September 8th, 2021

из цикла РЫЦАРСКИЕ ПРОЗВИЩА

Гильом III Руби-Железо, граф Тулузский (970/975 - 1037). Стал графом в восемь или девять лет. Потому, наверное, и прожил за шестьдесят - никто некомпостировал мозги... Рубил железо активно, но невсегда удачно: койчто из взятого приходилось возвращать. Стал попутно маркизом Готии и распространил влияние на Нарбонн с даж Провансом. Маман Аделаида Анжуйская, после смерти папаши Гильома усвиставшая снова замуж за Провансского графа, снова овдовела а когда потеряла и сына - тож Гильома, но Прованского II - обратилась к Руби-Железу. Тот пришел, усмирил знать, приголубил малых племянников и женился... Прованс наш! Грабил смиренные, но богатые аббатства - папа римский требовал вернуть захваченное взад. Был самым могущественным феодалом Юга Франции - однако собственные тулузские нобили и священство вынудили сеньера отказаться от сбора налогов с рынка.
В целом правил удачно (французские короли были слабые, эпидемии и голод недавали им приподняться). Передал владенья сыну Понсу.

Сассетта, Стефано ди Джованни (1392 - 1450) "Шествие волхвов"

три волхва - короли, сопровождаемые яркой свитой - спускаются справа налево с заснеженной горы. Они все некрупным планом, поодаль от нас. На самзаднем плане - врата и стены города, откуда... По склону - голые суковатые дерева. Над головой летят к теплу гуси. Волхвам и свите комфортно: всадники беседуют, даже пешцы в разноцветных одеждах (волхвов, пожалуй, выделяет лишь центральное положенье в кавалькаде да красные нимбы вкруг голов). И спереди, и сзади всадники оборачиваются чтоб длить беседу - никто особо не торопится. Впереди на трех мулах везут дары - смирну, золото и ладан, на злате сидит прикованная за лапку обезьянка... Внимательные ценители замечают, что Рождественская звезда, которая ведет к Вифлеему, находится нев небе: она даж ниже вереницы по склону, и похожа скорее на шаровую молнию! (Ну да, она же ведёт). Догадались также, что стена и ворота - сиенские, в сторону Рима. (Конечно, Сассетта же сьенец). - Но я ненашел увидевших, что другая гора, слева, к которой все движутся, - тёплая, без снегу. По ней рассыпаны листвяные кусты. И она пуста, только на вершине пара журавлей... - Это гора Нового Завета, новой жизни - а спускаются волхвы со склона Завета Ветхого, завершая старую жизнь.
- Посерьёзнее, мессЕры! Респект респектом, а едете, per favore, на поклонение. Не величаться

КИМ МУНЗО (каталонец)

ДАМА ЦВЕТА СОМОН

с самого начала мое сердце покорила ее манера скрещивать ноги. Очень осторожно, словно они были изо льда и могли разбиться, она приподняла одну из них и положила поверх другой: соединение их было полным — от колена и до щиколотки. Это было выше моих сил: мне сразу пришли в голову воспоминания о кузинах и тетушках, в мозгу всплыли фотографии двадцатых годов одной из бабушек в круглой шляпке и короткой юбке — ее ноги были скрещены точно так же, как у моей спутницы в вагоне. Через некоторое время незнакомка решила сменить позу, подняла ногу и вытянула ее вперед — на одну секунду вся нога (от самого лобка и до кончиков пальцев) замерла, прямая как стрела. Потом женщина повернула обе свои ноги, безупречно прекрасные, чуть набок. Подобное совершенство могло бы составить счастье любого смертного, если бы ему было предоставлено право приобщиться к ним (под словом «приобщиться» я имел в виду иметь возможность рассматривать их в любое время, ласкать их иногда, касаясь гладкой кожи под тонким шелком чулка…); отлучение же от этих ног грозило несчастьями и даже самоубийством; они могли стать поводом для бесконечных войн из-за этой новой Елены Прекрасной с ногами Марлен Дитрих, которая смотрела в окно на бесконечную череду зеленых лугов и на редкие домики на фоне занавеса, сотканного из наполовину бурых, наполовину белых деревьев.
В Хенефоссе поезд остановился, и нас попросили выйти из вагонов. Для меня так и осталось загадкой, почему нам пришлось пересесть в другой поезд, но поскольку никто из пассажиров не выказывал недовольства, я счел, что у железнодорожного ведомства были основания для такого решения. Вагоны, в которых мы приехали, сразу куда-то увезли, и через пять минут нам подали новые.
