July 28th, 2021

ТРИСТАН КОРБЬЕР (1845 - 1875. сын капитана)

ЮНГА

-- Так он моряк, отец твой, что ли?
-- Был рыбаком, ушел давно.
Ему при мамке, на приколе,
Не поддалось: пошел на дно...

С тех пор ей выпало на долю
Ходить к пустой могиле -- но
Я ей за мужа поневоле
И как кормилец все одно

Для сосунков -- у нас их двое...
--Тогда вы что-нибудь в прибое
Сыскали? -- Трубку да башмак.

Изрядно мать хлебнула горя...
Вот подрасту да выйду в море!
Уж я-то выдюжу -- моряк!

ну, чё у нас сёдни?

поутру у меня бывают проблемы с идентификацией (сны снятся напряженные, триллерно-боевиково-фантамистические). Сёдни был разбужен шикарным церковным звоном, сел на постели, почувствовал сырость и предположил, что - Ильин день. Однако сообразил: еще июль. Пришлось лезть в анналы... Таквот, товарищи! Нынче у нас день крещения Руси. Мучеников Кирика и Улиты, атакже равноапостольного князь Владимира. - И посовместительству, натурально, именины Путина. Ура.

пожарные службы древнего Рима

древние мегаполисы (как впрочем, и нынешние) застраивались постоянно и тесно. Поэтому часто горели. В республиканский период пожарами занимались "ночные триумвиры" - магистратура из трех избираемых чиновников: посуществу, это были крупные господрядчики с командами из собственных рабов. Они подходили кделу коммерчески и назначали прежвсего цену горящим домохозяевам, и их паникующим соседям, на свои услуги... Особенной жадностью прославился Марк Лициний Красс (ну да, тот самый, которого потом напоили расплавленным золотом парфяне). - Такой порядок малокого устраивал, и при императоре Августе был кардинально изменен. За дело взялись вигилы. Это была уже совсем госорганизация казарменного типа, разделенная на когорты и руководимая префектом. Собственно пожарную службу в ней осуществляли государственные рабы и вольнооотпущенники. Служба их была малопрестижной и опасной - зато обещала затем значительные государственные бонусы. Вместо "торговли" с горящими домовладельцами и арендаторами их начали бить (в том числе бичами, для чего недовольных мешающих тушению отправляли в соотвествующие инстанции)...
- А основным способом работы с горящими зданиями был их экстренный демонтаж. Хотя и поливали водой, конечно. - Неудивительно, что были недовольные

фазан запеченный с яблоками

теперь давайте подзакусим! Хотелбыл предложить вам фазана по-мадьярски - рецепт королевской кухни Венгрии XVI веку... Но там капуста, а по мне, так ее ненадо. Мне больше яблоки, а вам? - Вот и славно. Пойдет просто фазан с яблоками.
Чтобы приготовить запеченного фазана, необходимо сначала подготовить дичь для чего промываем фазана и потом просушиваем тушку бумажными полотенцами и выкладываем на противень. Заливаем птицу небольшим количеством оливкового или растительного масла. Обмазываем тушку маслом. Солим крупной солью со всех сторон и внутри. Добавляем свежемолотый черный перец со всех сторон и во внутрь. Еще раз промазываем тушку получившейся смесью из масла, соли и перца. Добавляем веточку тимьяна внутрь. Оставляем мариновать птицу на час-полтора, накрыв противень пищевой пленкой.
Пока фазан маринуется подготовим картошку для запекания. Давим два зубчика чеснока, убираем кожуру, крупно нарезаем, отправляем в миску где будем мариновать картошку. Крупную картошку разрезаем на две части, что помельче просто закидываем в чашку. Ощиплем в миску веточку тимьяна, чтобы картошка была ароматной. Закидываем лук целиком. Заливаем все это небольшим количеством оливкового масла. Солим. Немного перчим. Перемешиваем.
После того как фазан промариновался, готовим тушку к запеканию. Разрезаем яблоко на 4 части, оно пойдет во внутрь, поэтому снимаем шкурку, т.к. в процессе запекания она станет жесткой и не вкусной и удаляем сердцевину. Убираем из тушки большие веточки тимьяна, чтобы не перебивать аромат дичи, оставляем только небольшие. Фаршируем фазана дольками очищенного яблока, без особых усилий, плотно это делать не нужно.
Помещаем дичь и овощи в рукав для запекания. Веточку тимьяна кладем на самое дно, подальше от дичи, чтобы не перебивать запах. Закрываем рукав для запекания. В самом верху пакета делаем небольшое отверстие с пятирублевую монету. Фазан готов к запеканию.
Духовку нагреваем до 200 градусов. Ставим запекаться на час. Чтобы получить красивую запеченную прозрачную корочку, запекаем фазана 40-45 минут в рукаве, потом разрезаем рукав и запекаем 15-20 минут без него. Запеченный фазан фаршированный яблоками в духовке готов - подавайте на стол!

