July 16th, 2021

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - VII серия

…идти было тяжело. Одежда намокла, стала тяжелой, и я неуклюже ковылял по грязи. Я чувствовал воду в ботинках и знал, чем это обернется для моих ног. Земля была илистой и скользкой, а ветер пронизывал меня до костей. Чем дольше я находился здесь, тем больше я впадал в уныние. Не помогали даже походные песни, и я решил мысленно сбежать в Бразилию, в Сан-Паулу, город, о котором я столько слышал.
Я представил, что там живет мой дядя, вот я навещаю его, и мне там нравится. Почему бы немного не погостить у него? Я уже продумывал, как бы остаться там. Я встречаю своих ровесников, все они студенты. Я провожу с ними много времени и тайно выведываю информацию о самой богатой семье в городе. Есть ли у них дочь? Разумеется, есть, и, разумеется, она умная и красивая. Но как мне встретиться с ней? Как пригласить ее на свидание? Нужно найти способ. Может, взять машину у дяди и врезаться в нее. Иногда в фильмах это работает. Может, мне просто нужно ждать ее у дома, а затем покорить своей искренностью? А может, она не сможет устоять перед моим обаянием? Наконец я придумал. Я доберусь до дочери через ее мать. Сначала я решил, что она должна сбить меня, как в фильме «Эффект присутствия», но это довольно рискованно. План «Б» – спасти ее от уличных хулиганов. Вот что я сделаю.
– Эй, малой, подойди-ка на минутку!
– Я тебе не малой, следи за языком или…
Он был уличным мальчишкой, который постоянно ошивался в округе.
– Спокойно, парень, я не хотел тебя обидеть. Я просто решил спросить, не хочешь ли ты заработать немного денег.
– Еще бы. Но смотря как.
– Звучит странно, но…
И я рассказываю ему свой план. Мы долго торгуемся, но в конце концов я соглашаюсь заплатить ему больше, чем я рассчитывал, зная, что игра стоит свеч. Меня беспокоит лишь то, что он может надуть меня.
– Не пытайся сбежать и надуть меня.
– Вы, синьор, совсем нас не знаете. Мы всегда держим свое слово.
Вот ее мама выходит из большого торгового центра в красивом платье с красивой сумкой. Она одета очень элегантно, настоящая аристократка. Она идет по улице так, словно улица эта принадлежит ей, и все, разумеется, провожают ее восхищенными взглядами. А затем происходит нечто, что заставляет ее спуститься с небес на землю. Темнокожий мальчик невысокого роста подбегает к ней, грубо толкает ее, вырывает сумочку из рук и убегает.
– Вор! Вор! Держите его!
Она смотрит на толпу, моля о помощи, но темнокожий мальчишка знает свое дело. Он быстро исчезает в толпе, просачиваясь сквозь людей словно уж.
И тут вступаю я. Как мы и договаривались, за углом мальчишка отдает мне сумочку. Я наклоняюсь, он бьет меня в нос и убегает.
Я возвращаю сумку ее владелице. Она с благодарностью обнимает меня и достает чистый платок, чтобы остановить кровотечение. Затем она достает кучу чеков и предлагает их мне. Я смотрю ей прямо в глаза и отказываюсь взять деньги. Тогда она начинает расспрашивать меня:
– Синьора, говорите, пожалуйста, помедленнее, я не так хорошо знаю ваш язык.
Мы болтаем, и я понимаю, что произвожу хорошее впечатление.
– Может, придете поужинать с нами сегодня, – говорит она, – мой муж и дочь будут рады познакомиться с вами.
– Ну, я не знаю… –
– Пожалуйста, приходите.
Вечер оказывается просто незабываемым. Она представляет меня своей дочери. Это особый момент, наполненный ожиданиями и надеждами на будущее. Я знаю, что когда-нибудь она станет моей женой.
Мы садимся за круглый стол. Слуги в ливреях подают бесподобный ужин: салаты, суфле, мясо на вертеле, овощи и запеченный картофель. Стол ломится от всевозможных яств, и я не пропускаю ни единого блюда. Я пробую все так, чтобы никто не заметил моего обжорства.
Когда приходит время прощаться, я набираюсь смелости и приглашаю мать и дочь навестить меня в моей съемной квартире в городе. В день встречи, подробно изучив всевозможные рецепты, я решаю приготовить пиццу, лучшую пиццу, которую они когда-либо ели. Я раскатываю тесто и подбрасываю его в воздух, как настоящий профессионал. Вместо томатной пасты с орегано я готовлю соте из лука, тушенное в сковороде с целыми очищенными томатами. Я добавляю зеленые перчики и много чеснока. Я кладу в соус специи и пропитываю им корж. Затем я посыпаю пиццу толстым слоем ароматного тертого сыра. Сыр плавится еще до того, как я ставлю пиццу в духовку.
Ужин удался на славу. Мы пьем вино. И вскоре после этого мы играем с ней свадьбу…
В животе заурчало. Мечты о Бразилии были прекрасными, но от них у меня начал выделяться желудочный сок. Не важно, когда-нибудь мои мечты осуществятся. А сейчас нужно найти какую-нибудь еду.
Идти было невероятно тяжело. Дождь лил изо всех сил. В джунглях было темно и мрачно, и я шел медленно. Однако двигаться по дорожке было немногим лучше: частенько путь мне преграждали заросли, а сама тропинка вела в глубь джунглей, где я чувствовал себя брошенным и беспомощным. Небольшие ручейки выходили из берегов, и перебраться через них было сложно, а взбираться по скалам, нависающим над пересохшим руслом, или же лезть по крутым склонам было опасно. В ботинки забилась грязь, и я часто поскальзывался. Я был измотан и навалился на «трость». Я чувствовал слабость и умирал от голода, но боялся выпить еще один амфетамин. Судьба насмехалась надо мной: по пути мне встретилось еще одно фруктовое дерево, усыпанное горными яблоками, которые, разумеется, находились слишком высоко. Несколько плодов сорвались с веток от дождя и ветра и упали в грязь. Я подобрал их, выбрал самые лучшие и съел. БОльшая часть яблок была изъедена червями. Если бы я только мог забраться на верхушку дерева или срубить его, мне хватило бы еды на целых два дня.
Знаешь, Кевин, будь ты здесь с мачете, с твоей силой мы повалили бы это дерево меньше чем за час. А знаешь, что еще, Кевин? Будь ты здесь, ты бы тащил этот чертов рюкзак, а не я.
Но я был один, а фрукты были слишком высоко, так что я не мог достать их. Рюкзак был тяжелым, а дождь не прекращался.
Я больше не чувствовал, что кто-то сверху приглядывает за мной, но продолжал молиться: «Пожалуйста, сделай так, чтобы дождь прекратился. Помоги мне добраться до Сан-Хосе. Пусть прилетит самолет и спасет меня. Сделай хоть что-нибудь».
Ничего не происходило, и я на автомате продолжал идти вперед, но вынести этого я больше был не в силах. В своих мечтаниях я уже садился на самолет до Лас-Вегаса.
Вот я прибываю ночью. Дует жаркий сирокко. В отеле я принимаю душ, привожу себя в порядок и отправляюсь в казино, гладко выбритый и одетый с иголочки. Последний раз я был здесь, когда возвращался с Аляски и проиграл тысячу долларов в блек-джек. Но теперь настал Судный день, и я снова здесь, чтобы отомстить.