Все поспешили занять места, рассаживаясь так, как им было угодно. Я, оставив всякую надежду продолжать свои наблюдения за движениями ног незнакомки, пошел в один из дальних вагонов. Там я выбрал пустое купе, устроился в нем, достал из рюкзака синий путеводитель и погрузился в изучение рельефа местности и населенных пунктов, а также занялся поиском подходящих ресторанов. Однако мое спокойствие длилось недолго: кто-то открыл дверь купе, и с этой минуты начался приглушенный и непрерывный концерт детских голосов и вносимого багажа. Я занырнул поглубже в свою книгу, в которой перечислялись все качества селедки, которую ловили в районе прибрежных островов, но от чтения меня отвлекло ощущение на себе чужого взгляда. Я поднял голову. Прямо напротив меня какой-то мальчишка просил объяснить ему картинку в детском журнале у женщины, которая — по всей вероятности — приходилась ему матерью и не была расположена заниматься со своим отпрыском. Мой взгляд почти невольно пробежал по купе: на соседнем сиденье сидела великолепная женщина, та самая, чьи ноги покорили меня.
Меня это удивило. (Несмотря на то, что в поезде оставалось множество свободных мест, она оказалась рядом со мной!) Женщина смотрела перед собой, словно разглядывала мальчика, который продолжал требовать у матери объяснений. Я вернулся к своему путеводителю и селедкам.
В Сокне мать и сын сошли с поезда, и их место в купе занял какой-то старик. Когда поезд двинулся со станции, я почувствовал, как что-то давит на мою ногу. Она (женщина с ногами цвета сомон) прижимала одну из них к моей! Я не стал долго размышлять и не только уступил ее ласке, но и ответил ей, наблюдая за моей спутницей краешком глаза. Мне показалось, что она улыбнулась. Но что делать дальше? Я питал надежду на то, что в следующем большом городе старик сойдет, и мы останемся наедине. Однако мы проезжали одну станцию за другой, а он не двигался со своего места. Его глаза были закрыты, а голова склонилась к одной стороне подголовника. Он спал так самозабвенно, что я засомневался, не умер ли наш спутник. А что, если, пребывая в добром здравии, он просто проспит свою остановку? Что, если ему надо было выйти именно на этой станции, которую мы только что проехали, а он и не заметил, что уже прибыл на место? Может быть, разбудить этого человека означало оказать ему услугу? Однако, будучи иностранцем предусмотрительным, я предпочел промолчать, тем более что население нашего купе увеличилось: в нем появилась девушка лет двадцати с колоссальным рюкзаком и светлыми-светлыми глазами.
Моя нога по-прежнему пребывала в контакте с ногой моей прекрасной дамы: по-видимому, никто из нас не обладал достаточной смекалкой, чтобы измыслить способ исполнить наши желания. Спустя довольно много времени после того, как поезд снова тронулся, я собрался с силами и спросил ее, куда он едет. Сначала женщина даже не посмотрела в мою сторону, а когда я повторил свой вопрос, повернула ко мне лицо (в этот момент, видя ее черты так близко, я понял, что это была прекрасная зрелая женщина), улыбнулась своими полнокровными губами и ответила мне по-норвежски. (Надежды на то, что моя незнакомка принадлежит к той значительной части населения страны, для которой английский является вторым языком, моментально рухнули.) Я не знал, как поступить дальше. Женщина добавила еще что-то и теперь ждала от меня ответа, которого я не мог ей дать. Светлоглазая девушка читала модный журнал и выглядела совершенно отрешенной от окружающего мира. Однако старик, который ранее, казалось, спал мертвым сном, открыл глаза и взял на себя роль моего переводчика: дама извиняется, но она не говорит на моем языке. Мне хотелось объяснить ей, что язык, который она имела в виду, был на самом деле не моим, а просто позаимствованным, но я промолчал. Старик выразил готовность продолжать служить мне переводчиком. Меня это совсем смутило (мне представилось, как я, стоя на коленях, объясняюсь ей в любви через переводчика), я не смог ей ничего ответить, потом отказался от его услуг, поблагодарив за любезность. После этого наступило несколько неловкое молчание. Однако наши ноги по-прежнему касались друг друга. Старик снова закрыл глаза, но на этот раз ненадолго: доехав до Торпо, он попрощался и вышел.