РЫБАКИ (Нигерия, 1990-е). - VI серия

МЕТАМОРФОЗА
Икенна претерпевал метаморфозу.
И с каждым днем коренным образом менялась его жизнь.
Он отгородился от всех нас, и хотя мы не могли до него достучаться, сам он продолжал совершать разрушительные поступки, которые оказывал ощутимые последствия на нашу жизнь. Один такой случай произошел на неделе, последовавшей за ссорой с матерью. Было намечено родительское собрание, и занятия в школе завершились рано. Икенна засел у себя в комнате, а мы с Обембе и Боджей резались у нас в карты. День стоял особенно жаркий, и мы, раздевшись по пояс, сидели на ковре. Распахнув окно, мы подперли створку небольшим камнем. Боджа услышал, как хлопнула дверь его комнаты, и сказал:
— Ике вышел.
Затем, после небольшой паузы, открылась и закрылась входная дверь. Икенну мы не видели уже два дня: дома он почти не появлялся, а когда приходил, то сразу запирался в спальне, и тогда к нему не решался войти никто, даже Боджа, который делил с ним комнату. Он после той драки сторонился Икенны: мать велела не общаться со старшим братом, пока отец не вернется и не изгонит злых духов, им овладевших. Вот Боджа и проводил время с нами, возвращаясь к себе, лишь когда Икенны в комнате не было.
Боджа метнулся за нужными ему вещами, а мы с Обембе остались ждать его, чтобы после продолжить игру. Но едва он зашел в свою комнату, как прокричал:
— Mogbe! — Это был горестный возглас на йоруба. Мы выбежали в гостиную, а Боджа принялся восклицать:
— Календарь М.К.О.! Календарь М.К.О.!
— Что? Что? — спрашивали мы с Обембе, врываясь в соседнюю спальню. И тут же сами все увидели.
Наш драгоценный календарь М.К.О. был тщательно уничтожен: на полу остались только обугленные клочки. Я глазам своим не поверил и потому взглянул туда, где он всегда висел: на месте календаря был чистый, яркий, почти лоснящийся след в форме прямоугольника, с грязноватыми пятнами от клейкой ленты по углам. Я ужаснулся; это просто не укладывалось в голове, ведь календарь М.К.О. был особенный. Историю, как мы его получили, мы пересказывали с гордостью, как наивысшее достижение.
Дело было в середине марта 1993 года, в самый разгар предвыборной гонки за пост президента Нигерии. Утром мы прибежали в школу под затихающий звонок и быстро смешались с толпой галдящих учеников, которые в зависимости от класса устремлялись в том или иной ряд. Я занял место среди дошколят, Обембе — среди первоклашек, Боджа встал с четвероклассниками, а Икенна — с пятиклассниками, он был второй с краю, у ограды. Когда все собрались, началась утренняя линейка. Школьники спели церковные гимны, прочитали «Отче наш», а после исполнили гимн Нигерии. Затем мистер Лоуренс, завуч, поднялся на подиум и открыл большой школьный журнал. Он стал в мегафон называть имена; каждый, услышав свои имя и фамилию, отзывался: «Здесь, сэр!» — и тут же вскидывал руку. Мистеру Лоуренсу приходилось вот так выкрикивать имена всех четырех сотен учащихся. Когда же он добрался до четвертого класса и назвал первое имя в столбце: «Боджанонимеокпу Альфред Агву», ученики разразились хохотом.
— В лица всех ваших отцов! — выкрикнул Боджа, вскинув обе руки и растопырив пальцы. Это был жест проклятия, waka, в адрес насмешников.
