September 13th, 2021

ВАЛЕРИЙ КОВАЛЕНКО

ДОМОВОЙ ПЫХТЯ

Пыхтя собирал котомочку, когда пришел соседский домовой — Шершун. Они были давними приятелями, и потому навещали друг дружку запросто. Шершун с нескрываемой скорбью посмотрел на хлопочущего Пыхтю и досадливо крякнул:
— Все ж решил уйтить?
Пыхтя болезненно покривил рот, понуро закивал мохнатой головой:
— Это не жисть, сплошная нервность. Не в силах мне такое терпеть, не люди — «душевные уроды»…
Опечаленный приятель сердобольно вздохнул:
— Куды идтить-то удумал?
Пыхтя пожал плечами:
— А куда глаза глядят!
Шершун уселся на старый валенок и, откинувшись спиной на стенку кладовки, присоветовал:
— Ступай в Натальевку — хуть дворов там не так богато, зато людины проживают добрые.
— Откель знаешь, что они добрые, счас, можа, стали как мои — уроды!
Шершун снизу вверх кинул удивленный взгляд на приятеля, но ничего не сказал в ответ. Помолчали.
— Я там в стародавние времена в хоромах у барина проживал, — нарушил затянувшееся молчание Шершун. — Хо-о-ороший был барин, сам себя с пистоля вусмерть стрелил, беда…
Пыхтя с безобидной усмешкой сочувствующе посмотрел на друга и вскинул котомочку за спину.
— Недосуг мне, брат, твои байки про бар слухать, поспешать надо, уж сумерничает… на дворе…
Глаза Шершуна в момент взугрюмились:
— Погодь, я мигом, — и он опрометью метнулся сквозь стену в свою каморку. Обернулся, проворно неся в руках поношенные, но еще добротные лапоточки. С наигранной веселостью в голосе сказал: — Еще тятька плел, — и, протягивая лапоточки Пыхте, — бери, какая-никакая памятка обо мне будет, да земля весенняя стыла еще…
У Пыхти от волнения щемящий комок сдавил горло. Он неловко обнял Шершуна, потерся своим носом-пятачком о его нос и, гладя друга по мохнатой спине, осекающимся голосом успокаивал:
— Ну, будя, будя, внепременности еще свидимся, век-то наш немереный, да и деревня, ты говоришь, отсель близехонько, попроведовать друг дружку будем…
Шершун мягко выпростался из ласковых рук друга и горячей ладонью воровато мазнул себя по мокрым глазам:
— За посадкой большую железную трубу усмотришь, на нее и ступай, в том крае деревня, — трепетным голосом наставлял он друга. — И уж там, в любой хате у нашего брата выведаешь, какое жительство свободно…
В деревню Пыхтя направился не по большаку, а напрямик — полем. Лоскутами серой бумаги местами по земле лежал нестаявший снег. Вечерний воздух был свеж и полон весенних запахов, бодрящих кровь. Пыхтя шел по стылой кочкастой земле легко и радостно. Чем дальше отдалялся город, тем уютнее становилось у Пыхти на сердце… Словно с каждым шагом сбрасывался с него тяжелый, грязный груз.
В подаренных лапоточках по стылой земле идти было милое дело. И Пыхтя в который раз вспомянул соседа добрым словом. Незримо для глаз густел синевой вечер. Угомонились в голых лесопосадках оголтелые грачи. Хрупким ледком прихватило в канавках и выемках малую воду. А по небу тонкий, как ломтик дыни, полз золотисто-белесый месяц. Приходила весенняя ночь. Пыхтя вышел к окраине деревни. И у плетня крайней неказистой избы присел на корточки перевести дух. По дороге с тусклым светом, юзя задними колесами, проехала самоезжая машина. Тут же в соседних дворах поднялся суматошный лай собак. Пыхтя бездумным взглядом проводил машину до лесополосы и, обернувшись невидимым для людей, пошел в дом.
Старик-домовой, с седой до пят шерстью, сидел в подпечье на драном бабьем жакете. Пыхтю встретил равнодушно, на его приветствие ответил чуть заметным кивком и движением глаз указал на место рядом с собой.
Пыхтя, не скидывая котомочки, присел на краешек жакета.
— На ухо стал туг, теперь балакай, — просипел старый домовой. — Зовут-то как?
Пыхтя глубоко вздохнул и с шумным выдохом ответил:
— Пыхтя.
В подпечье стоял резкий запах мышей и старого тела домового.
— По делу пришел али так? — спросил старик.
Пыхтя снова вздохнул и начал рассказывать свою невеселую историю. Старик, захлопнув глаза, внимательно слушал. «Вот я и забрел к тебе, можа, какую свободную хату присоветуешь», — грустно закончил он свой рассказ и пытливо посмотрел на старика.
Старик, сухо кашлянув, распахнул глаза, ответил не сразу. Долго и безмолвно шевелил губами, уставившись белесыми глазами в одну точку.
— Тут ваши, с городу, еще в том годе не токмо хаты, а и все амбары позанимали. Задал ты мне думку. Ну ниче, ты располагайся, отдыхай с дороги, а я по суседям пошастаю, повыведываю, можа, где и што…
Пыхтя пожух лицом.
— Ты раньше-то времени не бедуй, как говорит хозяйкин малый, утро вечера мудренее, отдыхай, — поднимаясь, старик кинул жалостливый взгляд на Пыхтю.