Боже, какие у меня карты! Я набирал блек-джек в каждом коне. Я повышал ставки и давал дилеру щедрые чаевые. Я играл азартно, не обращая внимания на карты дилера. У меня четырнадцать очков, и он достает шестерку.
«Еще», – говорю я ему.
Другие игроки смотрят на меня с неодобрением, но каково же их удивление, когда дилер вытаскивает семерку. Что тут еще скажешь?
Все собираются, чтобы посмотреть на молодого карточного шулера. Я начинаю ставить с двух рук и все время обыгрываю дилера.
К моему столу подходит распорядитель и с беспокойством наблюдает за игрой. Лицо его не выражает ничего, но я могу прочесть его мысли: «Давай, дорогой, продолжай играть. Я вас знаю. Вы не умеете вовремя остановиться и выйти из-за стола. Ты оставишь здесь все свои деньги».
Разумеется, он ошибается. Моя удача неиссякаема. Банк все растет, суммы просто астрономические. Приходится звать менеджера, чтобы поднять лимиты. Менеджер некоторое время наблюдает за мной сквозь стеклянный потолок. Он дает добро, и игра продолжается.
Официантка с большим вырезом, пытаясь напоить меня, предлагает мне напитки.
«Не сейчас, милочка, спасибо. Мне только кофе. Можешь добавить в него немного Гран Марнье, но только чуть-чуть».
Сзади меня появляется великолепная «киска», которая делает мне массаж и трется грудью о мою спину.
«Я знаю, зачем ты здесь, малышка, – говорю я себе, – не из-за моей обворожительной улыбки, конечно, но я не в обиде. Я не ханжа. Еще пару рук, и затем мы отлично проведем с тобой время».
Я ухожу из-за стола с 300 000 долларов фишками. Менеджер лично подписывает мне чек. Я должен признать, что они довольно благородные неудачники. Он жмет мне руку и сообщает, что мои вещи уже перевезли в номер люкс. Он выдает мне карту на бесплатное пользование всеми услугами отеля, а ведь в этом отеле есть все: шоу в ночных клубах, бары, рестораны, девочки. Только скажи, и все будет. Я обещаю, что вернусь завтра и выиграю втрое больше. Мы оба счастливы.
А теперь – за дело. Я беру свою новую подружку с прелестными формами и веду ее в самый дорогой ресторан в казино. Кредитка творит чудеса. Нам предлагают фантастическое спецобслуживание. Все уже наслышаны обо мне. Вокруг нашего столика толпятся официанты.
Ребрышки в кисло-сладком соусе, сэр? Вальдорфский салат? Хотите попробовать наши новые блинчики? Вино? Рыба в масле с чесноком? Стейк на кости с картофелем фри? Чем хотите заправить салат от шефа? Рокфор? Да, сэр, сейчас сделаем. Банана-сплит или мороженое? С шоколадом и клубникой? Да, конечно, сэр. Вы знаете, что заказывать.
Официантом воздалось сполна за их лесть – я никого не оставил без внимания. Они все приглашали меня вновь посетить их ресторан. Если я стану завсегдатаем казино, буду ходить только сюда.
Можете быть уверены, друзья, я вернусь к вам очень скоро…
Позже вечером я сильно удивился, обнаружив, что путь мне преградила еще одна река. Она была довольно широкой, как минимум тридцать метров в ширину, но сильно пересохла. Ниже по течению спокойный поток воды, текущий по узкому руслу, впадал в Туичи. Сама Туичи выглядела довольно опасной. Вода была черной от грязи, бревна, ветки и выкорчеванные кусты неслись по быстрому течению. Не хотел бы я оказаться в воде. Я со страхом беспомощно смотрел на обе реки. Я точно знал, что на этом берегу перед деревней Сан-Хосе на карте не было отмечено никакой другой реки, впадающей в Туичи. Я выучил карту наизусть и, согласно ей, другая река на правом берегу была уже после Сан-Хосе. Неужели я прошел деревню и даже не понял этого? Сан-Хосе был расположен на холмах, и снизу, от реки, деревню видно не было. Я должен был заметить ее по широкой тропинке, ведущей к поселению, и бальзовым плотам на берегу. Возможно, я упустил их, когда углублялся в джунгли, вместо того чтобы идти вдоль берега.
А может, эта река просто не была отмечена на карте. Но как такое возможно? Ведь на карте я видел и Ипураму, и Турлиамос, а они не крупнее этой реки. На карту нельзя было полагаться. Возможно, эта река не удостоилась внимания, поскольку была слишком мелкой. Я не знал, что думать: вернуться назад и поискать заданные ориентиры на другом берегу реки или продолжать идти, не имея ни малейшего представления о том, где нахожусь. Наконец я решил двигаться дальше и прошагать еще день. Поскольку я еще не дошел до деревни, я должен был оказаться там на следующий день. И если этого не случится, я вернусь назад.
Оставшаяся часть пути сквозь джунгли только подкрепила мою версию о том, что я еще не добрался до деревни. Узкая и труднопроходимая тропинка шла дальше, уводя меня от Туичи. То, что я увидел там, удивило меня и вселило надежду: следы лагеря (два шеста, связанных лианами и укрытых пальмовыми листьями). Здесь раньше был лагерь. Лианы, как и пальмовые листья, засохли.
«Я не мог пройти мимо Сан-Хосе, если наткнулся на лагерь», – уверял я себя. Кроме того, это значило, что Сан-Хосе не так близко, как я думал. Зачем кому-то разбивать здесь лагерь, если до деревни оставалось несколько часов пути? Я сделал вывод, что мне придется идти как минимум еще день. Это было бы логично. Этой дорогой местные жители добираются до Куриплайи. Было бы резонно предположить, что они выходят утром и через день пути ставят лагерь. Значит, до Сан-Хосе еще день. Я решил, что это, должно быть, первый лагерь, который они разбили по дороге.
Настроение мое улучшилось. Я был уверен, что это их первый лагерь. Я ведь уже иду на протяжении четырех дней, значит, завтра я дойду до деревни.
Ты это сделал, Йоси. Молодец. Ты сделал это. Завтра ты уже не будешь ночевать в джунглях в полном одиночестве. Ты досыта наешься. Тебя не будет беспокоить дождь и другие опасности. Еще один день, Йоси, еще один.
Дождь прекратился. Тропинка вела вдоль лагеря, затем становилась все менее различимой и в конце концов пропала совсем. Я решил, что здесь местные жители переходят через Туичи. Место для переправы было удобным. Пересохшее русло было илистым, в середине протекал ручей, глубиной не более чем в полметра. Я перебрался на другую сторону.
Ландшафт здесь был плоскогорным и лесистым, без холмов или крутых склонов. Джунгли были густыми, и с деревьев, растущих среди кустов и тростника, свисали лианы. Я не мог идти вперед и не видел тропинки. Я искал сломанные ветки или зарубки от мачете, но тщетно. Я вернулся к берегу, пытаясь найти то место, откуда местные жители могли бы продолжать свой путь, там, где была бы хоть какая-то тропинка. Вдруг я услышал раскат грома, от которого содрогнулись джунгли. Господи, сейчас же польет. Лучше бы мне найти укрытие. Я мог бы остановиться в старом лагере на другой стороне реки. Это означало, что я впустую потрачу два часа, хотя дождь все равно задержит меня. Завтра погода наверняка будет более благосклонной, и я ускорюсь.