Хохот умолк моментально: ребята застыли, не смея ни пошевелиться, ни слово сказать; сперва слышался редкий шепот, да и он быстро стих. Даже ужасный мистер Лоуренс, поровший крепче нашего отца и почти не расстававшийся с хлыстом, остолбенел на мгновение, не зная, что делать. Боджа успел разозлиться еще до школы: отец заставил его вынести на улицу обмоченный им с утра матрас. Может быть, именно поэтому он так и отреагировал; ребята в школе всегда смеялись, когда мистер Лоуренс, йоруба, пытался правильно произнести полное имя Боджи (а ведь мы были игбо). Прекрасно зная о неспособности мистера Лоуренса правильно произнести его имя, Боджа давно привык к тому, что тот использует условно похожие звуки, и в зависимости от его настроения варианты либо слух резали — Боджанонокву, — либо вызывали дикий смех — Боджанолооку. Боджа сам над этим хвастливо подшучивал: такой вот он грозный, словно божество какое-нибудь, попробуй без запинки назови его имя. До того утра Боджа подобными моментами наслаждался и никогда не жаловался.
На трибуну взошла директриса, и огорошенный мистер Лоуренс отступил назад. Мегафон, переходя из рук в руки, издал скрежещущий звук.
— Кто произнес эти слова на территории детского сада и начальной школы Омотайо? Прославленного христианского учебного заведения, основанного и возведенного по слову Божьему? — спросила директриса.
Меня охватил страх, что Боджу за эту выходку непременно и сурово накажут: либо высекут прямо на трибуне, либо попросят «потрудиться», то есть подмести всю школьную территорию или голыми руками прополоть клумбы перед фасадом. Обембе стоял в двух рядах от меня; я пытался поймать его взгляд, но он неотрывно следил за Боджей.
— Я спросила: кто? — вновь пророкотала директриса.
— Это я, ма, — отозвался знакомый голос.
— Кто ты? — уже тише спросила директриса.
— Боджа.
Последовала короткая пауза, и затем глава нашей школы скомандовала:
— Подойди.
Боджа уже направился к трибуне, но тут вперед выбежал Икенна. Загородив ему путь, он закричал:
— Нет, ма, это несправедливо! Что он такого сделал? Что? Если собираетесь наказать его, то накажите и всех, кто над ним посмеялся. С какой стати они издеваются над моим братом?
Тишина, что последовала за этими смелыми словами, за неповиновением Икенны и Боджи, на миг обрела сакральный оттенок. Мегафон, вывалившись из дрогнувшей руки директрисы, упал на землю и противно заскрежетал. Директриса подобрала его и, положив на кафедру, отошла в сторону.
— Вообще, — снова заговорил Икенна, перекрикивая стаю птиц, устремившихся в сторону холмов, — это нечестно. Мы скорее из школы уйдем, чем станем терпеть несправедливое наказание. Мы с братьями все уйдем. Прямо сейчас. Есть и другие школы, где дают западное образование, получше вашего. Папа больше не станет отстегивать вам деньжищ.
В сверкающем зеркале памяти я снова вижу, как мистер Лоуренс неуклюже направился к своей длинной трости и как директриса остановила его жестом руки. Да и не останови она завуча, он все равно не угнался бы за Икенной и Боджей, которые уже шли через ряды однокашников. Те плавно расступались перед ними; ребят, как и учителей, объял страх. Вот старшие братья схватили нас с Обембе за руки, и мы помчались прочь со двора.
Сразу мы домой не пошли: мама только родила Дэвида и на работу не ходила. Икенна сказал, что если вернемся меньше чем через час после ухода, то она разволнуется. Поэтому мы шатались по улицам, пока не забрели на самую крайнюю, за которой начинался пустой луг, отмеченный знаками типа «Частная собственность такого-то. Не входить». Мы остановились у фасада недостроенного дома; прошли мимо обгаженных собаками кирпичей и неровных горок песка, вошли под крышу недостройки и присели на вымощенный пол. Обембе предположил, что тут должна была быть гостиная.
— Видели бы вы физиономию директрисиной дочки, — сказал Боджа. Жутко довольные собой, мы принялись утрированно изображать учителей и других школьников, чтобы было похоже на сцену из фильма.
