September 4th, 2021

из цикла О ПТИЦАХ

ТЕХНИЧЕСКИЕ НАВОРОТЫ СОВ
- офигенные. Совы также превосходно видят днем, как и ночью (нелетают днем потому что медленные - и их-таки днём ВИДЯТ. А ночью видят только ОНИ). У них глазные даже не яблоки - а целые телескопы: мощнейшие линзы занимающие столько места в их черепе, что видны даж через ушные отверстия (если раздвинуть перья). Глаза сов малоподвижны, поэтому подвижна голова: вращается на 270 градусов + может изогнуться на 90 вбок. Голова совы большая, и для равновесия эта птица сидит вертикально, столбиком... Даж неглядя, в полной темноте совы могут охотиться на слух. - Их вогнутые округленные "лица" - совершенные "тарелки" для улавливания звука. Сова слышит биенье сердца мыши подснегом или подземлёй. Полет сов бесшумен: перо оснащено с одной стороны мягкими бородками, а сдругой жосткими! Сова летает виртуозно: проскальзывает межколен спокойноидущей девушки! Захват когтей ее мёртвый: наружный передний палец в ловчем режыме разворачивается назад, и образуется "зига", окружающая цель совсех сторон. Невырваться.
Эти короли ночи воруют птенцов и даж взрослых дневных хищных птиц прям из их гнёзд. Те ничего немогут сделать: щелкают вслепую клювом. А сова красивым виражом возникает на миг, хватает - и уходит... Спасенья во тьме от нее нет. Сама же она прекрасно расходится с опасным но дневным человеком "по краям": ночью люди спят. И совам немешают. Поэтому дневные хишные птицы вымирают. А совы нет.
Я рассказал не всё.

ИЗАБЕЛЛА, или ТАЙНЫ МАДРИДСКОГО ДВОРА (1840-е). - XXI серия

ДВОРЕЦ САНТА МАДРЕ
между тем Нарваэц, герцог Валенсии, приобретал все больше и больше влияния не только на королеву-мать, но и на молодую королеву. Хотя этого черствого человека, никогда не испытавшего любви и вообще неспособного к теплому чувству, имели право упрекнуть в жестокости, но всеми было признано, что он человек честный и, при всем своем честолюбии, неподкупный.
Мария Кристина уважала и ценила в нем энергию, с которой он в несколько недель сумел освободить ее от тягостной опеки герцога Эспартеро, и строгую дисциплину, и изумительный порядок, водворившиеся в войске, благодаря его железной руке.
Эта строгость была в высшей степени необходимым нововведением, потому что в отдельных частях войск беспрестанно вспыхивали всякого рода недовольства и маленькие мятежи, которые принимали опасный характер, потому что переодетые шпионы дона Карлоса помогали недовольным деньгами и провиантом.
История внесет в свои летописи, что этот генерал с холодным, неподвижным лицом и с безжизненным взором сильной рукой боролся против мрачного влияния инквизиции, старавшейся опутать мадридский двор своими сетями, и одержал многие тяжело доставшиеся ему победы.
На широкой мало оживленной улице Фобурго возвышалось мрачное, неприветливое здание, которое все старательно избегали. Дворец инквизиции пользовался недоброй славой и наводил на всех ужас. Доминиканский монастырь и знаменитый дворец Санта Мадре, весь залитый кровью при Филиппе и Фердинанде, находились в одной и той же ограде.
В царствование упомянутых королей улица Фобурго совсем опустела, точно вымерла, потому что никто не хотел жить поблизости от страшного дворца инквизиции. Хотя жертвы всегда приводились ночью, и ночью же совершались все казни и пытки, но одна мысль, что вдруг донесутся до слуха жалобные стоны и крики умирающих, отравляла жизнь соседних обитателей. Поэтому все предпочитали селиться на других улицах, чтобы быть подальше от страшного дворца Санта Мадре. Он был наполнен народом еще при отце Изабеллы, но в последние годы, под управлением Марии Кристины, в нем царила темная, скрытая от взоров света, деятельность.
Последуем на улицу Фобурго, вслед за сгорбленным, плотно закутанным в рясу монахом, который поспешным шагом идет под тенью домов.
Была полночь. Луна ярко освещала плоские крыши и одну половину широкой улицы, которую избегал монах. По-видимому, он совершил далекое путешествие, его шляпа с широкими полями покрыта пылью, на ногах у него сандалии, и он опирается на посох. Несмотря на усталость, он широко шагает и, наконец, достигает высокой старой стены, которая тянется вдоль улицы Фобурго, на расстоянии, по крайней мере, пятисот шагов.
Толстый низенький монах подошел к углублению стены, где устроена дверь, и позвонил. Ожидая, когда к нему выйдут, он обернулся, и яркий лунный свет упал на его безбородое мясистое лицо.