Как не желал того Пыхтя, а все же задремал. Очнулся от сухого кашля. Старик сидел в противоположном углу подпечья и, прикрывая рот когтистой рукой, надсадно кашлял. Встретив пытливый взгляд гостя, старик, откашлявшись, сипло проговорил:
— Проснулся, ну и добро, а я тебе кое-что выходил. — Он пересел поближе к Пыхте, блестя из-под мохнатых ресниц белесыми глазами, продолжил: — Мельница сгодится, но без людев?
— Мне все сгодится, — поспешно ответил Пыхтя.
— Ну и добро.
В подпечье сунулся хозяйский рыжий кот, но увидев двух маленьких лохматых чудищ, с некошачьим визгом метнулся прочь… Оба домовых прыснули беззвучным смехом и, не сговариваясь, обернулись невидимыми.
— Што, дедушка, пойду я к месту, — не сгоняя улыбки с лица, сказал Пыхтя, берясь за лямку котомочки.
Старик жестом руки остановил его:
— Сначала выслухай, как ловчее добраться, а не то проблукаешь до темени. Значить так, щас, отсельва не далече перейдешь мост, — и старик рукой указал себе за спину. — И пойдешь по тому бережку до самого леса. Это будет версты две с гаком. Там, на реке в лесе, и найдешь тую мельницу. Все уразумел?
Пыхтя затряс головой.
— В том лесе живет мой давний приятель, лешак Мохнуш. Ты ему от деда Шалого, меня значить, привет снеси, давненько не виделись, можа, прихворнул окаяшка, можа, в другой лес ушел…
Пыхтя от всего сердца поблагодарил старика и пошел на жительство.
Мельница хоть и была старой, неказистой, но Пыхте она сразу глянулась. В брошенном голубином гнезде устроил себе спаленку, а затем отправился осматривать свое новое хозяйство. За неделю проживания на мельнице сдружился и с голубями, жившими с ним под одной крышей, и с лешим Мохнушем, вольготно проживающим рядом в лесу. Порой, для развлекательства души, с Мохнушем безобидными проказами ребячились. Вот хотя бы вчера лежали два друга на солнечной полянке пупами кверху, грелись. А глядь, край поля, мужик с ворованными бревнами на лошадке едет. Во хмелю мужик. Чем не товар для баловства. Обернулся Мохнуш новым самоезжим велосипедом с моторчиком, а Пыхтя — блескучим самоваром с красивым краником и легли подле дороги. Хмельной мужик, как узрел такое богачество, аж на лошадь материться перестал, дара речи, сердешный, лишился. Озираясь, бревна с телеги спихнул, а на их место лисапед с самоваром побросал и поверху соломкой, для скрытности, прикрыл. Не поленился на поле к омёту сбегать. От торопливости аж запыхался мужичок. Домой приехал, как мародер довольный, женку на посмотр позвал, всю солому пять раз перетряс, а окромя двух сучкастых палок, ничего не нашел. Женка смеется: допился, бедолага, палки лисапедами стали блазниться. Мужик в большое расстройство впал: и лисапеда нет, и бревен ворованных лишился. А два фулюгана, лежа на полянке до вечера, ухахатывались, вспоминая обалделое лицо вороватого мужика.
Не жисть у Пыхти текла, а мед майский. В лесу по овражным местам еще снег пластался, а на полянах уже травка из земли зелеными штычками к солнцу рвалась, когда после обеда к мельнице две большие самоезжие машины подъехали. И стали с них мужики бревна, доски и струмент всякий сгружать. Пыхтя, серьезно удивленный, на посинелую от времени соломенную крышу забрался и стал на мужиков обиженные глаза лупить и их разговор слухать.
Когда все повыгрузили, к дохленькому мужичишке в задрипанной кепке подошел дородный мужчина в кожаном пальте и шляпе и сказал:
— Вот, Семен, твоя мельница, хозяйствуй, еще ссуда понадобится, дам, только помни, колхозу помол — в первую очередь…
Машины уехали, а хлюпкий мужичишка, довольно потерев ладони, стал таскать свое житейское барахло в пристройку при мельнице. Таскает он и песню гундит. Пыхте даже противно стало. Слез он тогда с крыши и пошел к Мохнушу жалобиться на певца в кепке… Мохнуш к новости отнесся наплевательски:
— А, велика беда, — отмахнулся он, — понадобится — пужанем, враз в деревню убежит…
Шли дни, с утра дотемна мужичок Семен тюкал топориком свои бревна, при этом всегда песню мурлыкал. Работным мужичком оказался Семен — ни секунды сложа руки не посидит. Пыхтя смирился, а со временем за неуемное усердие Семена к работе даже хорошо зауважал. Дело было в конце мая, а надо сказать, май не шибко теплый выдался. И вот в один погожий день надумал Семен деревянный затор на реке править, чтоб, значит, вода с высоты на мельничное колесо падала и вертела его, а колесо — уж жернов. И вот залез мужичок с утра в еще стылую воду, так до вечера и пробултыхался в ней. Замерз, как цуцик. А уж на следующее утро не встал. Огненный жар в его теле поднялся, от жару слова бессвязные стал лопотать и все водицы просил испить. Пыхтя сходил за Мохнушем, совета спросить, что, значит, с Семеном делать, как от хвори избавить. Мужик работный да и семья имеется. Мохнуш, как всамделишный дохтур, осмотрел бормочущего в беспамятстве Семена и говорит, опосля осмотру:
— На днях преставится твой хозяин… и пужать не надо, сам уберется…
У Пыхти от Мохнушева анализу нутро, как морозом, прихватило:
— Иди отсель, бараний дохтур.