Я пересек реку и вернулся в лагерь. Прогремел гром, и молния озарила небо. Поднялся ветер. Вот-вот начнется буря. Я быстро принялся укреплять то, что осталось от лагеря. Я заменил старые лианы свежими и отправился в джунгли на поиски пальмовых листьев. Дождь уже начался, я никогда не видел такого ливня. Падающие капли больно жалили. Я нарвал около двадцати листьев. Я измучился, но не сдался. Я разложил листья на шестах внахлест и закрыл все трещинки, куда мог просочиться дождь. Я знал, что нужен толстый слой листьев, чтобы влага не попала внутрь. Джунгли затопило, казалось, что грядет апокалипсис. Издалека Туичи выглядела мрачной и беспокойной.
Я поспешил вернуться в укрытие. Кое-где оно протекало, но выйти наружу я не решился. Я попробовал переложить листья изнутри. Я достал все, что было нужно для ночлега: пакет из риса и бобов в качестве подушки, водонепроницаемую сумку, чтобы спрятать в ней ноги, москитные сетки, которыми можно было укрыться, и пончо, в которое я собирался укутаться. Я снял ботинки и отжал носки. До сих пор состояние моих ног было удовлетворительным. Мне оставался всего лишь день пути, и я молился, чтобы ноги не подвели меня.
Тяжелые капли просачивались сквозь дыры в крыше, падали на пончо и стекали на землю. Снаружи я слышал, как бушует буря. Вскоре земля превратилась в грязное илистое месиво. Я лежал в своем укрытии, мокрый до нитки. Я чувствовал себя жалким, дрожал от холода и страха. Мне оставалось только молиться.
Буря усиливалась, и ветер начал срывать листья с моего укрытия, оставляя в крыше прорехи, сквозь которые затекала вода, попадая прямо на меня. Мне хотелось ныть и плакать. Я желал оказаться как можно дальше от этого ужаса.
Ну почему, почему это случилось именно со мной? Боже, пожалуйста, помоги мне. Я не хочу умирать.
Минуты казались вечностью, мне некуда было бежать. Мне потребовались невероятные усилия, чтобы сосредоточиться и погрузить себя в мечтания. На этот раз я отправился домой.
Вот я женат, у меня есть дети. Вместе с братом, Мойшей, на большом участке земли в Верхней Галилее мы строим свое ранчо. Мы привозим туда первоклассный скот (такого в Израиле не найти), который я покупаю в Боливии и Аргентине. Большую часть мяса Израиль импортирует из Аргентины, но ведь у нас в стране мягкий климат и большие пастбища. Почему бы нам не попробовать вырастить скот самостоятельно?
Мы с братом упорно работаем, и ранчо процветает. Мы возводим огромный дом, в котором живем всей семьей: брат, его жена, Мири, его дочь, Лилак, и другие его дети, а также я с женой и детьми.
Наши дети ходят в местную школу в ближайшем кибуце…
«Ай!» – закричал я, возвращаясь в реальность. Я услышал оглушительный грохот, от которого содрогнулась земля. Деревья, которым не за что было зацепиться корнями, падали вокруг меня одно за другим. Когда валилось большое дерево, оно тащило за собой еще несколько деревьев.
Боже, помоги мне. Спаси меня. Господи.
Рев стих, и земля подо мной застыла. Теперь я слышал лишь стук дождя и шум Туичи. Я вымок до нитки и весь вспотел, но заставил себя снова вернуться к мечтам о Галилее.
Мы с братом встаем в шесть утра, пьем кофе из больших кружек, заедая его толстыми кусками пирога. На лошадях мы скачем на ранчо. Мы проверяем забор, пересчитываем скот и осматриваем беременную корову. В девять часов мы едем домой. Дети уже позавтракали и ушли в школу, и теперь кухарка готовит завтрак нам. Она делает омлет, салат, режет сыр, толстые ломтики хлеба с маслом, подает овсяную кашу или рисовый пудинг и свое фирменное варенье.
Не знаю, что за несчастье приключается с нами, но наша великолепная кухарка почему-то решает уйти от нас. Мы размещаем объявление в газете: «Ищем повара, который умеет вкусно готовить. Адрес: домик на ранчо в Галилее. Хорошие условия, достойная оплата».
Многие хотят устроиться к нам на работу, и мы проводим собеседования, за которые отвечаю я. Я сижу в своем кабинете на ранчо и встречаюсь с потенциальными работниками. Каждый в деталях описывает, какие деликатесы он умеет готовить. Я собеседую их одного за другим, выслушивая всевозможные рецепты. Об этом я любил мечтать больше всего, поскольку во всех подробностях мог обдумать каждое блюдо и способ его приготовления: марокканская и европейская кухня, острые и пряные блюда, польская кухня, китайская еда и экзотическая стряпня. Желающим занять вакантную должность и идей различных рецептов не было конца.
Казалось, что снаружи сбылись все библейские пророчества, и я был единственным человеком в джунглях, брошенным на произвол судьбы. Ни души. Ни единого поселения. Только Сан-Хосе где-то там, на вершине холмов, на противоположной стороне реки, а меня в любой момент может убить падающим деревом. Да, это может случиться в любую секунду, и только это способно усмирить джунгли, вернуть им былое спокойствие. Они хотели отторгнуть надменного чужака, который посмел думать, что выживет в джунглях.
Я предавался мечтаниям до самого рассвета. Время от времени меня охватывала паника, и я возвращался к реальности, полагая, что конец мой близок, но несмотря ни на что, кто-то по-прежнему приглядывал за мной сверху. Утром ничего не изменилось. Все еще лил сильный дождь. Ветер завывал, шатая хрупкие шесты, но они стойко держались. От моего дыхания под пончо мокрое тело согрелось, и я продолжил мечтать, однако мне хотелось подняться и идти. Нужно было выбираться из джунглей во что бы то ни стало. Я встал на колени и принялся собирать вещи, затем взвалил рюкзак на спину, взял трость и вышел из-под укрытия.
Боже, какой же сильный ливень. Я развернулся, чтобы пойти в направлении реки, и застыл на месте. Вода заполнила пересохшее русло реки, поднявшись на три метра. Невероятно. Мелкий ручей, который практически пересох, за одну ночь превратился в широкую реку, которая едва ли не выходила из берегов. Туичи, которая протекала в пятидесяти метрах от того места, где я находился, выглядела угрожающе. Вода в ней была черной, а течение настолько быстрым, что казалось, словно кто-то заснял реку на пленку и теперь показывал все в ускоренном режиме. В реке было столько огромных поваленных деревьев, что воду под ними едва было видно. Река вышла из берегов, унося с собой все, что лежало на песке. Я решил, что знаки о моем местоположении, которые я так тщательно выкладывал, также смыло водой. Я проклинал этот день.
Как теперь перейти через реку? Я удалялся от Туичи, шагая вверх по течению незнакомой мне реки, но далеко уйти мне не удалось. Я не нашел ни дорожки, ни места для перехода через реку и вынужден был вернуться к своему укрытию.
Я злился на самого себя. Если я останусь здесь, значит, проведу еще одну ночь в джунглях, а не в Сан-Хосе. Я так сильно надеялся добраться туда. Однако я ничего не мог поделать. Мне ничего не оставалось, как ждать, пока гроза стихнет и вода уйдет, тогда я смогу пересечь реку и продолжить путь.
Я снова лег. Мой пустой желудок уже не просто урчал или ревел. Я чувствовал голод во всем теле, необходимость удовлетворить свою базовую потребность в еде, но все, что у меня было, – это мое воображение.