На вид ему было лет двадцать пять. Маленький широкий нос над добродушными толстыми губами придавал его лицу хоть вульгарное, но внушающее доверие выражение. Можно было бы даже назвать круглое лицо монаха приветливым, если бы глаза его, которые довершали впечатление своим косым взглядом, не заставляли невольно усомниться в его добродушии. Он старался держать глаза опущенными, но когда незаметно подымал их, то в них отражалось столько коварства и хитрости, что даже его спокойная, обдуманная речь не могла заставить забыть этот взгляд.
Наконец, послышались шаги: кто-то приближался на звон колокольчика по каменным плитам монастырского двора. Ключ с треском повернулся в замке старой толстой двери.
— Кто там? — спросил грубый голос изнутри.
— Брат Кларет из доминиканского монастыря в Бургосе, — отвечал монах. Это был тот самый погонщик ослов, которого на наших глазах, несколько месяцев тому назад в трактире «Рысь» поймали на воровстве. В эти несколько месяцев он не только переменился наружно, вследствие беззаботной монастырской жизни, но и внутренне стал совсем другим человеком.
— Да благословят святые твое прибытие, брат Кларет!
— И да укрепят твою душу, брат привратник! — заключил входящий монах благочестивое приветствие.
Яркий свет луны заливал пустынный широкий монастырский двор, так что он неприятно резко отделялся от темного силуэта старого здания, возвышавшегося перед Кларетом. Направо и налево от каменной дорожки находились две травяные лужайки, а еще далее, позади них, шли по обе стороны монастыря колоннады, освещенные луной.
Каменная дорожка вела к узенькой двери монастыря с остроконечным сводом. Точно такие же своды имели и узкие, запертые решетками окна здания, которые казались ветхими. Дверь нижнего этажа вела в коридор, выложенный Каменными плитами и уставленный толстыми колоннами, к которым справа и слева примыкали запертые комнаты братьев ключников и хозяйственные службы. В глубине виднелись лестницы, которые вели в молитвенную залу. Кельи монахов были разбросаны по всему обширному зданию, плоская крыша которого, украшенная почерневшими зубцами, подряхлела от времени.
В ту минуту, когда брат привратник запер за Кларетом крепкую, обитую железом дверь, с башни, находившейся над входом, послышался серебристый звук монастырского колокола, звонившего к заутрене. Узкие окна в несколько минут осветились, и тронулось длинное торжественное шествие поющих монахов, к которому должны были примкнуть все, даже Кларет и привратник. Они выходили один за другим с переднего двора с обнаженными головами, так что лысины их издали светились. Пристально уставившись глазами в текст книги, которую держали перед собой в левой руке, они пошли через наружный монастырский двор, вдоль колоннад и, наконец, скрылись в молитвенной зале наверху.
В час пополуночи монахи возвратились в свои кельи.
— Для чего ты приехал из Бургоса в Мадрид, брат Кларет? — спросил брат привратник по окончании заутрени.
— Меня послал его преподобие патер Роза к преподобным патерам Маттео, Антонио и Мерино! — отвечал Кларет.
— Так ступай со мной, брат Кларет, ты найдешь патеров еще в Санта Мадре.
Брат привратник повел Кларета опять через монастырский двор в одну из колоннад и потом по колоннаде далеко за монастырское здание. Кларет прошел мимо цветущего, душистого монастырского сада с тихими тенистыми аллеями и с теми темно-красными, похожими на мак цветами, растущими в сырости и в тени, которые можно найти при каждом монастыре. В народе было распространено предание, что из них приготавливают тот страшный яд «арбула», убивающий одним своим запахом, тайна которого известна только испанским монахам.
За садом возвышалось огромное здание, в том же стиле что и монастырь, точно так же покрытое старинной серой краской и производившее такое же суровое впечатление.
Этот широкий, обширный дом — дворец Санта Мадре, судилище инквизиции. В подземельях его находятся отделения для пыток, а в доме устроены залы для судебных заседаний. В них-то писались и утверждались самые кровавые приговоры, которые когда-либо люди выносили другим людям. Каждое слово, сказанное или написанное в этих залах, сулило кровь, и все-таки над входом, куда вступали столь многие и откуда столь немногие выходили, стояла надпись большими золотыми буквами:
«ЦЕРКОВЬ НЕ ЖАЖДЕТ КРОВИ».
Кровь, впрочем, действительно не проливалась на лобном месте инквизиционного дворца: жертв сжигали и вешали, предварительно замучив их до полусмерти. Кровь проливать страшились, но зато располагали такими утонченными, искусно рассчитанными мучениями для несчастных, навлекших на себя вражду и месть одного из членов тайного суда, что они чуть слышным стоном умоляли своих палачей избавить их от пытки благодеянием смерти.