Мы еще с полчаса обсуждали случай на перекличке, когда наше внимание привлек нарастающий издалека шум. По дороге в нашу сторону неспешно катил грузовик «Бедфорд», обклеенный плакатами с портретом Вождя М.К.О. Абиолы, кандидата в президенты от социал-демократической партии. Набившиеся в открытый кузов люди горланили песню, которая в те дни часто звучала по государственному телевидению. Песню, в которой М.К.О. называли «хозяином». Кто-то из пассажиров пел, кто-то играл на барабанах, а двое — в белых футболках с портретом М.К.О. — дули в трубы. По всей улице люди выходили из домов, сараев и лавок, выглядывали в окна. Некоторые из пассажиров грузовика спрыгивали на землю и принимались раздавать плакаты. Икенне, который вышел агитаторам навстречу, тогда как мы предпочли остаться в укрытии, достался небольшой, с улыбающимся М.К.О., белой лошадью рядом и вертикально расположенными словами: «Надежда 93-го. Прощай, бедность!» — в правом верхнем углу.
— Может, пойдем за ними и посмотрим на М.К.О.? — внезапно предложил Боджа. — Если он победит на выборах, потом всем будем хвастать, что вживую видели президента Нигерии!
— Э-э… верно, но если мы пойдем за ними в школьной форме, — возразил Икенна, — то нас, скорей всего, прогонят. Эти люди отлично знают, что уроки в школах еще идут и что никто бы нас с занятий не отпустил.
— А мы ответим, что увидели грузовик и побежали следом, — ответил на это Боджа.
— Да, да, — согласился Икенна, — тогда они нас зауважают.
— А может, не станем приближаться? Будем перебегать от дома к дому? — предложил Боджа. И когда Икенна одобрительно кивнул, добавил: — Так точно избежим неприятностей и увидим М.К.О.
Мы ухватились за эту мысль. Шли от дома к дому, от угла к углу, обогнули крупную церковь и районы северян. Из переулка, в котором располагалась большая бойня, доносились мерзкая вонь и стук ножей по доскам — это мясники разделывали туши. Мы слышали гам: голоса покупателей и мясников постепенно становились громче — вместе со стуком. У ворот бойни двое мужчин расстелили коврики и, опустившись на колени, отбивали поклоны в молитве. В нескольких метрах от них стоял третий и омывался из пластмассового чайничка. (- это мусульмане. Их в Нигерии чутьбольше половины. - germiones_muzh.)
Мы перешли дорогу и оказались в нашем районе. У наших ворот стояла пара, мужчина и женщина. Они не отрывали глаз от книги, которую женщина держала в руках. Мы припустили бегом, то и дело украдкой озираясь по сторонам — не заметил ли нас кто из соседей, однако на улице было пусто. Мы прошли мимо небольшой церквушки, сложенной из тика, с цинковой крышей; на ее стене красовалось искусно выполненное изображение Иисуса: голову в терновом венце окружал нимб, из раны в боку по выпирающим ребрам текла кровь. Тут прямо по алым каплям пробежала, задрав хвост, ящерица; ее мерзкая фигура закрыла собой рану.
На открытых дверях лавок висела одежда, рядом стояли колченогие столики, заваленные помидорами, газированными напитками, пакетами с кукурузными хлопьями, молоком в жестяных банках и прочим. Напротив церкви располагался базар, занимавший приличную площадь. Процессия тем временем протиснулась по узкому проходу между стоявшими, как валуны, людьми, ларьками и лавочками; агитаторы шумели, привлекая внимание торговцев и посетителей. Скопление народа на рынке напоминало копошащуюся массу личинок. Обембе чуть было не лишился сандалии: какой-то мужчина своим тяжелым ботинком наступил ему на ремешок застежки, Обембе рванул ногу, и ремешок лопнул. Сандалия с одним оставшимся передним ремешком превратилась в шлепанец, и дальше — пока мы топали с базара по изборожденной колеями грунтовке — Обембе подволакивал одну ногу.
Впрочем, далеко мы уйти не успели. Обембе остановился и, приложив ладонь к уху, неистово закричал:
— Слушайте, слушайте!