Прошло порядка получаса, когда я осознал, что по спине и плечам бежит вода. Но как это возможно? Крыша устлана плотным слоем листьев. Холодная вода добралась до ног и ягодиц…

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ

ОДИННАДЦАТЬ ГРАБШЕЙ И ОДИН ПОЧТАЛЬОН

что было дальше? Конечно, цирк Грабшей выступает и по сей день.
Три года он путешествует, а на четвертый всегда отдыхает в родном круглом доме. Все девять дочек Грабша до сих пор с восторгом участвуют в представлении, а с ними и все их дети, и с каждым годом трюки у них все искусней и головокружительней. Цирком они заведуют по очереди — то одна, то другая, по кругу. Каждые три года меняются. Кстати, к ним присоединился и Макс. Выступает огнеглотателем.
Вы спросите, где тетя Хильда? На кладбище — пусть земля ей будет пухом. В памятный день гала-концерта «Цирка семейства Грабш» в Чихенау, она, как обычно, стирала пыль со свинок-копилок, расставленных по полочкам. Одна свинка выскользнула, упала на пол и разбилась. Эта потеря так глубоко потрясла тетушку, что она и сама грохнулась со стремянки. Как ни делал ей Макс искусственное дыхание «рот в рот», как ни поливал из огнетушителя, к жизни она не вернулась, и пришлось ее похоронить.
Теперь в домике тети Хильды живет Олл. Домик — подарок Макса. У него-то есть свой собственный, и ему не хотелось лишних напоминаний о тете Хильде. Олл, разумеется, стал почтальоном. Он делает свою работу на совесть и очень доволен. Вот только собаки досаждают, рычат на него и хватают за брюки. Не все, конечно! Большинство собак и вовсе не замечают, как он приходит и уходит. А еще он состоит казначеем Чихенбургского окружного союза краеведов-туристов. Каждое воскресенье он ходит в поход через Воронов лес, к своим престарелым родителям, и пьет с ними кофе.
Да-да, Ромуальд и Олли постепенно состарились. Они больше не гастролируют с цирком. Они живут в круглом доме и стали степеннее. Но скучать — не скучают и много смеются.
С ними живет и бабушка Лисбет. Ей скоро исполнится сто лет. С тех пор как умерла бабуля Олди, она перестала выезжать из Чихенбургской округи. Вернулась было в свой домик в Чихау-Озерном, но через несколько лет сдала его молодой паре из Африки, а сама навсегда переехала в восстановленную маленькую комнатку в доме Грабшей.
Она каждый день варит кофе, задает корм курам, чистит курятник, собирает свежие яйца и убирает могилу бабули Олди. То есть холм. Его надо регулярно пропалывать и поливать. Каждый год на нем созревают великолепные дыни, слаще не бывает! Девять дочек Грабша, когда приезжают, едят их с большим аппетитом — остановиться не могут.
В доме Грабшей живет еще кое-кто: Альфредо. Для цирка он слишком стар. Главная клоунесса теперь — Арлоль, а трое ее дочерей — клоунессы на подхвате. Грабш построил для Альфредо маленькую хижину рядом с пещерой, с видом на холм бабули Олди. Старый клоун держит небольшой зоопарк из цирковых зверей, которые тоже состарились и больше не могут выступать — их привозят ему дочери Грабша. У Альфредо, под большими деревьями, они мирно живут еще несколько лет и удобряют сад Олли.
Да, сад и огород Олли снова разрослись, как в старые добрые времена. Когда жарит солнце, Олли накрывает там кофе, под сенью ревеневых лопухов. Туалетную палатку все так же переставляют с грядки на грядку, по старому плану Макса. Ее используют четверо. А в воскресенье вечером — пятеро.
Через три года к ним присоединится еще один жилец: сам Макс. Надоело ему глотать огонь на арене. Остаток жизни он хочет посвятить технике, смастерить идеальную доильную установку для морских свинок. Кажется, изобретателю уже пришло в голову несколько сенсационных идей, но это пока секрет! Конечно, еще он будет помогать Олли доить ее стадо. Само собой. Шутка ли, две дюжины молочных свинок, опять выросших до размеров хорошего мопса. А Макс не из тех людей, кто будет стоять и смотреть, как другие работают. Грабш и ему собирается построить дом посреди морковной рощицы.
А еще к ним собирается приехать Антон. Сорок лет пробыл он плотником. Теперь ему хочется несколько лет приятно отдохнуть в компании любимых друзей.
В глубине души он мечтает организовать в доме Грабшей небольшой смешанный хор. Если бы только Грабш не пел так громко, тем более что у него совершенно нет слуха! Но приедет он, конечно, чтобы помочь Грабшу строить дом для Макса.
Как видите, дом Грабшей превратился в дом престарелых — но совсем не в такой, какие они обычно бывают. Жить и стареть здесь — одно удовольствие!
Олли до сих пор усердно хлопочет по хозяйству: и готовит, и стирает, и делает уборку, и работает в саду, и даже ездит в Чихенау за покупками — верхом на верблюде. Прохладную пещеру с необычным запахом она сдает горожанам на лето. Дачники валом валят — и приносят Грабшам неплохой доход.
Под прохладным сводом, откуда свисают спящие летучие мыши, однажды провели отпуск даже бундесканцлер с супругой — и остались очень довольны. Конечно, они тоже не ленились ходить в туалетную палатку.
А каждые четыре года Воронов лес оглашает шум и гам — это цирк приезжает домой. А с ним — девять дочерей и теперь уже двадцать шесть внуков. И конечно, девять зятьев Грабша. Но перечислять и описывать их — пожалуй, будет уже чересчур. Дети так весело и дружно орут, что их слышно до самого Чихенау — если ветер дует в нужную сторону. В такие года пещера и без дачников набита битком, сенной чердак — тоже, дети спят даже в курятнике меж кур и морских свинок, и им это страшно нравится.
Через год цирк снова собирается в караван и уезжает, тогда сад и лес могут передохнуть. Снова наступает тишина, старички с облегчением вздыхают — раньше собственного голоса было не слышно, а теперь можно спокойно поболтать. Но проходит немного времени, и они начинают скучать без цирка и ждать, когда же он снова приедет, когда весело загалдит молодежь.
Строительством Грабш занимается только в светлое время суток и только до первого снега. По вечерам и зимой он читает. У него еще не кончились книги из мешка. К тому же он перечитывает те, что ему особо понравились. А за скучными книгами засыпает. Он опять отрастил длинную, пушистую бороду. Только теперь она белая. Олли хватается за нее каждый раз, когда бывает гроза. А в те вечера, когда ярко горит закат за болотом, Олли кутается в бороду мужа, сидя на печной дверце на берегу.
Олли и Грабш до сих пор иногда препираются. Обычно — по пустякам. И конечно, любя. Немножко поспорить даже приятно, для остроты. Но на печной дверце они общаются очень мирно. Называют друг друга «моя храпелочка» и «сладкая пяточка».
Кстати, сегодня с утра кто-то говорил мне, что и капитан Фолькер Штольценбрук, который давно вышел на пенсию, вроде бы хочет переселиться на закате жизни в Воронов лес, в дом Грабшей — вдвоем с супругой. Но что скажут Грабши?
— Что ты на это скажешь, Олли? — спрашивает Грабш.
— Почему бы и нет? — отвечает Олли. — Их двое, а нас тут четверо, будут плясать под нашу дудку как миленькие. А свежий ветерок в доме не помешает. Вот только с шубой как быть?
— Да у того случая давно вышел срок давности, — говорит Грабш.