Между Торпо и Олем я медленно накрыл руку женщины своей и кончиками пальцев погладил ее кожу. Мне показалось, что ее веки дрогнули. Она повернула ладонь так, что, когда мы сжали пальцы, кисти наших рук сомкнулись, словно скорлупа ореха. Девушка напротив нас с шумом перелистывала журнал и время от времени посматривала в окно. Потом она резко закрыла журнал и положила на соседнее сиденье. Наша соседка мельком посмотрела на нас — на пару секунд ее взор задержался на наших сжатых руках, — затем деликатно перевела взгляд на свой рюкзак, подтянула на нем какой-то ремешок, снова погрузилась в созерцание озер за окном и зевнула.
Сумерки никак не могли превратиться в ночную мглу. В Гуле в купе появился мужчина средних лет в зеленой форменной одежде, похожий на лесника. Мои возможности испарялись. Иного выхода у меня не оставалось: не выпуская руки своей спутницы, я встану и выйду в коридор, где мы сможем если и не поговорить, то по крайней мере лучше понять друг друга. Такой ход заключал в себе определенный риск: она могла не захотеть играть в мою игру и сказать что-нибудь непонятное для меня, но зато совершенно ясное для всех остальных пассажиров купе; это меня сильно тревожило. Я считал, что теперь имею право действовать, поскольку она сама сделала первый шаг, и, кроме того, единственная дерзость, которую позволил себе я (взять ее за руку), не вызвала у нее возражений. Меня, однако, немного раздражало то, что моя спутница не принимала во внимание неравенство нашего положения — я был чужаком в этой холодной стране. Хозяйкой положения являлась она и потому должна была сама решить, что нам делать. А может быть, ей было достаточно рукопожатий и касания наших ног?
Я встал, крепко сжимая ее руку. На протяжении одной секунды мне казалось, что она не поднимется со своего сиденья: в ее взгляде отразилось удивление, но потом она улыбнулась и вышла из двери купе первой. Мы прошли по коридору до самого конца вагона. Когда мы оказались лицом к лицу на площадке, она начала очень медленно произносить какие-то слова, которые, вероятно, казались ей чрезвычайно простыми, но для меня это звучало чересчур по-норвежски (теперь я вижу, что пошутил совершенно по-дурацки). Очевидно, надо было решить первым делом, какой языковой (тут я отказываюсь от возможности пошутить) барьер нам легче преодолеть. Произнося по слогам каждое слово, я назвал ей четыре приемлемых для меня варианта. Она меня поняла, потому что назвала в ответ три свои возможности, которые я тоже понял, к своему (и, предполагаю, ее тоже) несчастью, потому что ни один из трех ее языков не совпадал ни с одним из моих четырех. Как же тогда я мог сказать ей, что ее ноги сводят меня с ума; что я хочу обнять и приласкать ее, прежде чем она неожиданно исчезнет на какой-нибудь станции, что ее решение коснуться моей ноги первой было самым приятным событием в моей жизни за последнюю неделю? Мне оставался только поцелуй. Мы крепко поцеловались (это был наш первый поцелуй — увертюра к целой симфонии), заключив друг друга в объятия, которые продлились столько же времени, сколько затратил наш поезд, чтобы переехать через мост, и разжались, когда открылась дверь одного из купе. Наша молодая соседка закрывалась в туалете, расположенном (как я только что заметил) на той же вагонной площадке, где мы теряли время, целуясь, как подростки, вместо того чтобы перейти к более интересным занятиям. Пока девушка запирала дверь в туалет, мне стало ясно: надо было лишь дождаться, чтобы она вышла, и занять это любовное гнездышко, которое судьба поднесла нам на блюдечке.
Прошло десять минут, а девушка все не выходила. Меня возбуждала мысль о том, каким тайным удовольствиям она там предавалась. Мне не терпелось намекнуть на открывшуюся возможность моей незнакомой подруге, которая в этот момент настойчиво повторяла какие-то слова (то ли любви, то ли безумного желания) на всех доступных ей языках, пытаясь добиться от меня понимания, но все было напрасно: все звуки напоминали мне клокотание воды во время таяния снегов или раскаты эха во фьордах. А за окнами тянулись снежные равнины.
Прошло еще много-много минут, пришел контролер и попросил нас предъявить билеты. Мы оставили свои сумки в купе, и нам пришлось сходить за ними. Лесник уже сошел с поезда. Контролер сделал свое дело и тоже ушел. Мы снова сидели рядом и были одни. Как только я стал гладить ее колено, в купе вошла девушка, и я подумал, что, скорее всего, туалет теперь свободен. Желанный момент наступил. Я поднялся, чтобы пойти к выходу, но моя спутница сказала что-то, не поднимаясь с места. Наверное, физиономия у меня была очень растерянная, потому что девушка сочла себя обязанной перевести ее слова:
— Она говорит, что выходит на следующей станции.