Кровь не текла во дворце Санта Мадре, но стонов и проклятий раздавалось в нем бесчисленное множество, и к небу возносились страшные жалобы. Лобное место Пласо Педро могло назваться спокойной обителью в сравнении с этим дворцом, имя которого было так благозвучно, но внутри которого совершались возмутительные жестокости. Старый Вермудес был агнец, мягкосердечный ребенок в сравнении с Мутарро, тайным исполнителем приговоров инквизиционного суда.
Кларет, монах из Бургоса, шел позади брата привратника по широким ступеням дворца. В трех больших углублениях находились двери. Привратник подошел к покрытой черной тенью двери, которая была посередине, и постучал железным молотком, подвешенным к ней.
Три раза повторился его стук, потом привратник громко проговорил:
— Отвори, брат Кларет из Бургоса желает быть представлен патерам.
Дверь тогда отворилась сама собой. Глубокий мрак окружил монаха, так что он уже намеревался идти назад на ступени, освещенные луной, но чья-то незнакомая рука крепко схватила его правую руку, и дверь без шума заперлась за ним, не пропуская ни одного луча света.
Кларет не мог видеть того, кто, не говоря ни слова, принял его во внутренность дворца Санта Мадре, он только чувствовал, как тащил его за собой незнакомец. Ни одного слова не сорвалось у него с языка, он беспрекословно шел за своим странным, молчаливым проводником. Несмотря на полную темноту, его окружавшую, Кларет заметил, что дорога шла пустынными коридорами, мимо колонн и углов, потом услышал эхо глухого звука шагов и убедился, что они находились в закрытой комнате.
— Помнишь ли ты три правила братства? — твердым голосом сказал проводник, внезапно остановившись.
— Я жизнью своей поклялся исполнить их, — отвечал Кларет.
— Каждому, кто вступает в священную комнату дворца Санта Мадре, я обязан напоминать их, — сказал невидимый проводник, — смотри вон туда!
Кларет широко раскрыл глаза и увидел перед собой озаренного ярким лучом света, как будто падавшим с потолка, нищего монаха. Лицо его было истомлено голодом, и в то время как правая рука бросала серебряные монеты в народ, левая — жадно протягивалась за куском черствого хлеба, который подавала ему чужая рука.
Это был обет нищеты.
Точно по волшебству все исчезло. Непроницаемый мрак водворился там, где за минуту перед тем стоял монах из плоти и крови. Снова упал луч света. Появился патер с гневно распростертой рукой, перед ним — полуокаменевший монах. Приговоренный смиренно опустил глаза и безропотно переносил наказание самой ужасной смертью.
Это был обет послушания.
Кларет в ужасе смотрел на происходившее, но все снова покрыла непроницаемая тьма.
Каким образом возникли эти волшебные явления, находившиеся столь близко от удивленного монаха, что он руками почти касался их? Хотя он часто слышал о таинственных чудесах и наказаниях инквизиционного дворца, но вход в него был дозволен не каждому доминиканскому монаху. Ему отворилась дверь страшного дома, только благодаря посольству от патера Розы к Маттео и Антонио.
Перед глазами Кларета еще раз упал ослепительный луч. Как раз подле него стояла, точно живая, обнаженная дивная женщина.
Изумленный монах, с поднятыми кверху руками, отшатнулся от пленительного зрелища, точно хотел воскликнуть: «Прочь от меня искушение!»
И все-таки он с любопытством, с наслаждением продолжал смотреть на эту женщину, прекрасная фигура которой стояла перед ним, озаренная ослепительным светом.
Она простирала к нему руки, как бы маня его на свою нежную грудь, по которой черные длинные волосы, волнами ниспадая с прекрасной головы, спускались почти до колен, — темные, большие глаза бросали на него горячие, страстные взоры, свежие губы, готовые на поцелуй, манили с такой неотразимой всемогущей силой, что монах, жадным взором впиваясь в стоявшую перед ним женщину, совершенно забылся и хотел броситься к ней.
В эту минуту дивное ведение исчезло, и его, еще взволнованного, окружила глубокая темнота.
Это был обет целомудрия.
Крепкая рука невидимого спутника опять схватила его и повела через бесчисленные перекрестки. Тут Кларет заметил, что незнакомец, обшаривая стену, что-то искал; он, вероятно, дернул за колокольчик, потому что вдруг вдали три раза послышался серебристый звон.
— Ты у цели! — басом проговорил проводник, выпустил его руку и скрылся в темноте позади Кларета. Перед последним отворилась дверь, до сих пор так плотно запертая, что ни один луч света не указывал на ее существование.
Из внезапно отворенной залы блеснул ему навстречу ослепительный свет, и теперь он увидел, что до сих пор шел по высокому, выкрашенному в черный цвет коридору, сверху закругленному сводом.