Он пукает особенно звучно и мелодично, сам задумчиво слушает, качает головой и бормочет:
— И кто это говорил, что у меня нет слуха?
Олли серьезно интересуется:
— Кажется, ты говорил, что госпожа Штольценбрук играет на арфе? Вы могли бы составить дуэт…
В этом что-то есть. Может, они могли бы дуэтом аккомпанировать хору Антона? Надо только сказать ему, какие музыкальные таланты кроются в глубине Грабша.
Но Ромуальд уже перенесся мыслями совсем к другим вещам.
— Стройка — это, конечно, хорошо и полезно, — заметил он. — Но слишком разрешено и не опасно. А хочется чего-нибудь запрещенного… Как ты думаешь, Олли, может, сгоняем на разбой, пока Штольценбруки не переехали?
— Ладно, — ласково соглашается Олли. — Ограбим дом тети Хильды, пока Олл разносит почту. А когда он в следующий раз придет к нам на кофе, вернем ему вещи.
— Ты издеваешься, что ли? — сердится Грабш. Но потом в глазах у него загораются огоньки. — А может, — шепотом добавляет он, — Штольценбрук присоединится? Он ведь больше не работает в полиции. На пенсии чего не бывает? Больших-то планов я и не строю. Просто в виде хобби, понимаешь? Тут кролика сцапаем, там тортик…
— Ромуальд, надо его спросить, — вздыхает Олли. — Тебе отказать невозможно.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

отдай рог! (У кого оторвали рог изобилия?)

в словесном изложении известна только одна версия мифа о роге изобилия: древ.греческая (маленького Зевса спрятали от сумасшедшего маньяка-папы Кроноса, и вскормила его на острове Крит обычная коза Амалтея. Но возмужав, бог, ставший повелителем Олимпа, незабыл заслуги скромного животного - и случайно сломанный ее рог сделал неиссякающим источником всех природных благ)... - Однако в произведениях древнего и даж раннесредневекового искусства разных индоевропейских народов до нас дошли и другие варианты! И альтернативные древнегреческие тож. Геракл однажды вступил в борьбу с могучим богом реки Ахелой, обернувшимся быком - и сломил ему рог (Ахелоя изображали в виде быка со змеиным хвостом: речные боги хтонические, они хозяева глубин. А в глубинах скрыты богатства). Священные сосуды для вина в форме рога - ритоны были входу и у эллинов, и у древних иранцев. И уж конечно, пили из рога и германцы, и славяне! Славянские и германские идолы - и мужские, и женские - с рогом в руке, олицетворяли изобилие. Недаром Святовиту в Арконе на острове Руяне (сказочный остров Буян, ныне Рюген) в рог регулярно подливали мёд... Геракл древгреков функционально подобен победителю чудовищ Таргитаю у скифов, Митре у персов; а также скандинавскому Тору боровшемуся с мировым змеем Ёрмундгандом (змей тож изображался быкоглавым!), и видимо, славянским Святовиту с Перуном. - Всё это солярные, светлые божки. Им самое дело ломать монстров из бездн и отбирать у них припрятанное нечестным путем богатство, рассыпая его потом щедрым дождём с поднебесья...
- Такая индоевропейская сказка.

ваза в виде рога изобилия (венская эмаль, стиль Неоренессанс, XIX век)

кста, рог изобилия стал распространенным сюжетом в немецком и австрийском декоративно-прикладном искусстве XIX в. В частности, в ювелирном деле. Изысканных форм изогнутый рог на небольшой фигурной подставке (ввиде поддерживающей его человеческой или гротескной фигурки грифона) исполнялся в различных техниках и из разного материала. Вена XIX столетия славилась своими эмалевыми росписями по металлу и фарфору. Вазы такого вида делали из серебра, из резного стекла в серебряной оправе - с золочением и эмалями. Острие рога завершалось звериной пастью или даж многофигурной композицией... Серебряные роги работы Георга Борна имеют извилистые загнутые в разных плоскостях змеиные формы. Для других мастеров характерны крутые изгибы, повторяющие геометрию настоящего рога... - Но эта вещь, хранящаяся в Дрездене, в "Зеленых сводах", закругляется плавно подобно музыкальной трубе, илиже фантастическому завитку раковины морского моллюска. Она нра мне больше всех. Эстетика вазы тяготеет скорее к французскому ренессансу - она динамичная, летящая. Раструб рога напоминает горло античного кувшина. Покрывающая его эмалевая роспись: Венера отбирает у Марса щит откладывая его всторону; Марсий на коленях перед судом Минервы - в светлых тонах. Золоченый нижний конец рога оформлен достаточно большой скульптурной группой: остроухий полубожок держит двумя руками за шеи изогнувшегося двухголового змея с песьими мордами и раскрытыми крылами, которые касаются средины вазы. - Арабеска прихотлива, и всёже нетяжела для пониманья.
- Веселая, лёгкая вещь.

один против сельвы (22-хлетний израильтянин в Боливии. 1981). - VIII серия

...я снова лег. Мой пустой желудок уже не просто урчал или ревел. Я чувствовал голод во всем теле, необходимость удовлетворить свою базовую потребность в еде, но все, что у меня было, – это мое воображение.
Прошло порядка получаса, когда я осознал, что по спине и плечам бежит вода. Но как это возможно? Крыша устлана плотным слоем листьев. Холодная вода добралась до ног и ягодиц. Затем я понял, что случилось. Нельзя было терять ни минуты. Обе реки вышли из берегов, а я даже не заметил этого. Поскольку ландшафт был пологим, вода залила землю в мгновение ока. Я сел на колено и быстро затолкал все в рюкзак, в том числе носки и ботинки. У меня не было времени закрыть водонепроницаемые сумки, и я выбежал из укрытия босиком и что есть мочи рванул вперед. Вода уже доходила до щиколоток, и вскоре она поднимется до колен. Меня охватила паника, и я бежал сломя голову, но тут же понял, что оставил в лагере свою трость. Я не хотел оставлять свою верную «подругу». Я оставил рюкзак на небольшом возвышении и побежал назад.
Когда я забрал палку и вернулся за рюкзаком, вода уже доходила до пояса, и возвышение, на котором я оставлял рюкзак, ушло под воду. Рюкзак плавал на поверхности, и я поспешил к нему, чтобы его не унесло течением. Я просунул руку в лямку и схватился за дерево. Я чувствовал, как поток затягивает меня в реку. Если я отпущу дерево, я утону. Я начал плыть, гребя изо всех сил, и мне удалось ухватиться за другое дерево. Все мышцы болели, и я боялся, что они откажут, но из-за страха смерти у меня словно отрылось второе дыхание. Я с силой отталкивался от одного дерева и хватался за следующее. Один раз я допустил осечку, и меня понесло течением, но джунгли были густыми, и меня прибило к деревьям, тогда я смог схватиться за одно из них. Я никак не мог забраться на дерево, и потому был риск остаться здесь навсегда, так что мне нужно было обязательно добраться до возвышения.
Единственный раз в жизни я не обращал внимания на боль. Я просто боролся за жизнь: толкался, хватался за деревья, пытался удержаться и урывал удобные моменты, чтобы перевести дух. Так я барахтался около получаса до тех пор, пока не нашел холм, не затопленный водой. Я весь вспотел, вода выливалась из дырок в рюкзаке, одежда вымокла и порвалась, а дождь безжалостно капал на меня с небес.
