеческая кровь
До груди поднялась.
Но битва не затихала.
Ханские богатыри
На Алып-Манаша набросились.
Оба уха плотно прижав,
Бело-серый конь богатырский
Врагов опрокидывал.
Алып-Манаш богатырь
Черной саблей
Врагов рубил.
Видя это, Ак-кан злобный,
Свирепо крикнув,
Громко свистнув,
На Алып-Манаша бросился.
Точно гора с горой,
Богатырь друг с другом сошлись,.
Друг друга за воротники взяли,
Саблями один другого ударили.
Когда на твердую землю ступали —
Ноги богатырей
До лодыжек в землю уходили.
Когда на мягкой земле бились —
Ноги их по колено
В землю погружались...
Упругие камни крошились,
На твердых местах
Озера возникали.
Тучи бегущие
На землю опускались,
Пыль в небо летела,
Высокие горы обваливались,
Глубокие реки расплескивались.
Так семь лет
Богатыри бьются,
Никто из них
На землю не падает.
Девять лет сражаются,
А конца борьбы не видно.
Там, где руками берутся, —
Мясо клочьями вырывается.
Там, где ногтями впиваются, —
Кровь ложками расплескивается.
Ханские богатыри
На Алып-Манаша
Со всех сторон напирают.
Алып-Манаш пинками
Их отбрасывает.
Кого легонько заденет,
Тот через шесть гор летит.
Кого посильнее пнет,
Тот через десять гор летит.
На десятом году борьбы
Алып-Манаш богатырь
До небесного свода
Ак-кана злобного поднял,
В белых облаках зарыл,
В синих облаках спрятал,
В чистом небе им помахал...
Затем с богатырской силой
О вершину железной горы
Ударил.
Железная гора
Надвое распалась.
Хан Ак-кан
В твердую почву, как в мягкую тину,
До седьмого слоя земли
Врезался.
— Ак-кан злобный,
Лучших лошадей убивать любящий,
Ак-кан гордый.
Величайших богатырей
Губить привыкший,
Голову свою повыше подними,
Последний раз Алтаем полюбуйся,
На солнце и луну погляди!
Из конских костей
Ты белые россыпи сделал.
Из богатырских костей
На равнине горы сложил...
С дочерью своей- Эрке-Каракчи —
Сколько лошадиной крови
Вы пролили?
Сколько богатырей загубили?
Больше никогда этого не будет.
Теперь навеки ты в землю ляжешь».
Такие слова сказав, Алып-Манаш
На грудь Ак-кана
Богатырской ногой наступил,
Победителем сделался.
Хан Ак-кан злобный,
Пощады просить не привыкший,
Тут умолять стал:
— Головы моей не снимай —
Пастухом твоим буду.
Душу мою не губи —
Рабом твоим готов быть.
Твердое сердце Алып-Манаша
Не смягчилось.
Со ста сучками могучий тополь
Он пополам разодрал,
Ак-кана в расщелину засунул;
Щель рукой зажал,
Тополь, как ремень, скрутил.
Бело-серого коня повернув,
Алып-Манаш богатырь
Ко дворцу хана направился.
Неподалеку от коновязи
Дельбеген семиглавый
Богатыря встретил,
Бело-серого коня
Под уздцы взять хотел.
Не допуская близко людоеда,
Алып-Манаш богатырским пальцем
Метко по сростку голов
Его щелкнул.
Все семь голов Дельбегена
В разные стороны полетели.
Тогда дочь хана, Эрке-Каракчи,
И жена его,
Золотыми бусами блестя,
К Алып-Манашу подошли.
Сурово нахмурив брови,
Алып-Манаш богатырь
Стальною саблей
Обеих женщин пополам рассек.
Кости их,
Не оставив собакам погрызть,
Кожу их,
Не оставив клочка,
Чтоб иголку продеть,
По ветру пустил.
Силачей Ак-кана,
Навстречу вышедших,
На шесть частей разрубил.
Бело-серый конь своими копытами
Мясо их в землю втоптал.
Чтобы никакого зла не оставалось,
Алып-Манаш по стойбищу Ак-кана
Годами неугасающий
Огонь пустил.
Дотла ханское становище спалив,
Пленникам Ак-кана
Такие слова сказал:
— Теперь вы свободны.
На свои луга скот свой гоните,
В родные места
Семьи свои ведите.
Там земля и пища
Для всех вас найдется.
Пленников освободив,
Алып-Манаш богатырь
Весь народ Ак-кана
В правый карман положил,
Ханский скот
В левый карман ссыпал.
Бело-серого коня повернув,
На родину богатырь направился.
Родных ему
Повидать захотелось —
Отца, Байбарака богатыря,
Мать, Эрмен-Чечен,
Что молоком своим
Его вскормила.
О сестре своей Эрке-Коо
Он думает.
По супруге своей Кюмюжек-Ару
Он стосковался.
Все они дороги ему,
Сердце его к ним просится.
х х
х