Тормоза лязгнули пронзительнее, чем обычно, и поезд остановился. Я помог ей спустить с багажной полки ее чемодан. Моя незнакомка поцеловала меня на прощание в щеку и добавила еще несколько слов.
— Она сказала, — перевела девушка, — что ей очень жаль, что ваша встреча не произошла при более благоприятном стечении обстоятельств.
— Скажите ей, что я тоже сожалею об этом, — нашелся я.
Девушка перевела. Женщина моей мечты улыбнулась и исчезла в конце коридора.
Я присел на свое место на несколько секунд, но потом вдруг решил, что этот мир создан не для трусов: подхватив свой рюкзачок и большую сумку, я бросился к дверям. Девушка посмотрела на меня с удивлением. На перроне я почувствовал растерянность: женщины там не было и вообще не было никого. Я вошел в здание станции: там тоже царила пустота. Выйдя с другой стороны здания, я увидел безлюдную площадь с огнями неоновой рекламы. В десяти метрах от дверей вокзала моя бывшая соседка по купе, дама с кожей цвета сомон, обняла какого-то мужчину, поцеловала сопливого мальчишку и села в «фольксваген». Я бегом вернулся обратно: не хватало только отстать от поезда! Мне удалось вскочить на подножку, когда состав уже тронулся. Когда я вошел в купе, девушка уставилась на меня. Я положил сумку на полку, уселся поудобнее, глубоко вздохнул и снова вытащил путеводитель. Девушка села с ногами на сиденье, обняла свои колени и, продолжая глядеть на меня, рассмеялась. Как оказалось позже, в тот момент я неправильно понял причину этого смеха. Она сказала:
— Мне очень жаль, что я помешала вашему флирту, но мне пришлось спрятаться в туалете от контролера: я еду без билета.
Теперь она сидела, положив одну ногу на другую — они были безупречно прекрасны.
Рано утром девушка случайно выдала себя: когда она взяла рюкзак, чтобы достать сигареты, на пол упал ее билет. Я сделал вид, что смотрю в окно.

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - VI серия

х х
х

Ни днем, ни ночью
Коня не расседлывая,
Нигде не отдыхая,
Ак-Кобен богатырь
К широкой реке подъехал.
Седой перевозчик
На другой берег реки
Богатыря вместе с конем
На лодке перевез.
От той реки Ак-Кобен
Быстрее прежнего помчался.
Вот он
К девяностосаженной яме
Приближаться стал.
Алып-Манаша увидев,
Насмешливо свистнул,
Злобно крикнул:
— Родителям своим привет посылая,
Почему ты Ак-Кобена забыл?
Сестре своей Эрке-Коо,
Супруге своей Кюмюжек-Ару
Посылая поклоны,
Почему ты обо мне не вспомнил?
Голос друга услышав,
Алып-Манаш богатырь
Ослабевшие руки поднял,
Из глубины ямы закричал:
— Богатырский конь
Иногда спотыкается.
Богатырь иногда
Не обо всем помнит.
Единственную вину мою прости,
Из этой пропасти
Меня выручи!
Ак-Кобен друга не пожалел,
Высокую гору с места сорвал,
В девяностосаженной яме
Алып-Манаша богатыря
Этой горой придавил.
Два кусочка вкусного сыру
Сам съел.
Араку из золотого ташаура
Сам выпил.
От этого
Силы его удвоились,
Кости увеличились,
Лицо красоту приобрело.
На Алып-Манаша
Он стал похож.
Высохшие кости богатырей,
От руки Ак-кана погибших,
К седлу приторочил,
В обратный путь поехал.
«Кюмюжек-Ару красавица
Моей теперь будет», —
Улыбаясь, он подумал.
Вот к широкой реке,
Где белая пена кипит,
Ак-Кобен подъехал.
Перевозчика подозвав,
В берестяную лодку сел,
Переплывать реку начал.
Лодочник тусклыми глазами
Кости, к седлу притороченные,
Внимательно оглядел,
Дрогнувшим голосом спросил:
— Глаза у тебя, богатырь, огненные.
Плечи сильные, —
Скажи мне — какого богатыря кости
К седлу ты приторочил?
— Я — друг Алып-Манаша богатыря.
Никогда в жизни
Ему не изменял.
Услышав, что он в беду попал,
Я выручать его поехал.
Но друг мой
Убитым оказался.
На рукава своей шубы упав,
Алып-Манаш на поле битвы
Навеки заснул.