Мохнуш ушел разобиженным, а Пыхтя, не жалея ног, побег в деревню, к деду Шалому. В стариково подпечье не вошел, а влетел стрелой. И дыша отрывисто, с одышкой, выложил махом всю оказию с Семеном ошарашенному старику.
— Ты угомонись и толковей поведай, — попросил озадаченный дед.
Пришлось Пыхте снова торопливо вести пересказ. Старик чутко прослушал рассказ Пыхти и, ни слова не говоря, ушел куда-то. Когда вернулся, подал Пыхте чеплашку, полную меда, и разъяснил, как надо врачевать хворого простудой. Пыхтя молнией метнулся на мельницу. Семен все лежал в забывчивости. Горячо и часто дыша, все просил испить водицы. Пыхтя с горем пополам растопил печку-буржуйку и, встав на чурбачок, поставил на нее жестяной чайник. Непростым делом оказалось напоить больного горячим чаем с медом. Тело Семена было тряпочно-безвольным. Пыхтя, изрядно помучившись, так и не напоив больного, сел на чурбачок и загоревал. Невесть с чего, ему вдруг вспомнилось, как он жил на Дону, в хате веселого казака Прошки.
«Е-мое», — вдруг озарило его, и он в мгновение принял вид казака Прошки, дело сразу пошло на лад. Два дня Пыхтя, не меняя казачий облик, сидел сиделкой подле Семена, поил чаем с медом и медом растирал щуплую грудь хворого. На третий день поутру Семен тяжело разлепил дрожащие ресницы и от увиденного онемел. Перед ним, на чурбачке, во всей амуниции, при шашке и пистолете, сидел чубастый казак в папахе набекрень. Но потому как лихой казак светло и радостно заулыбался Семену, то он окончательно пришел в себя и в ответ тепло развез улыбку по небритым щекам:
— Ты меня выходил?
— Я и дед Шалый.
— А дед Шалый где?
— В деревне, под печкой сидит.
— А зачем под печкой? — удивился Семен.
— На печке, — торопливо поправился Пыхтя.
— А зачем ты в такой одежде? — не унимался оживший мужик.
Пыхтя, чувствуя, что вопросам мужика не будет конца и края, решительно встал:
— Да, кино сымаем, — и, шагнув к двери, обернулся к Семену, — мне пора на лошади ездить, поправляйся.
Уже за дверью Пыхтя едва расслышал слабый голос Семена:
— Спасибо вам!
Ночью Пыхтя неотрывно смотрел в прореху соломенной крыши на яркие подмигивающие звезды и обиженно думал. Ну почему он в своем обличье не может подружиться с таким простым и добрым человеком, как Семен? Ну почему? Так и не найдя ответа, он уснул. И приснился ему яркий от цветов луг, где на самом большом красном бархатистом цветке сидел золотистый шмель.

принцип римского дизайна: новое - и вечно старое. Аппликации

великий Рим небыл глух к переменам. Вернее сказать, перемены составляли мейнстрим римлян. Новый кесарь, новые победы (ну, и поражения иногда), новые богатства ex Africa, ex Britannia. Новые боги, приведенные, подобно военнопленным, в качестве экзотической "подтанцовки" всётехже родных Юпитера, Юноны, Марса - окормлять ставшую разномастной римскую чернь... - Но главное, основа, оставалось старым. Традиционным. На нее только набивались новые аппликации, наносили орнаменты и граффити. В моде то слоновая кость, то черепаховый панцырь - ими и украшается мебель. А мебель всё та же. Символом римской стабильности и консерватизма был grobatus - кровать на каменной основе. Родовая. Незыблемая и постоянная; на ней рождались и умирали. - А подушки, покрывала, полог-занавески к ней можно менять, как хочешь.

чем только ни зарабатывали в японских городах XVII века

О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ ТОРГОВАЛ ВРАЗНОС СОБСТВЕННОЙ СМЕКАЛКОЙ

на дне моря имеется скважина, она зовется Вэйлю — Задними Воротами. В сию скважину уходит вся вода, которую денно и нощно приносят в море многочисленные реки, и поэтому воды в нем не прибавляется.
У всякого человека есть рот, который можно уподобить скважине на дне моря. Сколько пищи уходит в эту прорву в течение всей человеческой жизни! Способов прокормиться существует бесчисленное множество, только не ленись! По нынешним временам, если человек трудится добросовестно, не щадя сил, он живет в полном соответствии с небесными установлениями и не испытывает нужды. Вообще говоря, во всех краях земли нашей, будь то призамковый посад или приморский город, людей полным-полно, а среди людей уж как-нибудь, да проживешь.
Взять, к примеру, селение Фусими в провинции Ямасиро. Как все переменилось там за последние семьдесят — восемьдесят лет! По обеим сторонам главной улицы до сих пор стоят дома, процветавшие в старину. Теперь они пришли в упадок, и многие их обитатели не заняты никаким определенным делом, но тем не менее как-то живут на свете. Посмотришь на это — и впрямь верно говорят, будто там, где есть тысяча домов, человеку не дадут пропасть. Нынче люди стали умнее и предпочитают занятия, о которых в прежние времена и не слыхивали.
На исходе прошлого года, например, в здешних краях объявился некий человек, который ходил по домам и за определенную мзду подновлял очаги в кухнях. Дело это оказалось весьма прибыльным, и в конце нынешнего года уже другой здоровенный детина стал предлагать свои услуги по части чистки котлов. При этом за большой котел он брал по пять медяков, а за остальные, даже самые маленькие, — по два медяка. Помимо этого, он еще нанимался промывать рис для лепешек; с каждой мерки он брал по два медяка, так что для домов, где не хватало рабочих рук, это было спасением.