Я достал носки и ботинки и надел их на свои сбитые ноги, которые покрывались красной сыпью. Я прекрасно знал, что меня ждет впереди. Я был расстроен, опечален и невероятно зол на весь мир, на всю могучую природу, которая ополчилась на одинокого человека. На другой стороне холма вода поднялась только до пояса. Идти было настоящей пыткой. Я проваливался в грязь, и каждый шаг был невыносимым, поскольку грязь забивалась в ботинки и носки и натирала кожу. Там, где я с легкостью проходил вчера, сегодня стало опасным и труднопроходимым местом. Каждое даже самое незначительное пересохшее русло превратилось в настоящий бушующий поток. А каждый крупный участок земли стал топким болотом. Внезапно, откуда ни возьмись, нахлынули полчища лягушек. Откуда они взялись? От их кваканья в ушах стоял гул, но, как ни странно, ни одной я не видел. Буря везде оставила свой отпечаток: поваленные деревья словно трупы лежали на земле, оставляя заполненные водой кратеры там, откуда их вырвало с корнем.
Я шел максимально быстро, удаляясь от Туичи и двигаясь к холмам. Я преодолел несколько миль, время шло, но ничего не менялось. Я шагал по грязи, не зная, куда наступаю. Я цеплялся за кусты, и мне приходилось выбираться. Я наступал на острые камни, но терпел боль. Иногда мне приходилось плыть. Чтобы меня не засосало в залитые водой русла, я карабкался, поскальзываясь и падая, полз на четвереньках. Иногда, пытаясь ухватиться за корень или ветку, я падал назад, а вырванное с корнем растение оставалось у меня в руке. Я не знал, где нахожусь или куда иду, я всего лишь хотел, чтобы мое измученное тело отдохнуло. Я хотел добраться туда, где я мог бы лечь и дождаться, пока закончится буря. Наконец я забрался на холм и начал искать дерево с толстыми корнями. Я не хотел ложиться под дерево, которое могло бы упасть и прихлопнуть меня. Доведенный до полного изнеможения, я сорвал несколько пальмовых листьев и лег на землю под более-менее крепкий ствол.
Дождь не прекращался, но слегка ослабел. Я снял ботинки и сунул ноги в пакет. Они были такими мокрыми, что я побоялся снимать носки, испугавшись, что не смогу надеть их на следующий день. И москитные сетки, и пончо вымокли насквозь. Я дрожал от холода. Все еще дул ветер, и я боялся подхватить воспаление легких. Если я заболею, я умру.
Я начал молиться. Я всей душой просил простить меня за то, что я сомневался в Боге и не верил в него. «Я знаю, что ты наблюдаешь за мной. Пожалуйста, не дай мне заболеть. Сделай так, чтобы я вернулся домой в целости и сохранности. Пожалуйста, Господи».
Я хотел дать обет, пообещать что-то, но не хотел, чтобы Бог думал, что я торгуюсь с ним. Я достал книгу дяди Ниссима, которая оказывала мне моральную поддержку. Полиэтиленовый пакет не защитил ее от воды. Я поцеловал ее и положил в карман.
Шло семнадцатое утро моего одиночества. Буря стихла, но я находился слишком далеко от своего пункта назначения и сомневался, что смогу идти дальше. Все ноги покрылись сыпью. Теперь идти стало настоящей пыткой. Мое тело больше не выдержит. Я ослаб от голода. За последние два дня я ничего не ел. Где я теперь найду яйца или фрукты, когда все смыло бурей? Я умру или от голода, или от недугов. В моей голове роились мрачные мысли. У меня больше не получалось предаваться мечтаниям. Я был в полном отчаянии. Все мои надежды добраться до Сан-Хосе рухнули: я не дошел туда вчера и, очевидно, не дойду туда сегодня. И не известно, дойду ли вообще.
Каким же я был идиотом. Не стоило уходить из Куриплайи. Я мог бы остаться в хижине и ждать. Я продержался бы не меньше месяца, а потом кто-нибудь обязательно пришел бы ко мне на помощь. Кто-нибудь обязательно предпринял бы что-нибудь.
А теперь что мне делать? Куда идти? Я перестал верить, что доберусь до Сан-Хосе. Я даже сомневался в том, что мне удастся пересечь реку. Несмотря на то что буря стихла, джунгли были затоплены. Я злился и был на грани отчаяния, я практически сдался. Я двинулся обратно к Куриплайе.
Жалея себя, я с трудом передвигал ноги до тех пор, пока не оказался у трестепитового дерева. Оно сильно изогнулось, так что практически лежало на земле. На ветвях все еще были фрукты, и я жадно высосал кисло-сладкую мякоть из косточек. Небольшое количество еды стало пыткой для моего измученного желудка, но помогло мне вновь обрести надежду.
Кто-то по-прежнему приглядывает за мной. Книга дяди Ниссима защитит меня. Я не умру, пока она со мной. Нельзя недооценивать ее силу. Нельзя терять надежды. Я сильнее, чем думаю. Если я до сих пор не погиб, значит, я выживу и дальше. Я прочел себе целую нотацию и вновь двинулся к Сан-Хосе. Я буду идти, что бы ни случилось. Я шагал по воде, переплывал ручьи и карабкался на склоны, нависавшие над пересохшими бассейнами рек. Я не знаю, откуда у меня взялись силы. Пока я пробирался через грязь, я заставил себя поверить в то, что я один из первых сионистов, которые занимались осушением болот. Длинная черная змея, проскользнувшая под ногами, напугала меня. Я запустил в нее тростью, но промахнулся.
«Погоди-ка, – крикнул я вслед, пытаясь догнать змею, – погоди-ка. Я тебя съем».
Моя рубашка зацепилась за ветку и порвалась. Острая ветка располосовала мне руку от плеча до локтя. Из раны брызнула кровь. Я с трудом сдерживал слезы отчаяния.
Это не важно. Я переживу. Я буду идти дальше.
Я не видел и не слышал реки, но двигался вдоль ручейков, которые попадались мне на пути. Я знал, что они выведут меня к Туичи. Дождь прекратился, но дул сильный ветер, и было холодно. Из-за влажности на землю лег густой туман.
Внезапно я услышал урчание, жужжание, звук мотора… самолет.
Не будь дураком, Йоси. Это всего лишь твое воображение. Но звук становился громче. Самолет! Они меня ищут! Ура! Я спасен!
Звук усилился, и я побежал словно умалишенный, не обращая внимания на больные ноги. Я должен добраться до Туичи. Я должен подать знак самолету. Мотор ревел прямо над головой. Я остановился (пот лил с меня градом) и взглянул наверх. Верхушки деревьев покрыли тучки, а между ними на средней высоте пролетал небольшой самолет.
«Эй, я здесь! На помощь! Я внизу! – Я бешено начал махать руками. – Не уходите. Не оставляйте меня здесь. Я тут!»
Самолет исчез в небе, рев турбин постепенно стихал.
Наконец я почувствовал боль в ногах. От бешеного бега я сбил ноги в кровь и теперь ощущал, как они горели. Я рухнул на землю, упав лицом в грязь. Я лежал, растянувшись на земле, и хотел плакать, но не мог выдавить слезы.
Я больше не выдержу. Я не могу сдвинуться ни на йоту. Это конец.
В тот момент я всей душой молил Бога не о спасении и не о жизни, а о смерти. Пожалуйста, Господи, останови мои мучения, дай мне умереть.
И тут появилась она. Я знал, что это все только мое воображение, но она легла рядом. Я не знал, кто она. Не знал ее имени. Я знал, что мы никогда не встречались, но в то же время знал, что мы любили друг друга. Она отчаянно рыдала. Ее хрупкое тело дрожало.