— Что такое? — спросил Икенна.
В этот момент до нас донесся шум, похожий на звуки, что издавала процессия, только ближе и отчетливей.
— Слушайте, — порывисто произнес Обембе, глядя в небо. И тут же закричал: — Ветролет! Ветролет!
— Вер-то-лет, — поправил Боджа. Говорил он гнусаво, потому что тоже запрокинул голову в небо.
Наконец вертолет пролетел над нами. Плавно опустившись с неба, он завис на уровне крыш двухэтажных зданий. Он был раскрашен в белый с зеленым — цвета Нигерии — и нес на борту, в центре овала, изображение готового к бегу белого коня. Рядом с открытой дверью сидели двое с флажками, почти закрывая собой еще двоих: человека в полицейской форме и мужчину в яркой агбаде цвета океанских вод, традиционном наряде йоруба. Район гудел, послышались крики: «М.К.О. Абиола!» Ревели клаксоны, мотоциклы оглушительно выли моторами, а где-то поблизости начала собираться большая толпа.
— М.К.О.! — взахлеб кричал, подвывая, Икенна. — Это он, в вертолете!
Затем старший брат схватил меня за руку, и мы помчались к тому месту, где, как подумали, приземлится вертолет. Он стал садиться у великолепного здания, окруженного целым содружеством деревьев и девятифутовым забором с колючей проволокой. Здание, должно быть, принадлежало какому-нибудь влиятельному политику. Место посадки оказалось ближе, чем мы ожидали, и если не считать помощников и начальника охраны, которые дожидались М.К.О. у ворот, мы, к собственному удивлению, подоспели первыми. На бегу мы распевали одну из песен, которой сопровождалась избирательная кампания М.К.О., но остановились, глядя, как вертолет опускается на землю: быстро вращающиеся лопасти подняли тучу пыли, скрывшую М.К.О. и его жену Кудират, когда они выбирались из салона. Когда же пыль рассеялась, мы увидели, что и М.К.О., и его супруга облачены в сияющие традиционные одежды.
Начала собираться толпа. Охрана в форме и штатском образовала живой кордон у нее на пути. Люди радостно гудели, хлопали, окликали Вождя по имени, а тот махал в ответ рукой. Тут же Икенна начал петь одну церковную песню, которую мы передрали, переделали на свой лад и пели, чтобы умилостивить мать, всякий раз, когда она злилась. Слово «Бог» мы поменяли на «мама», однако в тот день Икенна спел вместо «мама» «М.К.О.», и мы подхватили, крича во всю глотку:
М.К.О., ты велик превыше разуменья!
Не сказать о том в словах.
Ты превыше всякого сравненья
На земле и на Небесах!
Как измерить бескрайнюю мудрость?
Где пределы бездонной любви?
М.К.О., это большая трудность —
Описать дела Твои!
[ Переделка песни Дарлин Чек «I Stand in Awe of You» («В восхищении стою пред Тобой»; переводчик неизвестен). Единственное отличие от оригинала — добавление имени М.К.О. в начале.]
Мы уже пошли на второй круг, когда М.К.О. сделал знак помощникам, чтобы нас подвели к нему. Как одержимые, мы побежали Вождю навстречу и предстали перед ним. Вблизи его лицо было круглое, а голова — вытянутая кверху. Когда М.К.О. улыбался, его глаза светились и черты наполнялись благодатью. Он вдруг стал живым человеком, а не персонажем из мира телепрограмм и газетных статей; он стал таким же реальным, как отец или Боджа, Игбафе или мои одноклассники. Это прозрение внезапно испугало меня. Бросил петь и перевел взгляд с сияющего лица М.К.О. на его начищенные туфли: сбоку на них висела бляшка с рельефным изображением головы чудовища, похожего на горгону Медузу из «Битвы титанов», любимого фильма Боджи. Позднее, когда я упомянул об этой голове, Икенна рассказал, что как-то чистил отцовские ботинки с таким же точно рельефом. Правда, марку он правильно назвать не мог и произнес по буквам: «В-е-р-с-а-ч-е».
— Как вас зовут? — спросил М.К.О.