Кларет вошел в светлую большую комнату, высокие венецианские окна которой были плотно завешаны черными занавесями. Черным же покрыт был и стол, у которого сидели три патера: Маттео, высокий, крепкий, толстоголовый духовник королевы-матери, патер Антонио, старый тощий иезуит, на лице которого лежала печать хитрости, и патер Мерино, еще молодой монах с фанатическим блестящим взглядом. По лицу его можно было видеть, что этот страстный, суровый монах способен был сделаться цареубийцей, если бы фанатизм побудил его к тому.
Дверь затворилась за Кларетом, он склонил голову и сложил руки на груди.
— Что привело тебя во дворец Санта Мадре, благочестивый брат из Бургоса? — серьезно спросил патер Маттео.
— Преподобный патер Роза посылает вам свое приветствие и благословение! — отвечал Кларет, снова кланяясь.
— Да хранит и впредь Пресвятая Дева брата Розу! Что имеет сообщить нам преподобный?
— Такую важную тайну, что высокий патер не решился вверить ее бумаге, а послал меня, брата Кларета, чтобы сообщить ее вам. Путешествие мое продолжалось четыре дня, и мои ноги покрыты мозолями.
— Ты служишь святому делу, награда твоя не пропадет! Сообщи нам слова преподобного патера Розы!
Кларет подошел к черному столу и вполголоса, давая этим понять, какой важности была вверенная ему тайна, проговорил такие слова, которые, если бы их услышал посторонний, безвозвратно и неминуемо привели бы его в руки Вермудеса как изменника королевскому дому. Эти слова преподобный Роза действительно не мог передать на бумаге, а только через надежного и хитрого поверенного.
— Пять дней тому назад, — начал Кларет свою таинственную речь, — в бургосском монастыре был посланный от инфанта дона Карлоса. Войска его, возглавляемые генералом Кабрерой, беспрепятственно подвинулись к самому Бургосу числом в сорок тысяч человек. Дон Карлос возвратит вам всю власть над Испанией, которой инквизиция пользовалась в царствование Фердинанда, если вы согласитесь заключить с ним союз и окажете ему свою помощь! Он письменно поручится, что даст вам все могущество, какого вы только пожелаете и потребуете, — он заново отстроит все монастыри, отнятые у вас и сожженные во время проклятого восстания. В тот день, когда он въедет в мадридский дворец, он заплатит вам такую сумму, которой вы сейчас не получаете и половины! Преподобный патер Роза выхлопотал себе двенадцать дней отсрочки, чтобы посоветоваться с преподобными патерами могущественного дворца Санта Мадре. Завтра, чуть свет, Кларет поспешит обратно в Бургос с вашим решением. Пусть преподобные патеры потрудятся дать мне его!
Маттео с возрастающим вниманием слушал важное предложение жаждущего престола дона Карлоса. Антонио и Мерино также с удовлетворением узнали лестную для их самолюбия новость: вопрос о короне предлагали решить им. Но на их лицах нельзя было прочесть и тени гордости.
От них зависела теперь участь целой страны. Не в первый раз уже, без ведома внешнего мира, решалась судьба Испании в пределах дворца Санта Мадре. Из этой таинственной залы простиралась невидимая сеть на всю страну, опутывала ее и заходила даже за пределы моря, дальше границ ее; из этой залы могущественная рука доставала до ступеней трона.
— Выйди на минуту вон туда, в боковую комнату, брат Кларет, — сказал Маттео, — брат прислужник даст тебе закусить.
Кларет вошел в указанную комнату. Когда он скрылся в ней и дверь заперлась за ним, глаза трех патеров оживились.
— Что скажут мои братья Антонио и Мерино на предложение дона Карлоса? — спросил Маттео.
— Что его следует отвергнуть по двум причинам, — сказал старый Антонио дрожащим голосом, но с юношеским блеском в глазах, — отвергнуть, во-первых, потому, что этот дон Карлос не имеет того, что он без всякого труда обещает.
— А если не имеет, то участь его в наших руках! — прервал старика страстный, фанатический Мерино.
— Мой юный брат забывает выслушать мою вторую причину, прежде чем высказать свое мнение. Я говорю: предложение дона Карлоса следует отвергнуть, во-первых, потому, что этот хитрый ничтожный мятежник не имеет того, что обещает с целью задобрить нас и склонить на свою сторону. Во-вторых, потому, что, как мы слышали час тому назад из уст преподобного патера Фульдженчио, через принца де Ассизи, имеющего достоверную надежду сделаться супругом королевы, вся власть и так сосредоточится в наших руках! — сказал старый Антонио. — Ухватимся прежде за то, что верно, и постараемся удержать его.
— Можем ли мы рассчитывать на протекцию Франциско де Ассизи — это еще вопрос! — возразил Мерино.
— Это был вопрос. Франциско де Ассизи целиком в наших руках! Графиня генуэзская возвратила себе опять свое прежнее неотразимое влияние на него.
— В таком случае еще неизвестно, получит ли этот неаполитанский принц руку Изабеллы? — спросил Мерино.