«Эй, эй, не плачь», – попытался я успокоить ее.
«Расслабься, все в порядке. Поднимайся, Йоси, – подгонял я себя, – ты должен показать ей хороший пример, подбодрить ее».
Я выполз из грязи и помог ей подняться. По ее щекам все еще бежали слезы.
«Самолет не заметил нас. Он пролетел мимо», – стенала она.
«Не волнуйся, любовь моя. Он вернется за нами на обратном пути. Он не заметил нас из-за деревьев. Нас не видно с воздуха. Но мы можем развести костер, и дым будет видно».
Но все вокруг было насквозь мокрым.
Когда я снова услышал рев мотора, я знал, что сегодня нас не спасут.
Я вернулся к Туичи, но берега не было. Я стоял на обрыве в шести метрах над водой. Подо мной шумел бурный поток. Я вытащил пончо и начал размахивать им как сумасшедший, но я знал, что сквозь деревья меня не увидят. Самолет летел слишком высоко и слишком быстро. Я вожделенно смотрел ему вслед.
Она подняла на меня взгляд, лишенный всякой надежды.
«Не волнуйся. Они вернутся завтра, – пообещал я, – видишь, сегодня нас почти спасли. Я уверен, что с ними Кевин. Это точно Кевин. Я знаю наверняка. Должно быть, он обратился за помощью в посольство».
Я все еще не мог узнать ее: откуда она и почему она здесь. Я просто продолжал успокаивать ее.
«Они поняли, что сегодня найти нас будет сложно – сегодня слишком облачно, поэтому они точно вернутся за нами завтра. Они не сдадутся, пока не найдут нас. Знаешь, как-то раз один парень потерялся в Иудейской пустыне, так подняли и военных, и добровольцев, и скаутов. Иногда, чтобы найти пропавшего человека живым или мертвым, на поиски уходит целая неделя. Они никогда не прекращают искать. Все, что нам нужно сделать, – это помочь им найти нас. Нужно добраться до берега, откуда нас будет видно».
Я вспомнил о пляже с ягуарами. Лучше бы мне вернуться туда.
«Да, отличная идея. Там огромный пляж».
На нем я оставил заметный сигнал, и хотя его наверняка смыло водой, весь пляж вряд ли затопило, ведь он был довольно широким. Я быстро рассчитал расстояние. Впервые я оказался на Пляже Ягуаров четырнадцатого в полдень. Я провел там остаток дня, тщетно пытаясь перебраться через реку. Пятнадцатого я также бросил попытки двигаться дальше относительно рано. Значит, от пляжа меня отделял день пути. И сегодня я все еще мог пройти несколько часов. А завтра я выдвинусь в путь на рассвете и, возможно, уже к утру доберусь до места.
Я рассказал ей о своем плане.
«Пойдем, любовь моя. Еще один день или меньше, и мы будем на месте, – ободряюще сказал я, – там они легко обнаружат нас. Самолет пролетит над нами и увидит нас. Пилот даст нам сигнал, помахав крыльями, и вернется на базу, а через несколько часов за нами пришлют вертолет, который приземлится на пляже и заберет нас. И мы будем спасены. Все это случится завтра. Нужно продержаться еще день. Давай, пойдем».
Уже третий раз за день я менял направление движения. Только теперь я не колебался. Я знал, что поступаю правильно.
Мои ноги с трудом повиновались мне и практически отказались вести меня дальше. Они были не в состоянии выдержать такое давление. Каждый раз, когда я наступал на камень или корень, меня пронизывала ужасная боль. Когда мне приходилось залезать на холм или спускаться с него, я прикладывал титанические усилия: я вставал на колени и полз на локтях. Но о своих страданиях я молчал, ведь со мной была она. Она тоже была ранена, ослабела и умирала от голода. Ей было сложнее, чем мне. Если я не буду сильным, она сломается.
Я упорно заставлял себя идти вперед, скрывая свои чувства и подбадривая ее.
Когда мы карабкались по склону, я закусывал губу и просил ее: «Пожалуйста, еще немного, любовь моя. Да, я знаю, как тебе больно. Возьми меня за руку. Еще один шажок. Вот и все. Видишь? Мы сделали это. Мы уже на вершине. А теперь нужно спуститься. Садись, вот так, и скатывайся вниз. Не торопись, аккуратнее. Смотри не сорвись».
Камни и колючки врезались мне в ягодицы. Я с беспокойством заметил, что и другие мои части тела покрылись сыпью. Красные точки появились в подмышечных впадинах и на локтях. Порез на руке не затянулся, края были белыми, как пальцы руки и ладони. Вот уже несколько дней моя одежда была насквозь мокрой.
Мое тело гнило.
Мы шли до позднего вечера. Я ни на минуту не замолкал, без умолку болтая весь день, пытаясь подбодрить ее, чтобы она не теряла надежды. Если она спотыкалась или замедляла шаг, я протягивал ей руку и гладил ее по щеке. Лицо ее было грустным. Я так хотел пройти как можно больше, что не заметил, как солнце почти скрылось за горизонтом. Я поспешно начал искать место для ночлега, пока совсем не стемнело.
Я вырвал несколько пальмовых листьев и накрыл ими грязные корни дерева. Я не пытался создать удобства, мое тело уже привыкло к лишениям. Я накрылся мокрыми сетками и пончо. Ботинки я стягивал с невероятными мучениями. Я не снимал носки. Они все равно уже были мокрыми, грязными, пропитались кровью и гноем, и высушить их было невозможно. Я аккуратно всунул ноги в пакет так, чтобы не касаться его, ведь любой контакт был бы настоящей пыткой. Я так и проспал всю ночь на одной стороне, чтобы дать ногам отдохнуть.
Я всем сердцем верил, что завтра мои мучения закончатся. Завтра самолет найдет меня.
«Спасибо тебе, любовь моя. Спасибо за то, что ты здесь. Завтра тебя окружат лаской и заботой. Не плачь. Попробуй закрыть глаза и немного поспать. Завтра нам нужно пройти еще несколько часов. Нужно встать пораньше, до того, как прилетит самолет. Спокойной ночи, любовь моя».
На рассвете снова пошел сильный дождь. Мои просьбы и мольбы были тщетными. Она проснулась с первыми каплями дождя.
«Сегодня великий день, последний, – сказал я ей, – никакой дождь нас не остановит. Не дай ему сломить тебя. Все не так плохо. Когда доберемся до Пляжа Ягуаров, я построю для тебя прочное укрытие, где ты сможешь отдохнуть и поспать, пока за нами не прилетит вертолет. Ты голодна? Да, знаю, что голодна, но ничего не осталось на завтрак. Не переживай, я найду что-нибудь в джунглях, можешь положиться на меня».
Я не могу стоять. Ноги были ватными и бесформенными. Они являли собой месиво из кровавой плоти без кожи, которое запихнули в ботинки. Я не могу ступить ни шагу, но знал, что идти – это мой единственный шанс выжить. Нужно было добраться до берега. Если остаться в джунглях, никто меня не найдет. Я волочил ноги, ковыляя словно зомби. Я заметил следы тропинки, но вскоре она исчезла.