Или вот еще пример — некий обойщик, закрыв свою мастерскую, стал ходить по городу, имея при себе все необходимое для работы: угольник, бамбуковую лопаточку, щетку и клей. Что же до платы, то за бумажные панели, которые наклеивают на нижнюю часть стены в гостиной, он брал по медяку с кэна, за оклейку сёдзи (- раздвижные двери. На них наклеивались изображения защитников дома от демонов и всякое такое. – germiones_muzh.) — по два медяка, а за переклейку любого фонаря — по медяку, и к тому же убирал за собой весь мусор.
Ну, а когда кто-нибудь покупал полочку для приношений новогоднему богу счастья, он тут же прибывал на место, захватив с собой петли и гвозди, и, выяснив счастливое для данного года направление, в один миг прилаживал полку. В наш век ни в чем нет нехватки и все устраивается как бы само собой. Это весьма удобно, тем более что подобными услугами могут пользоваться даже люди небогатые.
Один человек лет пятидесяти перекинул через плечо какой-то сверток и стал обходить дворы, крича во весь голос: “Выведу блох у любой кошки!”
Услышав это, какая-то старушка, державшая двух кошек — одну белую, другую пеструю, — пожелала прибегнуть к его услугам. Порешили на том, что каждая кошка обойдется старухе в три медяка, и этот человек сразу же приступил к делу, да на удивление ловко. Поначалу он облил кошку горячей водой, а потом, как была, мокрую, завернул в волчью шкуру. Блохи, которые, как известно, не переносят сырости, все, как одна, переползли в волчью шкуру. После этого оставалось лишь вытрясти шкуру хорошенько, и можно было браться за другую кошку. Достаточно проявить смекалку — и даже на таком, казалось бы, немудреном деле можно заработать.
Да, народ теперь пошел куда как ушлый, но искателей легкой поживы это не останавливает. Некий мужчина, уже в летах, пустился на такую уловку. Надев кожаные хакама (- широкие штаны. Типа: далеко бывал, много видал. – germiones_muzh.), какие можно увидеть на странниках, он заткнул за пояс короткий меч, повесил сбоку большой кошель и стал с умным видом расхаживать по городу, выкрикивая у каждого дома:
— Кто не может самостоятельно принять решение, доверьтесь мне! Если вы попали в трудное положение, я помогу советом!
Люди, немало повидавшие на своем веку, попросту не обращали на него внимания, те же, что попростодушней, в полном ошеломлении восклицали: “Глядите, какая наглость! Подобных плутов еще не видывал свет!” — и внимательно всматривались в его лицо.
Между тем осенью прошлого года несколько приятелей, собравшись вместе, отправились в лодке ловить бычков в устье реки Сангэнъякава в Осаке. Пойманную рыбу тут же зажаривали вместе с головой и внутренностями, она и служила угощением. Изрядно захмелев, друзья стали состязаться, кто больше съест этих самых бычков. Один из них сгоряча запихнул в рот рыбу целиком и в тот же миг почувствовал ужасную боль в горле. “В чем дело?” — всполошились остальные.
Оказалось, что в брюхе рыбы находился рыболовный крючок вместе с обрывком нити длиною около двух сунов. Этот крючок и вонзился бедняге в горло. Как ни пытались вытащить его, ничего не получалось. А поскольку помочь страдальцу не было никакой возможности, в лодке стихли звуки барабана и сямисэна и наступило смятение в точности такое же, как в эпизоде из “Цурэдзурэ-гуса”, где рассказывается о монахе, который в подпитии надел на голову сосуд канаэ, а потом не мог его снять.
Когда несчастного привели домой, он был почти что при смерти. К нему тотчас позвали врача, но и тот ничем не сумел ему помочь. Пока домочадцы метались, не зная, что бы еще предпринять, мимо дома пострадавшего проходил уже известный нам мастер давать советы. Узнав, в чем дело, он сказал: “Не беспокойтесь, в один миг вытащу!”
С этими словами он достал четки с мелкими бусинками, распустил их и стал одну за другой нанизывать на торчащий обрывок нити. (- таким образом он сделал нитяной привод жестким рычагом и мог не только дергать, но и нажимать на него. Умный механик. – germiones_muzh.) Потом связал концы нити между собой и стал потихоньку двигать ее то вверх, то вниз.
Не успели домочадцы и глазом моргнуть, как крючок был уже снаружи. Что и говорить, от этакой смекалки все пришли в восторг.
В это время в доме находился некий человек, который всякий разговор норовил перевести на себя.
— Позвольте и мне испросить вашего совета, — обратился он к чудодею. — В последнее время дела мои идут из рук вон плохо. За что ни возьмусь — одни убытки. Об этом узнали другие торговцы и теперь не хотят ничего отпускать мне в долг, так что я нахожусь в весьма стесненных обстоятельствах. К тому же день выплаты долгов уже не за горами, а мне, как ни считай, недостает более двадцати каммэ. Посоветуйте, что делать.
— Нет ли у вас богатых родственников? Скажем, зажиточного тестя? Или, на худой конец, брата-монаха? У монахов часто водятся деньги.
— Нет, — ответил тот.
— Очень сожалею, но в таком случае ничем помочь вам не смогу, — сказал советчик и пошел прочь.