Бело-серый конь его,
На гриву свою упав,
Навсегда околел, —
Ак-Кобен богатырь
Перевозчику говорил.
Словам богатыря не веря,
Вытирая слезы, лодочник
Девятигранную стрелу
Из сумины вынул,
Разглядывать стал.
Ржавчины — знака смерти —
На стреле не оказалось.
Ак-Кобен из рук старика
Стрелу вырвал,
В быструю реку бросил,
На игренего коня сел,
Домой направился.
Седой лодочник
На ногах устоять не мог,
На траву камнем упал.
Не имея силы
Слезы сдержать,
Точно малый ребенок,
Заплакал.
Затем он
Девяностосаженным неводом
Девятигранную медную стрелу
Начал вылавливать.

х х
х

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXIV серия

КОРОЛЬ ЛЕСОВ
неподалеку от древнего города Бургоса, который лежит на склоне Сьерры-де-Ока, генерал карлистов Кабрера собрал свое многочисленное войско. Несмотря на все свои поражения, он с неутомимой бодростью еще раз хотел дать генеральное сражение королевскому войску и сделать, таким образом, последнее усилие, чтобы завоевать Мадрид и испанский престол для дона Карлоса, изгнанного брата покойного короля Фердинанда.
Кабрера, которого за его жестокость прозвали манст-раццовским тигром, был не только смел и мужествен, но еще и коварен, а в войске его господствовала отличная дисциплина, так что королевским войскам трудно было бороться с ним. Только благодаря превосходной артиллерии они всегда оставались победителями. Жажда крови этого тигра до сих пор состязалась с мстительностью Нарваэца, и страшные драмы разыгрывались вследствие этого кровавого соперничества.
Теперь, по приказанию Нарваэца, генерал Конха вел отборные королевские войска против наступавшего Кабреры. Кроме того, командору Приму, любимцу генерал-капитана Нарваэца, было поручено выступить со своим полком в Бургос. Так как нападение на карлистов предполагалось произвести по возможности большими силами, то по расчетам герцога оказалось чрезвычайно кстати, что и дон Серрано, известный ему как храбрый и искусный офицер, был послан с полком кирасиров присоединиться к Конхе и Приму. Таким образом ему удалось собрать армию, против которой карлисты вряд ли могли устоять.
На одной из плоских возвышенностей Сьерры-де-Ока, похожей на крепость, потому что со стороны города Бургоса к ней был доступ только через узкое, проложенное в горах ущелье, Кабрера раскинул свой обширный лагерь, представлявший дикую, живописную картину войны.
У входа в ущелье негостеприимного скалистого горного хребта спрятанный за возвышениями находился аванпост войска карлистов.
Солдаты, рассеянные тут и там, внимательно смотрели на равнину и на город Бургос.
Обмундирование войск дона Карлоса было чрезвычайно скудным и состояло отчасти из отдельных лоскутков иностранных военных мундиров.
Так, например, уланы были в синих сюртуках, красных штанах и шапках, а пехота в серых шинелях, доходивших до колен, так называемых понхо, с низкими касками на голове, какие были у королевского войска. Оружие было старое, сабли зазубрились и заржавели от небрежного обращения. Ноги были обуты только в сандалии, недостаточные для ходьбы по неровным, плохим дорогам, а многие даже лишены были того красного шерстяного шарфа, любимой одежды испанцев, называемого фаей, который для тепла крепко обматывают несколько раз вокруг ног и живота. Маленький кожаный мех для вина, la bota, который имел при себе каждый королевский солдат, также редко встречался у карлистов. Зато у гусар были прекрасные лошади, которых они отнимали у поселян, а офицеры пользовались всевозможными удобствами и наслаждениями, благодаря богатому жалованию, получаемому ими от претендента на престол. Артиллерии при войске Кабреры совсем не существовало (- фатально нехватало средств. Офицеров приходилось хорошо вознаграждать – они были не просто исполнителями, а партизанскими вождями, вербовщиками и организаторами своих отрядов. – germiones_muzh.).
Теперь подойдем незаметно через ущелье к лагерю и рассмотрим его. Была ночь. Солдаты аванпоста стояли, прислонившись к выступам скал, или лежали, держа во рту любимые глиняные трубки. Одни из них насвистывали удальскую песню, другие выражали недовольство тем, что именно сегодня прикомандированы к аванпосту, когда король, как карлисты привыкли называть дона Карлоса, появился в лагере и щедро угощает солдат деньгами, вином, ликерами и фруктами.