Пробираться через густые заросли было невыносимо. Чтобы боль была не такой сильной, я пытался держаться мягкой, илистой почвы. Я пробовал опереться на трость и хватался за кусты и ветки. Когда я подходил к косогору или даже небольшому склону, я вставал на четвереньки и полз, лицо мое все было перепачкано грязью, а одежда порвалась и тянула меня вниз. Я был слаб и боялся потерять сознание. Все, что у меня было, – это вода. Она стала моим врагом. Кроме воды в желудок ничего не поступало. Моим единственным утешением была девушка.
Мы прошли вместе уже несколько часов, но Пляжа Ягуаров не было видно. Я пытался найти его по четырем островам на реке. Я вспомнил, что они находились у самого пляжа, но пока увидел только единственный одинокий островок. Я испугался, что острова смыло течением, но поверить в это было довольно сложно. Острова были большими и лесистыми. Они не могли исчезнуть без следа.
Я с трудом пробирался по грязи и наконец наткнулся на фруктовое дерево. Оно было высоким, похожим на пальму. На вершине я заметил крупные грозди фиников, а рядом семья обезьян устроила себе шумный пир. Несколько плодов упало на землю. Они валялись в грязи и гнили. Тело мое содрогнулось и задрожало от непреодолимого желания, первородного инстинкта. Я был голоден, как зверь. Я набросился на финики, лежащие в грязи. Мне было все равно, что они гнилые. Даже черви не вызвали у меня отвращения. Я запихнул финик в рот, положил его на язык, от слюны он таял во рту, затем я выплюнул его на ладонь, сплюнул остатки грязи и снова принялся жевать плод. Вскоре, однако, я потерял терпение и проглотил финик целиком вместе с грязью. Я не оставил ни единого плода на земле. Даже черви послужили источником белка. Обезьяны начали кидать в меня полуобглоданные финики. Они насмехались надо мной и швырялись косточками мне в голову. Я был им благодарен, поскольку обезьяны только надкусывали плод, выбрасывая бо?льшую часть съедобной мякоти. На финиках были заметны следы их зубов.
Я прошагал еще несколько часов без остановки. Для этого мне потребовалось приложить титанические усилия, превозмочь боль, но Пляжа Ягуаров так и не было видно. Я начал волноваться, хотя я знал, что не мог пропустить его. Это был самый широкий пляж на всей протяженности реки. «Должно быть, я просто медленно двигаюсь», – подумал я. Я был ранен, а идти по грязи было труднее, я не мог шагать слишком быстро. Нельзя сдаваться. Нужно добраться туда до того, как самолет вновь пролетит над моей головой.
На мгновение я впал в ступор. Но это была не ее вина. Просто холм был слишком крутым. Я знал, что я не смогу забраться на него без боли и мучений. И тут я сломался. Она начала плакать, отказываясь идти дальше. Мне надоело говорить с ней ласково и нежно.
«Да что она там себе навыдумывала? – подумал я в ярости. – Что у нас пикник?»
«Прекрати жалеть себя, – заорал я, – я уже устал от тебя и твоего нытья, слышишь? Да кому ты вообще нужна? У меня и так проблем хватает, чтобы еще таскать за собой плаксу. Ты мне никак не помогаешь. Ты только рыдаешь. Может, поменяемся местами, и ты понесешь этот чертов рюкзак? Я уже устал от твоего воя. Можешь рыдать сколько влезет, мне все равно, но только не советую тебе останавливаться, поскольку я больше ждать тебя не стану».
Я повел себя довольно жестоко, но чувствовал себя лучше, поскольку выпустил пар. После мне стало стыдно. Я подошел к ней, обнял ее, ласково погладил волосы и извинился за то, что вышел из себя. Я сказал, что не хотел ничего такого, что я люблю ее, буду защищать и доставлю ее в безопасное место, но ей нужно приложить усилия и идти.
Я ослаб еще больше, у меня кружилась голова, и силы покидали меня. Когда на пути мне встречалось поваленное дерево, мне приходилось обходить его, так как перешагнуть его я не мог.
Нужно добраться до Пляжа Ягуаров. Я просто обязан сделать это!
Вдалеке послышался мотор самолета. Я дождался, пока он подлетит ближе. Я знал, что он меня не заметит, но по крайней мере хотел увидеть его. Звук был едва различимым, словно доносился издалека, а затем стих совсем. Неужели мне опять показалось? Возможно, они ищут кого-то еще. Но Кевин уже вернулся, я был в этом уверен, и он знал, что я все еще здесь.
К вечеру я набрел на лужицу воды прямо посреди илистой почвы. Не обратив внимания, я наступил на нее и до того, как понял, что произошло, меня затянуло. Я начал медленно тонуть. Я пребывал в состоянии шока, и меня охватила паника. Трясина засосала меня по грудь. Я обезумел словно животное, попавшее в капкан, принялся кричать, пытаясь выбраться, но грязь была плотной и липкой, и я даже не мог пошевелиться. Моя трость проваливалась в грязь, словно горячий нож сквозь масло, и от нее не было никакой пользы. Я всем телом потянулся к тростнику и кустарнику. Я попробовал вытащить себя с их помощью, но только вырвал их из земли. Трясина продолжала медленно затягивать меня.
Моя агония прекратилась, и я успокоился. Я пробовал действовать рационально. Я опустил руки в грязь, обхватил ими колено и попытался вытащить ногу. Я старался изо всех сил, но тщетно. Ничего не получалось, словно я засел в цементе. Я не мог пошевелиться. Я хотел зарыдать, но ком в горле не позволил мне сделать этого.
Пришел мой конец. Я умру в болоте.
Я смирился. Я знал, что у меня не было сил выбраться из пучины и ничто в мире не сможет спуститься и вытащить меня из болота.
Смерть будет долгой и мучительной. Грязь уже доходила до самого пупка. Рюкзак лежал в грязи, и я не чувствовал его тяжести. Внезапно мне осенило. Я совершу самоубийство. Я снял рюкзак и пошарил внутри в поисках аптечки. В ней было порядка двадцати амфетаминов и около тридцати неизвестных таблеток. Да, я съем их разом. Я был уверен, что они убьют меня, или по крайней мере я ничего не почувствую, когда буду тонуть. Сначала я открыл баночку со «спидами». Я высыпал несколько штук на ладонь.
Ты эгоист, Йоси. Да, ты выбрал легкую смерть, достаточно проглотить таблетки, но в рай ты не попадешь. А о родителях ты подумал? О маме? Что с ней станет, когда она узнает это?
Ты не можешь так умереть. Только не после всего того, что ты пережил. Если бы ты умер в первый день после крушения, еще куда ни шло, но теперь, после всех этих страданий? Это просто нечестно вот так сдаваться.
Я убрал таблетки обратно в баночку. Я вытянулся вперед, ложась грудью на грязь, и принялся грести руками, словно я плыл. Я двигал руками взад и вперед, толкаясь и извиваясь в грязи. Я бил ногами и боролся из последних сил. Боролся за свою жизнь.
Прошло полчаса, возможно, больше. Как только мне удалось высвободить ноги, я пополз вперед и больше не проваливался в трясину. Я взял с собой и рюкзак, и трость. Я продвинулся еще на пару метров и выбрался из болота.
Все мое тело облепил толстый слой черной липкой грязи. Я вычищал ее из ноздрей, стирал с глаз и выплевывал изо рта.
Жить. Я хочу жить. Я вынесу любую муку, но не сдамся. Я дойду до Пляжа Ягуаров во что бы то ни стало...

ЙОСИ ГИНСБЕРГ. ДЖУНГЛИ. В ПРИРОДЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ОДИН ЗАКОН - ВЫЖИВАНИЕ