ИХАРА САЙКАКУ (1642 - 1693. сын торговца, путешествовал. прозаик, драматург, поэт). РАССКАЗЫ ИЗ ВСЕХ ПРОВИНЦИЙ

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - X серия

х х
х
Бело-серый конь богатырский,
Золотую целебную пену неся,
К девяностосаженной яме
Вернулся.
Тонким волоском сделавшись,
В яму спустился.
Одну половину золотой пены
Алып-Манашу дал,
Вторую половину
Сам проглотил.
От этой пены
У бело-серого коня
В шесть раз силы умножились.
В десять раз он
Статнее стал.
Раны его зажили,
Оторванный хвост
Снова вырос.
Целебную пену проглотив,
Алып-Манаш богатырь
В десять раз
Пригляднее сделался.
Силы его
В шесть раз увеличились.
В девяти местах он
Железную цепь разрывает,
На свет луны и солнца
Из темной ямы поднимается...
Подседельное покрывало,
На широкую степь похожее,
Седло, подобное скале,
На бело-серого коня положил.
С семьюдесятью двумя тетивами
Железный лук взял,
Шестидесятисаженный черный меч
Правой рукой сжал.
Сев на коня,
Оглушительно свистнул,
Озлобленно крикнул:
— Губить лошадей привыкший,
Убивать богатырей повадившийся,
Совесть свою корове отдавший,
Человеческий облик утративший,
Хан Ак-кан, выходи!
Если ты меткий стрелок —
Постреляемся.
Если ты ловкий борец —
Поборемся.
Пусть сила
Нашу участь решит.
От этого крика
Вся земля дрогнула.
До шестидесяти ханов эхо донеслось,
Семьдесят ханов
В ужас пришли.
Ак-кан злобный
С богатого ковра вскочил,38
Стальную саблю39
Дрожащей рукой схватил.
Из дворца выбежав.
На бело-чалого коня торопливо сел,
Богатырей своих стал звать:
— Кровавой войны не боящиеся,
Богатыри мои,
Поскорей собирайтесь!
Темному лесу подобное, войско,
Поживее двигайся.
Ни один полк с поднятым хвостом
На землю мою не забегал.
Ни один богатырь
С обнаженным мечом
На мою землю ступить не смел.
А теперь страшная битва
Нас ждет:
Алып-Манаш ожил.
Призыв хана услышав,
Богатыри и войска
В один миг собрались.
Семиглавый Дельбеген-людоед
На синем быке примчался.
Ак-кан злобный,
Чтобы Алып-Манаша убить,
Всю эту орду
За собою повел.
Ак-кана увидев,
Алып-Манаш богатырь
Черную стальную саблю
О высокую скалу наточил,
Бобровую шапку
Поглубже надвинул,
Навстречу войску помчался…

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXVI серия

СВАДЬБА КОРОЛЕВЫ
седьмое мая 1845 года был для столицы Испании днем, ознаменованным самым шумным, восторженным празднеством. Мадрид, великолепно убранный, праздновал бракосочетание своей королевы. Улицы походили на цветущие сады. С балконов свешивались ковры, украшенные гирляндами, а в окнах развевались флаги с гербами Испании и Неаполя. Улицы и площади, по которым должен был проезжать двор, были усыпаны букетами и венками и украшены душистыми цветочными гирляндами, которые грациозно обвивались вокруг домов, как будто связывая их.
С утра уже стремилась пестрая разряженная толпа старых и молодых, богатых и бедных к собору, где в двенадцать часов должно было состояться церковное торжество. Места внутри большой старинной церкви были предназначены для членов двора, а на широкой улице еще рано утром теснился народ, чтоб занять место, откуда бы можно было видеть высоких молодых и инфантов.
К полудню все было полно битком, так что алебардисты герцога Валенсии с трудом могли проложить дорогу сквозь толпу для проезда экипажей двора к собору.
Давка с часу на час становилась чувствительнее, а любопытство народа напряженнее. На необозримом пространстве плотной массой пестрела нарядная толпа, ожидая появления молодой королевы и принцессы Луизы, с удивительным терпением и спокойствием в образцовом порядке плотно друг к другу стояло более двадцати тысяч человек.
Высокие алебардисты, одетые в толстые блещущие золотом латы и древнеримские шлемы, что придавало им величественный средневековый вид, по обе стороны улицы образовали сплошную цепь, так что между ними проход остался свободен. По этому-то проходу покатились, наконец, убранные золотом парадные экипажи королевской фамилии в сопровождении экипажей адъютантов, статс-дам, камергеров и прочей свиты.
Когда появилась великолепная королева Изабелла, тысячи голосов восторженно закричали:
— Да здравствует королева Изабелла!
Восемь белоснежных лошадей везли управляемую четырьмя лейб-кучерами в галунах блестящую золотую карету королевы. Спицы колес были из чистого золота, а дверцы и внутренняя часть обиты белыми бархатными подушками.
Эта королевская карета, в которой еще Филипп и Фердинанд подъезжали к собору, свидетельствовала о непомерном богатстве испанской короны и о тех сокровищах, которые богатые золотом дальние страны должны были в виде дани доставлять владычествующему полуострову.
— Да здравствует королева Изабелла! — все еще раздавалось в необозримой толпе.
Молодая королева, сегодня кажущаяся еще прекраснее обыкновенного, милостивым поклоном благодарила народ. Экипаж ее уже подъезжал к собору. Герцог Валенсии отворил дверцы. Холодный, суровый Нарваэц подал прекрасной невесте руку, чтобы провести ее через слабо освещенную паперть в древний, наполненный фимиамом собор, к королеве-матери, которой предстояло проводить к алтарю двух дочерей одновременно.