— Я — Икенна Агву, — представился Икенна, — а это мои братья: Бенджамин, Боджа и Обембе.
— А, Бенджамин, — широко улыбнулся Вождь. — Так зовут моего деда.
Его супруга, с блестящей сумочкой в руках, одетая в такое же широкое одеяние, что и М.К.О., наклонилась и потрепала меня по голове — так, как гладят лохматую собаку. Волосы у меня, правда, были короткие, и по черепу легонько чиркнуло что-то металлическое. Когда жена Вождя убрала руку, я понял, что это было: почти все пальцы у нее были унизаны перстнями. М.К.О. тем временем помахал рукой, приветствуя собравшуюся вокруг него толпу; люди скандировали слоган его кампании: «Надежда 93-го! Надежда 93-го!» Вождь какое-то время пытался обратиться к ним, повторяя слово awon — «эти» на йоруба, — на разные тона, но его не слышали.
Когда же наконец гомон стих и воцарилась относительная тишина, М.К.О. вскинул кулак и прокричал:
— Awon omo yi nipe M.K.O. lewa ju gbogbo nkan lo!
Толпа одобрительно взревела; кто-то даже свистел, сунув пальцы в рот. Вождь взирал на нас, дожидаясь, пока шум снова стихнет, а после продолжил по-английски:
— Сколько ни занимаюсь политикой, ни разу еще не слышал такого, даже от своих жен… — Толпа взорвалась смехом. — Мне вообще никто не говорил, что я велик превыше разуменья — «pe mo le wa ju gbogbo nka lo».
Снова раздался дружный веселый смех, а М.К.О. потрепал меня по плечу.
— Эти мальчики говорят, что словами не опишешь, как я чудесен.
Окончание фразы потонуло в оглушительном грохоте аплодисментов.
— Они говорят, что я превыше всякого сравненья.
Толпа снова захлопала, а когда успокоилась, М.К.О. разразился самым мощным из всех возможных криков:
— Да, превыше всякого сравненья во всей Федеративной Республике Нигерия!
Ликование толпы, казалось, никогда не стихнет. Наконец Вождь снова заговорил, но в этот раз он обратился не к ней, а к нам:
— Вы кое-что сделаете для меня. Все вы, — сказал он, обведя нас указательным пальцем. — Мы вместе сфотографируемся, а снимок используем в нашей кампании.
Мы все кивнули, и Икенна ответил:
— Да, сэр.
Oya, встаньте рядом.
Он сделал знак одному из помощников — крепкому мужчине в тесном коричневом костюме и красном галстуке — подойти. Тот нагнулся и прошептал М.К.О. что-то на ухо — мы едва расслышали слово «камера». Почти сразу же появился одетый с иголочки фотограф в синей рубашке и при галстуке; на шее у него, на черном ремешке с логотипом «Никон», висела камера. Прочие помощники М.К.О. постарались немного оттеснить толпу, пока Вождь, отойдя от нас, здоровался с хозяином дома — политиком, стоявшим поблизости и терпеливо дожидавшимся, когда и ему уделят внимание. Затем М.К.О. снова обернулся к нам...

ЧИГОЗИ ОБИОМА

правосудие для старой клячи

о колоколе, установленном во времена короля Джованни
во времена короля Джованни из Акри (- это было в Святой земле. Джованни - король Иоанн Иерусалимский, 1210 - 1225. Акри это Акка в Сирии. - germiones_muzh.) был установлен колокол, в который мог звонить всякий претерпевший обиду. И тогда король созывал мудрецов, назначенных вершить правосудие.
Колокол этот висел давно, от дождей веревка подгнила, так что вместо нее привязали плющ.
А у одного рыцаря из Акри был благородный конь, который состарился и уже не способен был служить. Рыцарь прогнал его, чтобы не кормить, и конь стал бродить повсюду. Конь этот с голоду принялся щипать листья плюща, потянул, и колокол зазвонил. Собрались судьи и увидели коня, который, казалось, требовал правосудия. И они порешили, чтобы рыцарь, которому он служил, когда был молод, кормил его и теперь, состарившегося. И король принудил его исполнять это под страхом строгого наказания.

итальянские НОВЕЛЛИНО XIII века