Темное ущелье было так узко, что в нем едва могли пройти рядом шесть человек солдат. Издали долетал несвязный шум и говор.
Тропинка вела к плоскогорью, освещенному луной, на котором было раскинуто множество серых палаток.
Войско доходило до десяти тысяч человек, так что на плоскогорье находился целый городок серых палаток, изрезанный улицами и переулками, оживленный солдатами. Множество разносчиков и маркитантов сновали туда и сюда, продавая табак, пучеро, ликеры, вино, а для офицеров шоколад и сигары. Каждый полк образовал четверть этого городка. Посередине стояли оживленные палатки генерального штаба, отличающиеся величиной и роскошью, при которых находился караул. Они были устроены с полным комфортом, так часто нравящимся высокопоставленным военным.
Перед одним из маркитантских шатров раздались шумные голоса.
— Да здравствует король Карлос! — кричал хриплый пехотинец и так высоко поднял свой стакан с вином, что забрызгал себя и своих раскрасневшихся соседей.
— Виват король! Он испанец, он брат нашего покойного короля! — воскликнул другой и безостановочно пил за здоровье дона Карлоса.
Вокруг грубо сколоченного, походного стола, с разгоряченными лицами сидели два гусара и один улан. Они жадными взорами следили за игрой в кости, не обращая внимания на крики и возгласы. Стук костей смешивался с восклицаниями «виват» и производил какой-то неясный гул.
— Вина! — сказал один из гусар, постоянно проигрывавший и с каждым разом уменьшавший свою ставку.
— Ты должен ставить столько же, сколько и я, — крикнул ему, счастливо улыбаясь, улан и стукнул кубком, — опять выиграл, платите, если у вас остался хоть какой-нибудь реал!
— Не бойся, у нас осталось денег больше, чем ты получишь, нищета! Ты, кажется, свои-то только игрой и накапливаешь! Вина сюда, ведь я приказывал, глух, что ли мерзавец-маркитант?
— Вы сердитесь, потому что проигрываете ставку за ставкой.
— Хвастуны, дурачье, — воскликнул улан, — уж не воображаете ли, что обыграете меня?
— Молчи, собака, а не то я тебе закрою рот!
— Попробуй, хвастун! Ведь я не боюсь вас, оборванцев!
— Вот тебе ответ, — воскликнул один из гусар и так сильно ударил улана по лицу, что кровь хлынула у него из носа и изо рта.
Это был сигнал ко всеобщей драке. В один миг солдаты разделились на партии и скоро вся четверть лагеря была в движении. Раздавались неясная брань, крики. Штыками были нанесены опасные раны и окровавлены многие головы.
Подобные сцены ежедневно случались в войске кар-листов. В последние месяцы это не было редкостью и повторялось все чаще и чаще, так что целые отделения дезертировали. И при первом удобном случае они переходили к королевским войскам, потому что жалованье платилось им неисправно, а дону Карлосу они только из-за жалованья и служили. Кто платил более и аккуратнее всех, кто менее всех делал учений, и в особенности менее всех водил их в огонь, тот более всех и привлекал их, тому они и служили всего охотнее.
Единственная причина, благодаря которой еще не разбежалась врозь вся эта толпа мошенников, бродяг, лентяев и честолюбцев, был страх, внушаемый Кабрерой, а для некоторых, немногих, приверженность к нему.
Сегодня Кабрера был в своей генеральской палатке. У него находился дон Карлос, для которого он сражался и жил, инфант дон Карлос, из-за которого уже столько было пролито крови и который все еще не терял надежды добыть престол.
Пройдем мимо адъютантов и офицеров, стоящих группой перед высокой, украшенной флагом генеральской палаткой и вполголоса болтающих. Подняв портьеру, мы очутимся в широкой, четырехугольной, кверху суживающейся комнате. Пол покрыт толстым ковром, вдоль стен стоят походные кровати, столы и стулья посередине, так что комната имеет совершенно приличный вид.
На одном из столов стоят остатки роскошного ужина и недопитые стаканы и бутылки с вином. На другом лежат карты, рисунки и книги.
За этим столом сидят два человека в генеральских мундирах; один из них худощав, уже немолод, с орлиным носом и с суровыми, строгими чертами лица — это Кабрера. Он говорит мало, зато действует всегда с решимостью. (- Рамон Кабрера был из простой семьи и едва небыл рукоположен в священники. Прославился храбростью, диким упорством и нетерпимостью. Мать и сестры Кабреры были взяты в заложники и расстреляны, если что. – germiones_muzh.) Его дико сверкающие глаза соответствовали тому, что его называли манстраццовским тигром.