— Вы, ваше величество, кажетесь немного бледными и взволнованными, если я не ошибаюсь! — вполголоса сказал герцог молодой королеве.
— Наружность нередко обманывает, господин герцог! Мне кажется, напротив, сегодня я должна быть душевно счастлива! — отвечала королева холодным тоном, который не гармонировал с ее словами. Войдя в церковь, куда собрались донны для шествия к алтарю, Изабелла приветствовала свою мать. Нарваэц, поклонившись ей, удалился налево к другим грандам и сановникам.
Высокая пространная церковь имела величавую архитектуру. Два длинных ряда массивных колонн со сводами разделяли ее на три части, в которых три широких прохода между бесчисленными стульями вели от паперти к главному алтарю. По стенам, а также у боковых алтарей и главных колонн были развешаны большие великолепные картины, писанные масляными красками, изображавшие святых во весь рост.
Громадные окна, через разноцветные венецианские стекла которых обыкновенно падал на колонны и на всю Церковь какой-то особенный свет, теперь были завешены.
Собор был облит мягким блеском, несколько похожим на солнечное сияние, который происходил от бесчисленного множества зажженных огней. На души молившихся он должен был оказать самое отрадное, глубокое действие. Огромное впечатление, которое испытывал каждый, вступавший в мадридский собор, еще более увеличивалось и получало неотразимую силу от звуков органа, гармоническими густыми волнами разливавшихся по всей церкви.
Там, где высокие массивные колонны кончались перед ступенями, покрытыми коврами и ведшими к главному алтарю, в тени последних колонн находились места из массивного темного дерева, отведенные для исповеди.
По обеим сторонам ступеней церковные служители курили ладаном. Над алтарем, между двумя высокими лампадами, висело массивное золотое распятие.
Те из членов двора, которые не принадлежали к свидетелям и к непосредственной свите, находились в местах для исповеди. Звуки органа торжественно и плавно гудели по обширной церкви. Час великого таинства настал.
По средней части собора, под великолепным балдахином, который несли шесть священников, шел мадридский архиепископ в полном облачении. Двадцать причетников следовали за ним, неся золотые кадила. За ними шло более сорока патеров и монахов, образуя длинное, торжественное шествие. В первом ряду шли Антонио, Маттео, Мерино и Фульдженчио.
С правой стороны приближалась к главному алтарю Изабелла, молодая королева Испании. На ней было белое атласное платье с длинным шумящим шлейфом. С миртового венка ниспадала широкая блондовая вуаль. Прекрасную шею и грудь, покрытую барбантским кружевом, украшали великолепные королевские алмазы. Корону же, которую она сегодня променяла на миртовый венок, усеянный бриллиантами и сделанный в виде короны, несли позади нее на малиновой бархатной подушке.
Изабелла была прекраснее, обворожительнее, чем когда-либо, в своем белом атласном платье. Темная зелень с белоснежными цветами и сверкающими бриллиантами в ее черных волосах образовали простой и между тем вполне царственный убор. Ее мечтательные голубые глаза смотрели сегодня еще мягче, еще прелестнее, а на молодом лице был отпечаток грусти и тоски.
Что наполняло душу юной королевы и навевало на ее черты выражение печали, когда она приближалась к алтарю? Кому принадлежало сердце королевы, окруженной блеском и счастьем, ради кого омрачено тоскою ее лицо?
Мария Кристина следовала за Изабеллой. На ней было платье из малинового бархата с белой атласной нижней юбкой, голову украшала диадема из драгоценных камней. Королева-мать, по-видимому, была недовольна этим высоким торжеством, поэтому она была не в силах скрыть на своем лице, становящемся с каждым днем резче, того гордого, ядовитого выражения, которое всегда появлялось у нее, когда бывшая правительница была чем-нибудь неприятно задета.
За ней шли донны, принадлежащие к высшей аристократии и составляющие непосредственную свиту обеих королев. Среди них было много прекрасных лиц с южными, огненными глазами. Маркиза де Бевилль была одета в прелестное белое платье с дорогой кружевной накидкой и с гранатовой веткой в прекрасных темных волосах.
С левой стороны собора в это же время приближался к алтарю принц Франциско де Ассизи с блестящей свитой сановников и офицеров, украшенных орденами.
Принц сегодня, несмотря на маленький рост и узкое лицо, имел совершенно благовидную наружность. На нем был генеральский мундир, состоящий из красивого синего сюртука с красным воротником и с обшлагами, выложенными золотым шнурком. Низенькую каску он держал в левой руке.
За ним следовали Нарваэц, заступающий место герцога Рианцареса, супруга королевы-матери, который внезапно заболел, и офицеры всех полков, среди которых Олоцага, генералы О'Доннель, Прим, Конха, граф Честе Барселонский, гранды Кабаллеро де Рода, Посада, Геррера и многие другие. Генерала Серрано между ними не было. Архиепископ Мадридский прежде всех поднялся на ступени главного алтаря.
Мария Кристина подвела королеву Изабеллу, герцог Валенсии — принца де Ассизи. Статс-дамы группировались справа, мужчины слева. Патеры стали по бокам алтаря, монахи остались у подножия ступеней.
Королева и принц опустились на колени. Изабелла потупила свои прекрасные голубые глаза. В эту минуту в левом проходе церкви раздались поспешные шаги и послышалось бряцанье шпор по мозаичным плитам, несмотря на звук органа. Какой-то военный с гордой осанкой подходил к алтарю. Монахи дали ему дорогу. Он тихо и осторожно присоединился к грандам на левой стороне.