— Получит! — отвечал Маттео. — Королева-мать одобряет этот брак.
— Да, но герцог Валенсии против него!
— Этот Нарваэц — наш опасный противник! Можно достичь равновесия, противопоставив ему влияние Людовика-Филиппа! — предложил всемогущий Маттео, по-видимому, имевший все дворы в своем распоряжении.
— Так примем же решение! — напомнил старый Антонио, который не считал возможным колебаться. — Будет ли принято предложение инфанта?
Каждый из трех тайных судей инквизиционного трибунала взял шарик из кармана своей монашеской одежды, незаметно положил его в стоявшую на столе урну и тогда тщательно накрыл ее опять.
В этой урне белыми и черными шариками был определен приговор бесчисленному множеству людей. Если в ней оказывалось два или три черных шарика, то жизнь подсудимого была потеряна, спорный вопрос решен отрицательно. Но если в ней находилось два или три белых шарика, то это означало, что решение принято в пользу предложенного вопроса.
Трое судей порознь подошли к урне, потом к ней приблизился патер Антонио и перевернул ее на черное сукно стола.
— Два шарика черных! — сказал сухой старик с хитрыми глазами. — Предложение дона Карлоса отвергнуто. Сообщите монаху из Бургоса это решение, брат Мерино.
— Но погодите, еще одно слово, пока мы не разошлись! Принц де Ассизи через брата Маттео подал прошение на счет одной суммы денег, которой ему недостает и которую он хочет занять у иезуитов. Решили ли мои братья этот вопрос?
— Принц требует миллион реалов8, — сказал Маттео, — я думаю, пусть он сперва обеспечит свой брак с Изабеллой Испанской, прежде чем брат казначей выплатит ему эту сумму.
— Мы с этим согласны, — отвечали Антонио и Мерино, — пусть он подтвердит обеспечение, тогда получит и деньги.
— За успех плана я ручаюсь, — сказал патер Маттео с уверенностью и спокойствием, которые должны были бы привести всякого в изумление, — да хранит вас и нас всех Пресвятая Дева!
Патер Маттео поклонился, братья Антонио и Мерино ответили на его поклон и разошлись. Мерино направился к монаху из Бургоса, чтобы передать ему отрицательный ответ, два других патера — через две различные двери залы. Каждого из них ожидал брат прислужник со свечей и повел их по неприветливым, темным коридорам дворца Санта Мадре в их комнаты, находившиеся в разных этажах этого здания, проклинаемого целым народом.

ГЕОРГ БОРН (1837 - 1902)

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

ВОЛОДЯ ЗДОРОВ – НОВЫЕ ШАЛОСТИ
слава Богу, в доме y нас все понемножку успокоилось и пришло в порядок. Володя наконец поднялся с постели, a то уж больно он там залежался. Но если б вы только знали, на что он похож стал! Когда я его увидела первый раз одетым и стоящим на ногах, то так и ахнула: гуляет себе по квартире одна только кадетская курточка с продолжением, a внутри будто совсем ничего нет, пусто да и только, так все не нем точно на вешалке болталось. Зато вырос он очень много, длинный-предлинный сделался. A аппетитец!...Я еще подобного не видывала: понимаете, как y хорошего ломового извозчика, да и того еще, чего доброго, перещеголяет. Это он, видите ли, наверстывает потерянное время, десять дней ведь кроме морса да нескольких глотков молока ничего в рот не брал, вот теперь и старается. Ну, при таком усердии живо нагонит; одна беда, впрок ему что-то не идет; ест-ест, a все худой, как щепка. И капризничал же, как махонький. Раз -- он еще в постели лежал, -- был y нас к обеду гусь, а ему цыпленка зажарили, так он горькими слезами плакал: "Хочу гуся!" И это мужчина, воин, как он себя величает; a сделай это я, три года бы проходу не давал.
Ральфик мой золотой тоже домой вернулся, a то его, бедняжку, к тете Лидуше откомандировали, чтобы не лаял и под ногами не крутился. Если бы вы только видели радость бедного изгнанника, когда я за ним пришла! Я еще и раздеться не успела, только нагнулась галоши снять, как мой черномордик очутился на моей спине, облизал меня всю, лицо, уши, даже волосы, и потом целый час успокоиться не мог, все прыгал и опять целоваться начинал. Ужасно он хороший, такой преданный, честный; хоть мордашка его черная, но душа чистая, беленькая, без единого пятнышка.
Одно, что y нас по счастью еще в порядок не пришло, это мои уроки музыки: дома я играть не могу, боятся, чтобы от этого y Володи голова не заболела -- еще бы, сохрани Бог! -- ну, a посылать меня в чужой дом концерты давать, для этого мамочка слишком деликатна. Я думаю, Снежины до сих пор не забыли, что я им в тот знаменитый день наиграла. Володька говорит, что y меня замечательное постоянство в музыке и, что бы я ни играла, все выходит из оперы "Заткни уши и беги вон". Видите, теперь уж сами можете видеть, что он, слава Богу, поправился.