Перед ним стоит, указывая рукой на одну из карт, широкоплечий неуклюжий человек среднего роста. Если бы он не носил богатого мундира с множеством орденов, то его скорее можно! бы было принять за зажиточного поселянина, чем за инфанта. Его широкое лицо с выдающимися скулами и с большим ртом производит неприятное впечатление, а маленькие серые глаза безобразны. Этот неуклюжий широкоплечий господин, увешанный орденами и говорящий чрезвычайно громко, не кто иной, как знаменитый инфант дон Карлос, известный в Мадриде и в королевском войске под именем «короля лесов». (- это дон Карлос Старший. Его сын, тож Карлос, тож продолжал претендовать и воевать. Кабрера поддержал и его. – germiones_muzh.) Резиденция его действительно довольно часто находится при шайках в лесу или в непроходимых горах.
— Я надеюсь, что войско генерала Олано скоро появится, ваше величество. Нарочные уже прибыли ко мне оттуда.
— Так значит через несколько дней вы одержите победу, мой милый Кабрера! Мне говорили, что армия честолюбивой супруги покойного брата состоит только из восьми тысяч человек, под командой Конхи, генерала, как известно, весьма опрометчивого. Вы же, мой любезный генерал и друг, будете иметь в своем распоряжении войско в двенадцать тысяч солдат, когда соединитесь с Олано! Я вверяю вам мою судьбу, полагаясь на ваше уменье и вашу опытность, для меня все зависит от этого сражения, потому что, если Конха будет побежден, дорога в Мадрид нам открыта. Мне говорили, что дочь моего высокого покойного брата в скором времени будет праздновать свою свадьбу; было бы отлично, если бы мы незванные явились в Мадрид, как раз к этому торжеству.
— Я не берусь заранее обещать, ваше величество! — сказал строгий манстраццовский тигр. — Мы будем сражаться и Кабрера не отстанет от других!
— Я это знаю, мой верный друг! — ответил инфант и протянул свою руку генералу для того, чтобы тот поцеловал ее, но Кабрера не умел льстить и просто пожал протянутую ему руку.
— Я остаюсь у вас, мой любезный воин, и хочу вместе с вами участвовать в этой решительной битве! Пока вы совершали утомительный поход, я заключил некоторые дипломатические союзы, от которых ожидаю много добра! Во-первых, мы послали во дворец Санта Мадре…
Инфанта прервал один из дежурных адъютантов, который, кланяясь, быстро вошел в палатку.
— Что вам нужно? — спросил дон Карлос лаконически.
— Патер Роза идет сюда с монахом и просит аванпост допустить его к вашему величеству, так как он явился по важному делу.
— Патер Роза из Бургоса? Превосходно! — сказал король лесов и его угрюмое лицо просияло, — превосходно! Проведите его преподобие сюда в нашу палатку, мы полюбопытствуем узнать, что принесет нам это тайное посещение ночью. Да пошлет святой Франциско утешительное известие!
Дон Карлос начал ходить взад и вперед по палатке, слабо освещенной лампой, подвешенной к потолку, и видно было, что он томится ожиданием, беспокойством. Кабрера между тем неподвижно стоял у стола, рассматривая карты, как будто ему не было никакого дела до усилий инфанта достичь желаемого с помощью дипломатии.
Шаги послышались у палатки. Дон Карлос остановился и с нетерпением посмотрел на дверь, его маленькие глаза заблестели.
Портьера отодвинулась, и в палатку вошли два сгорбившихся монаха, закутанные в широкие плащи, с покорными, льстивыми физиономиями. Один из них остался у двери, другой откинул свой плащ и подошел к инфанту.
— Да благословит Пресвятая Дева моего милостивого короля! — сказал он кротким голосом.
— Благодарим вас, преподобный отец. Какой ответ принесли вы нам от инквизиторов? — с поспешностью спросил инфант.
— Патеры дворца Санта Мадре посылают поклон моему милостивому королю! — медленно отвечал престарелый высокий Роза, лицо которого было бледно, несмотря на превосходную монастырскую кухню и на отличный винный погреб.
— Ну, а ответ-то?
— Брат Кларет, повтори слова, сказанные тебе в Санта Мадре! — приказал патер.
Маленький круглый монах с косыми глазами низко поклонился и подошел.