Орган умолк. Архиепископ обратился к королеве и к Франциско де Ассизи с роковыми вопросами.
В эту минуту прекрасная Изабелла подняла свои задумчивые голубые глаза и должна была собрать все свои силы, чтобы не пошатнуться, потому что там, между грандами, она увидела Серрано.
Это он, это Серрано, к которому с тоскою рвалась ее душа, когда она приближалась к алтарю, чтобы отдать свою королевскую руку другому. Это Франциско Серрано, он спешил к ней, он появился именно в ту минуту, когда она готовилась сказать свое «да!»
Удивительный случай — важное предзнаменование! Темные глаза Франциско Серрано были устремлены на прекрасную Изабеллу. Архиепископ должен был повторить королеве свой вопрос. Она ответила ему чуть слышно. Он соединил руки новобрачных.
Тут только Изабелла, не спускающая глаз с Серрано, заметила на лбу у него след опасной раны. От нее скрыли, что Франциско Серрано ранен, — расчетливый Нарваэц сообщил ей только то, что Серрано и Прим, генералы королевской гвардии, одержали блестящие победы и так увлеклись войной, что о возвращения в Мадрид совершенно забыли.
Но на самом-то деле войско карлистов давно уже было рассеяно и истреблено, а Прим медлил возвратиться единственно потому, что не хотел оставить своего друга одного в Бургосе.
Изабелла изнывала в тоске. Никакого известия не получала она от Франциско. Вслед за его отъездом она послала ему локон своих прекрасных волос, но не получила ни одного слова благодарности, ни одного знака любви. И вдруг он стоит перед нею. Рубец от раны объяснил бледнеющей Изабелле причину его отсутствия. Франциско Серрано страдал за нее, для нее подвергался смерти. Чарующая сила этой мысли разожгла сердце юной, мечтательной королевы.
Дон Жуан Прим тоже был в соборе. Он подошел к ступеням, и, взглянув на обольстительную прекрасную Изабеллу, сознался себе, что желал бы быть на месте принца де Ассизи. Это желание мелькнуло у него вголове как молния, и он в ту же минуту забыл о нем и даже не заметил, с каким восхищением смотрел на прелестную молодую королеву ее супруг. Архиепископ благословил новобрачных. К Изабелле пошла навстречу королева-мать, к королю Нарваэц. Статс-дамы окружили королеву, принося ей свои поздравления, гранды пошли к молодому королю, чтобы пожелать ему счастья.
В то время как королева-мать пошла на правую сторону церкви, а Нарваэц на левую, чтобы подвести к алтарю принцессу Луизу и герцога Антона Монпансье, молодой король, увидя Серрано, мрачно и молчаливо стоявшего в стороне, подошел к нему.
— Ах, мой дорогой генерал, как я рад видеть, что вы оправились от вашей раны. Что же, неужели вы не находите ничего сказать супругу вашей королевы?
— Вашему величеству угодно будет извинить меня, что я, все еще находясь под впечатлением увиденного и услышанного, в первую минуту не нашел слов!
— Да, часто случается, что самые энергичные люди в такие торжественные минуты лишаются голоса и способности говорить, — сказал супруг королевы. — Я вас вполне понимаю и не сержусь на вас.
Серрано поклонился машинально. Взоры его были устремлены на Изабеллу, которая остановилась таким образом, что могла смотреть ему в лицо. Они обменивались взглядами и передавали друг другу свои мысли на таинственном, только для них понятном языке.
К алтарю приблизились сын Людовика-Филиппа и принцесса Луиза. Они также подошли к архиепископу, преклонили колена, обменялись кольцами и приняли благословение. Церемония была окончена.
Молодая королева первая вошла в экипаж, в свою золотую карету, чтобы возвратиться во дворец, при торжественных криках толпы. За ней последовал ее супруг, потом королева-мать с принцессой, а в другом экипаже герцог Монпансье с Нарваэцем.
Придворные гранды и донны ехали позади.
Весь Мадрид был залит огнями. Окна домов были богато иллюминованны, на балконах и крышах горели разноцветные огни. На Прадо и других улицах были устроены огненные фонтаны, шествия с факелами, транспаранты. Этот торжественный день прошел весело и шумно для мадридского народа, толпившегося на разукрашенных улицах, освещенных как днем. Театры были открыты бесплатно, на Прадо и на Пласо Майор разносили вино и пили при громе пушек за здоровье высокой четы, вокруг которой во дворце, также наполненном радостными криками, собралось множество веселых и знатных гостей.
Все комнаты были освещены — тронный зал, зала Филиппа, покои Марии Кристины и королевы Изабеллы.
Принцесса Луиза, теперь герцогиня Монпансье, намеревалась через несколько дней уехать со своим супругом в южные провинции. Половина, которую до сих пор занимала она, была отдана молодому королю Испании, супругу Изабеллы, так что во дворце ожидалась важная перемена.
В тронном зале, для высокого празднества этого дня, был накрыт стол с неимоверной роскошью. В других залах, гостиных и галереях были устроены столы для гостей и членов двора более чем на тысячу приборов.
Королева и принцесса теперь только, во дворце, могли заговорить со своими супругами. Этикет требовал сверх того, чтобы новобрачные сидели за столом рядом, а против них — королева-мать.
Когда Серрано и Прим хотели возвратиться из собора, они, по высочайшему повелению, были приглашены на праздник, во дворец. Кроме того, королева оказала им необыкновенную милость, посадив их за тот стол, где обедали только члены королевской фамилии, Нарваэц и граф О'Доннель. Топете и Олоцага поместились в зале Филиппа.