Володька дома старается, нагоняет, что не доел, а я в гимназии -- наверстываю, что не дошалила. Не знаю отчего, но по-моему теперь в гимназии как-то особенно весело стало. И на улице теперь весело, солнышко, светло, жаль только, что каток тю-тю.
В классе y нас с некоторых пор новая мода завелась, это пока я не ходила, потому сперва про нее ничего и не знала. Сижу я себе как ни в чем небывало, чувствую, сзади что-то с моими волосами мудрят. Ну, думаю, пусть себе. Потрогали, потрогали и успокоились, a я и вовсе не беспокоюсь.
Вдруг Сахарова мне шепчет:
-- Муся, ленту из косы потеряешь.
Я быстро так -- цап за косу, я ведь все скоро делаю, тихо да осторожно не умею. Дернула косюлю, a кончики ляп! Меня по щеке, да и кругом брызги полетели. Мокро. Фи! Это, изволите ли видеть, они мою косу в чернильнице купали, пока я смирно сидела, та-то чернил вдоволь и напилась. Вот если бы косюля моя действительно "кверху" росла со мной такой каверзы не приключилось бы, а то она как раз до глубины чернильницы и дотянулась. Ну понятно, сейчас бегом в умывальную оттираться и отмачиваться.
Но вчера y нас штука вышла на географии -- всем штукам штука.
Наступает уже конец четвертой четверти, y всех почти отметки есть. По географии всего семь человек не спрошено, между прочим Пыльнева, та, что на Законе Божьем "Эй, вы, голубчики" покрикивала. День себе идет, как идет. Последний урок география. Швейцар как всегда тащит карту на доску вешать; вдруг слышу толос Пыльневой:
-- Карта-то к чему?
-- Как к чему? -- Говорят ей: -- потому география.
-- Какая там география -- рисование.
-- Да что ты, с ума сошла? Всегда в пятницу последний урок география.
-- Боже мой! Ведь правда пятница, a я думала четверг и рисование. Господи, что же я делать-то теперь буду? Ведь непременно вызовет, y меня же нет балла, a я не учила.
Чуть не плачет, да и понятно, какие тут шутки, -- "Терракотке" (- географичка. Тер-Окопова. – germiones_muzh.) как хлеба с маслом съесть пятерку, a то и единицу поставить.
-- Слушайте, господа, если меня вызовут, ради Бога, скажите, что меня нет.
-- Что ж ты думаешь, Елена Петровна слепая что ли, что тебя не увидит?
-- Да ведь я далеко, на самой последней скамейке.
Вдруг она что-то сообразила и сразу повеселела.
-- Евгении Васильевны (- классной дамы. – germiones_muzh.) не будет на уроке?
Кто говорит "да", кто "нет".
-- Если уйдет, -- все благополучно, только ради самого Бога скажите, что меня нет; a меня и правда не будет.
-- Что ж ты сквозь землю провалишься, или шапку-невидимку наденешь?
-- Да уж провалюсь, надену, все сделаю, только скажите, что меня нет.
-- Красиво как мошенничать! Я не позволю Елену Петровну обманывать, -- вылезает Танька.
Ах ты гадость! Смеет разговаривать! Но в эту минуту входит "Терракотка"; громко браниться нельзя, a потому я нагибаюсь через проход и говорю;
-- Не смеешь, не смеешь сплетничать.
-- Хочу и буду!
-- Будешь? Ну? Ладно, так, ей же Богу, я скажу, что ты немецкий перевод с домашнего листка списала.
-- Не смеешь.
-- Смеешь, вот тебе крест, скажу! -- и я широко крещусь.
-- Старобельская, во-первых, прекратите ваши разговоры, a во вторых, чего это вы вдруг закрестились? -- не время и не место. Не мешайте Грачевой слушать.
Вот противная! Еще из-за этой подлизы мне же и досталось! Ну, ладно, пусть только выдаст Пыльневу я ее, подлизу этакую, так подкачу...
Женюрочки нет, оглядываюсь в сторону Пыльневой -- что за чудо? -- и её нет. Заглядываю под скамейки, тоже не видать. Правда шапку невидимку надела.
Армяшка вызывает Андронову, Мартынову... Пыльневой все нет как нет. Я давно уж хочу навести справки, да никак не могу, как ни повернусь, географша на меня глаза пялит: "Сидите, пожалуйста, смирно".
A сзади хихикают со всех концов класса. Армяшка бесится. Женюрки все нет.
Отпустила наконец душу Мартыновой на покаяние.
-- Пыльнева.
Молчание.
-- Пыльнева, -- опять говорит она.
Кое-кто фыркает, кое-кто нерешительно так говорит:
-- Её нет.