— Великие инквизиторы после долгого совещания поручили мне передать в Бургос следующие слова: «В Санта Мадре не соглашаются, основываясь на одном только обещании, данном человеческими устами, которое человеческий разум может взять назад…»
— Как осмелились говорить такие вещи королю? — с горячностью прервал дон Карлос монаха. — Пусть властители дворца Санта Мадре не преувеличивают свое могущество!
— Ввести опасные нововведения, — хладнокровно продолжал Кларет, как будто ему дела не было до злобно горящих взоров инфанта, — которые представляют гораздо больше трудностей, чем, по-видимому, воображают в лагере близ Бургоса. Из Санта Мадре поэтому помощи ожидать нельзя!
— Дерзкие, лукавые скорпионы! — пробормотал Дон Карлос, с бешенством топая ногой. Ковер заглушал стук, так что никто этого не заметил, но гнев инфанта заметили оба монаха и стоявший позади них Кабрера.
— В Санта Мадре думают иначе, чем я ожидал, — сказал патер Роза, — не гневайтесь за откровенное слово, милостивый король!
— Ладно! Сообщите как можно скорее великим инквизиторам, что, как только мы вступим в нашу столицу, первым нашим делом будет очистить улицу Фобурго и сжечь дворец Санта Мадре. Ступайте же как можно скорее, передайте это самоуверенным судьям инквизиции, преподобный патер, иначе они не успеют спастись бегством, когда мы войдем в Мадрид! — воскликнул инфант, в высшей степени раздраженный. — Мы сами сумеем проложить себе дорогу туда — вашу правую руку, любезный Кабрера!
— В Санта Мадре никогда не ошибаются, дворец Санта Мадре пережил многих императоров и королей! — серьезно сказал патер из Бургоса и направился к двери палатки.
Кларет последовал за ним.
Король лесов, взбешенный и униженный, расхохотался им вслед, чтобы облегчить свою злобу.
— Теперь еще более необходимо употребить все усилия и во что бы то ни стало завоевать дорогу в Мадрид! Это черное гнездо будет, наконец, разорено, клянусь Пресвятой Девой! Мы сожжем его дотла, если нога моя вступит в город моих отцов!
Долго еще ходил раздраженный инфант взад и вперед по палатке, долго еще советовался и обдумывал он свои планы с Кабрерой. Только когда начало светать, он одетый бросился на одну из походных кроватей и заснул.
Олано с остальным войском заставил ожидать себя дольше, чем думал Кабрера, судя по рассказам нарочных: он появился лишь через восемь дней.
Дон Карлос горел нетерпением и торопил сражаться, но осторожный, выжидавший благоприятной минуты Кабрера медлил в продолжение нескольких недель, надеясь, что Конха нападет на него на скалистом плоскогорье. Наконец, он отдал приказание в следующую ночь выйти на равнину через ущелье и отправиться в Бургос, за которым находился лагерь Конхи.
Масса войска потянулась по горной расщелине, потом разлилась по пустынной степи, которая рядом со Сьеррой простиралась далеко за Бургос. Кабрера, основательно обдумавший вместе с инфантом расположение своих полков, взял команду над центром и в отличном боевом порядке повел его против королевской армии. Олано был поручен авангард, который у подошвы горного хребта должен был окружить Бургос своей конницей и к утру, образуя левый фланг, начать атаку.
Кабрера с центром последовал за ним. Донельзя усердному жаждавшему боя и непременно желавшему участвовать в сражении инфанту достался правый фланг.
Все это уже было известно до малейших подробностей в превосходно устроенном и организованном лагере войск королевы. Конха, Прим и Серрано получили в своей генеральской палатке известие о выступлении неприятельской армии. Без шума распределили они свои полки, караульные огни не зажигали, чтобы не выдать ширины и длины выставленного войска, не раздавались также и сигналы. Глубокий мрак лежал над королевским лагерем, так что неприятели сочли эту минуту самой удобной для нападения. Ни один выстрел аванпоста не встретил скакавших впереди гусар, не послышался ни один подозрительный звук. Олано, довольно усмехаясь, последовал с остальным войском за неудержимыми гусарами. Он отдал своим офицерам приказание, как можно осторожнее и тише подойти к неприятелю, чтобы напасть на него во время сна. Его смутило, что аванпост не остановил его. Неужели королевское войско до такой степени считало себя в безопасности, что даже своим караульным позволило заснуть? Это казалось ему невероятным.
Олано должен был с левым флангом войска карлистов напасть на правый фланг неприятеля. Он уже мог, несмотря на темноту ночи, разглядеть через подзорную трубу силуэты неприятельского лагеря, а также свой центр, следовавший за ним под предводительством Кабреры…

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)