Несмотря на множество изысканных блюд, Франциско Серрано ел мало. Он с трепетом заметил, что Изабелла также не могла преодолеть себя и почти ничего не ела. Зато супруг королевы обедал с превосходным аппетитом. Сегодня он был в чрезвычайном расположении духа, никогда его не видели таким развязным и разговорчивым. Франциско де Ассизи, прежде чем отправиться в собор для торжественной церемонии, получил из прекрасных рук душистую записку, сильно взволновавшую даже его, безжизненного, вялого, флегматичного принца. Эту записку, без всякой подписи, передал ему патер Фульдженчио — она гласила:
«Принц! Через несколько часов вы будете супругом королевы. Женщина, вам близкая и когда-то любимая вами, молит Бога о вашем счастье! Если вам будет угодно завтра ночью прийти в монастырский сад Санта Мадре, то она сообщит вам нечто интересное для вас».
Франциско де Ассизи знал, от кого была записка. Сидя подле своей молодой и прекрасной супруги, он думал о той страшной, обольстительной сирене, которая разбила, испортила всю его жизнь и до сих пор имела на него могучее, волшебное влияние. Он с улыбкой думал о прелестной графине генуэзской.
За обедом царил строгий этикет, потом также церемониально был протанцован польский танец, который королева со своим супругом начали первыми. Лишь по окончании польского Изабелле представился удобный случай шепнуть мимоходом несколько слов генералу Серрано.
— Мне непременно надо поговорить с вами — я томлюсь в ожидании этой минуты. Я хочу многое сказать вам! — прошептала она. — Приходите в полночь в раковинную ротонду!
— Я исполню ваше приказание! — отвечал Серрано с неподвижным лицом, и Изабелла скользнула далее.
Казалось, что никто не обратил на них внимания в эту минуту. Но вдруг Серрано увидел на другом конце залы Нарваэца, бесстрастное лицо которого было обращено к нему, а проницательный, испытующий взгляд зорко наблюдал за ним. Нарваэц заметил, что королева что-то шепнула Серрано. Он несколько времени продолжал стоять неподвижно, скрестив руки на груди, и все смотрел на Серрано своими холодными, суровыми глазами.
Серрано почувствовал, что яркая краска разлилась по его лицу. Он теперь только вспомнил о роковой встрече с генерал-капитаном войска в кабинете Изабеллы. Он задрожал от гнева, когда подумал, что высокопоставленный герцог Валенсии нарочно отослал его в Бургос, желая устранить его и выдать в его отсутствие королеву замуж. Серрано только что перед началом Церемонии прискакал в Мадрид на замученной до смерти лошади и думал исполнить свой необходимый, безотлагательный долг — представиться главнокомандующему. Чтобы не подать герцогу справедливого повода к обвинению, ему следовало, несмотря на свое отвращение, все-таки исполнить эту обязанность.
Где дело шло о правилах военной дисциплины, таммогущественный и строгий Нарваэц не допускал никакого извинения, никакой снисходительности, все равно, был ли виновный лейтенантом или генералом.
Поэтому Серрано отправился через всю залу к герцогу, все еще стоявшему неподвижно как статуя, на одном месте, и смотревшему с каменным лицом на молодого генерала.
— Наша работа в Бургосе окончена, господин герцог, — сказал Серрано голосом, который выдавал его внутреннее волнение, — более точный рапорт будет представлен завтра генеральному штабу.
— Ваша рана еще не зажила, господин генерал! Это одно заставляет меня смотреть снисходительнее на ваш крайне неуместный доклад в залах ее величества!
Герцог отвернулся, оставив генерала Серрано, крепко стиснувшего зубы, и, не удостоив его поклоном, вышел из залы.
Франциско оглянулся, не был ли кто свидетелем этой сцены. Он был один. Только Прим и Олоцага, приближаясь к двери из соседней гостиной, заметили, что герцог резко отвернулся от Серрано и подошли к своему другу, бледному от бешенства.
Серрано взял руку Прима и крепко пожал ее.
— Между ним и мной дело не ладно! — пробормотал он.
— Потише, ты все еще не привык гладить таких медведей по шерсти, мой милый Франциско! — прошептал Олоцага. — Воздадим каждому должное!
— В таком случае, его я должен наказать своею шпагою! — с раздражительностью воскликнул Серрано и схватился за шпагу.
— Ты знаешь, что мы всегда при тебе, — сказал Прим, поставивший себя на место Франциско, а потому не находивший что возразить против его гнева, — в случае дуэли, ты можешь вполне рассчитывать на нас!
— Если уж захочешь непременно сделать по-своему и не послушаешься моего совета, — добавил Олоцага.
— Убирайся ты, проклятый дипломат, со своим хладнокровием и своей вежливостью! — горячился Серрано.
— Верно угадал, мой добрый, старый друг, я действительно намереваюсь сделаться дипломатом. Так как я не могу со шпагой угнаться за вами, героями, то я попробую, не пойдет ли дело лучше с портфелем — да, да, не смейтесь, я уже готов посвятить себя дипломатии!
— Верю тебе, неженка в тонких перчатках, дамский любимец! — шепнул Прим. — Мы же останемся верны нашему ремеслу!
С этими словами он взял под руку Серрано, снова улыбнувшегося, и все три офицера гвардии пошли отыскивать своего друга Топете. За сверкающим хересом и пенящимся шампанским проболтали они вместе с ним до самого утра.

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)