-- Что? Не пришла?
-- Не пришла! -- как сговорившись рявкнули мы в один голос с Тишаловой, и в туже минуту я поворачиваю глаза на Таньку: "Только смей!" -- шепчу я. Но она молчит. В классе опять фыркают.
-- Прекратите ли вы ваш глупый смех, вам сегодня все смешно. Сахарова, к доске.
Армяшка отвернулась лицом к карте. Первая скамейка продолжает оглядываться. Я тоже быстро поворачиваюсь.
-- Где? Где? -- одними губами спрашиваю я.
"Кумушка" показывает пальцем на наш большой стенной шкаф, где хранятся тетради рисования, рукоделия и всякие другие подобные прелести.
Ловко, вот ловко! Это она туда забралась и сидит под нижней полкой рядом с чернильной бутылью.
Хоть я и на первой скамейке, но с моего места все отлично видно, потому что шкаф находится в конце нашего прохода. Продолжают хихикать и поворачиваться; вдруг высовывается испуганная голова Пыльневой, a рука её машет нам, чтобы мы не смотрели и не смеялись. Вид y неё такой потешный, что мы начинаем громко фыркать. "Терракотка" уже открывает рот бранить нас, в эту минуту входит... Евгения Bacильевна...
Мы умираем, a Пыльнева верно давно скончалась. На минуту становится совсем тихо, но потом опять начинают посмеиваться и посматривать на шкаф. По счастью с места "Женюрочки" нельзя разглядеть, что в шкафу происходит, видно лишь, что он на три четверти открыт.
-- Да перестаньте смеяться, что это такое! И не вертитесь! Ничего там интересного нет. A шкаф почему открыт? -- говорит она, встает и -- о ужас! -- собирается идти закрывать его. Но Шурка наша молодчина, не растерялась, живо вскакивает и вежливо так:
-- Не беспокойтесь, Евгения Васильевна, я сейчас закрою.
Щелк!-- Пыльнева заперта. Ну, как задохнется?
Но Бог миловал, она не задохнулась, потому что черев пять минут урок кончился. Пока "Женюрочка" с армяшкой тары-бары в дверях разводили, шкаф отомкнули. Пыльнева выбралась оттуда, но просидела на корточках возле своей парты пока армяшка не убралась окончательно. Так дело совершенно, то есть почти совершенно благополучно и проехало, только Евгения Васильевна выбранила нас за "глупый вечный смех" и за шум в классе.
У Таньки вид был страшно подловатый, того и гляди насплетничает; но я к ней еще раз подошла и еще раз побожилась, что, если она хоть слово посмеет мукснуть, я про немецкий перевод скажу.
Испугалась -- будет молчать; в кои веки раз, списавши, надеется хорошую отметку от m-lle Linde получить, и вдруг ее на чистую воду выведут!
Теперь вы понимаете, что в классе y нас не скучно, и что я не так себе, зря, люблю нашу гимназию. Правда ведь -- теплая компания?

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

писало - древрусский "карандаш" для берестяных и восковых записей

официальные документы Руси писали (как и в других странах-народах) на пергамене - тонковыделанной овечьей коже. Чернилами, гусиным пером. - Но кроме этой "ручки", входу был скромный "карандаш": писАло.
Писалом выдавливали буквицы на навощенных дощечках. И на бересте. Это стерженек из кости или металла, острый на писчем конце, и расширяющийся лопаточкой на другом. Обратным концом писала заглаживали ненужное на воске. До нас дошли и писала оформленные художественно - с фигурной, прорезной лопаточкой либо головой лютого зверя вместо нее. Их находят в разных городах Руси: в Новгороде конечно (там самая бойкая торговля способствовала повальной грамотности), Минске, Рязани... Писало носили в кожаном чехле - иначе оно легко потерялосьбы, ускользнув как иголка в сено - на ремешке подвешенном к поясу. Его можно называть в числе других поясных привесок (ключи, нож, обереги-брелоки, кошель-гаманец), и вообще "карманных" предметов которые муж, да и жена со статусом и образованием всегда носили с собой.

из "АЛЫП-МАНАШ" (алтайского богатырского сказания). - II серия

х х
х

Бело-серого коня не выстаивая,
Сам не отдыхая,
Алып-Манаш, богатырь,
День и ночь ехал.
От натуги конь
То вспухал,
То, словно сыромятный ремень, вытягивался.
Много морей они пересекли,
Много хребтов перевалили.
Месяцы пролетали,
Годы проходили,
А конца дороги не видно.
Темно-синяя река встретилась,
Волны ее, перекатываясь,
Пеной в берег бьют.
Ширину реки
На крылатом коне не перелететь,
На семивесельной лодке не переплыть.
Богатырь по берегу шагает,
Переправу ищет.
Перевернутую берестяную лодку
На берегу увидел.
Высотой она
На утес похожа.
Длину лодки
В день на коне не объедешь.
Богатырь к лодке приблизился,
Черенком плетки ее перевернул.
В оборванной шубе,
Белый, как лебедь,
Старик-перевозчик из-под лодки вылез.
Зубы его желты, как медь,
Глаза тусклы, как омут.
Слов не находя, перевозчик
С минуту молча
На богатыря смотрел.
Затем, тяжело вздохнув,
Такие слова сказал:
- Родители твои, Алып-Манаш,
На первой красавице,
На умнице из умниц
Тебя женили.
Почему ты хмур?
Чего еще ищешь?
Ничего на это не ответив,
Алып-Манаш с коня соскочил.
Лодочника попросил:
- Добрый старик,
На ту сторону
Меня перевези.
Тоскливо поглядев, перевозчик
Богатыря с конем
В лодку посадил,
От берега отплывать стал.
Когда на середину реки выплыли,
По морщинистому лицу лодочника
Ручейками слезы потекли.
Это увидев, богатырь спросил:
- Старый человек, о чем плачешь?
Ничего не скрывая,
Обо всем мне скажи.
Какое горе у тебя завелось?
Может, я из беды тебя выручу?
- Я правду всем говорил,
И тебе, богатырь, скажу:
Близкую смерть твою оплакиваю.
Голова моя бела, как лебедь,
Зубы мои желты, как медь.
На берегу этой реки
Долго я жил.
Богатырей таких, как ты,
С глазами искрящимися,
Немало я на лодке перевез.
Но ни один из них не вернулся.
Все они на том берегу погибли.
Следы их травой заросли.
Видно, и тебя
Такая же участь ждет.
Пока перевозчик так говорил,
Лодка к берегу пристала.
Алып-Манаш, богатырь,
Боевой колчан открыл,
Медную девятигранную стрелу достал,
Лодочнику подал:
- Эту стрелу возьми,
Бережно ее храни.
По виду ее
О жизни моей узнавать будешь.
Если я умру
Или сильно стану страдать –
Стрела ржавчиной покроется.
Если победу одержу –
Эта стрела
Будет солнцем блестеть.
С перевозчиком попрощавшись,
Алып-Манаш, богатырь,
На бело-серого коня сел,
Торопливой рысцой поехал.
Топот бело-серого коня
Топоту ста лошадей
Подобен был.
Песня Алып-Манаша
Громче ста голосов звенела.
Ястребом богатырь летел.
Восход солнца
Закатом ему казался.
Закат луны
Он за восход принимал.
Под копытами бело-серого коня,
Когда он низиной бежал, -
Кипящие озера возникали,
Когда по горам летел, -
Горы в ровную степь превращались.
Когда Алып-Манаш, богатырь,
К земле Ак-каана стал приближаться,
Бело-серый конь остановился.
Правое ухо он в небо уставил,
Левым ухом
Землю слушать стал.
Богатырь спросил:
- Друг мой!
Почему ты дальше не бежишь?
Может,
Приближение смерти почуял
Или победу мою
Над врагом предвидишь?
Бело-серый конь
Такой ответ дал:
- Следа нам
В обратную сторону не рассыпать.
Только на пути сюда
След наш навеки останется.
На земле Ак-каана,
Неумирающие – мы должны умереть.
Кроме этого,
Я ничего не знаю.
Ничего другого тебе не скажу.
Бело-серый конь, голову опустив,
Удила грызть принялся.
Алып-Манаш огнем вспыхнул,
Черные его глаза
Красными стали.
Лоб нахмурился:
- Недальновидный конь!
В утробе у тебя
Зеленая трава тлеет,
Шерсть на тебе
Клочками висит, -
Ты ли можешь узнать:
Где мне суждено умереть,
Где победой прославиться!
Алып-Манаш поводья натянул,
Бело-серому коню
Золотыми удилами
До самых ушей
Рот разорвал.
Богатырской плеткой,
Из десяти бычьих шкур сплетенной,
Коня стегнул,
Мясо на холках
До кости рассек.
Бело-серый конь богатырский
Сквозь густые облака
Быстрее молнии полетел.
«Погоди, Алып-Манаш, -
Думал резвый конь, -
Раны у меня на холках зарасти не успеют,
Как слова мои сбудутся».
На землю Ак-каана вступив,
Алып-Манаш, богатырь,
От усталости
В седле стал засыпать.
Глаза его смыкались,
Голова тяжелой становилась.
Очнувшись, он
С боевого коня соскочил,
Широкий потник раскинул.
Седло, двум холмам подобное,
Под голову положил.
Во весь рост растянувшись,
Крепко заснул.
Бело-серый конь
По зеленой траве покатался,
Белых цветов пощипал,
В звезду превратился,
На свод неба поднялся,
Горько плакать стал.
Слезы его
Дождем на землю падали.

х х
х