June 26th, 2021

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

НОВЕНЬКАЯ – КАРЛИК И ВЕЛИКАН – САШИН ЖУРНАЛ
сегодня к нам привели, наконец, новенькую. Мы думали, она экзаменоваться будет, да нет, она экзамен уже выдержала раньше в том городе, где её папа служил, a как его сюда перевели, ну, и ее в нашу гимназию пристроили, благо вакансия нашлась.
Сидим мы на русском уроке и пишем все ту же несчастную "Малороссию" (- стихотворение графа А.К. Толстого. Ничего плохополитического – всущности, хвалебная ода. – germiones_muzh.), которую я тогда не знала. Только этот раз я ее на зубок выучила и говорить и писать. Так строчим мы. Вдруг дверь сама собой открывается, точно по волшебству, потому что через стекло выше ручки не видать, чтобы ее кто-нибудь отворял, -- распахивается и входит классная дама пятого A, a с ней новенькая.
Новенькой-то и Бог велел быть ниже ручки, на то она и седьмушка, -- ну, a Шарлотте Карловне можно бы и успеть уже подрасти, так как ей лет пятьдесят верно будет; да вот не успела, так коротышечкой и осталась. Ужасно y неё вид потешный: ножки коротенькие, -- кажется, будто она на коленях ходит, зато голова и руки! -- ничего себе, почтенные, a голос -- по-моему y нашего швейцара Андрея много приятнее будет, и манеры покрасивее, да и руками он меньше размахивает. Не любят её в гимназии: злющая-презлющая, во все классы нос сует.
A новенькая миленькая, фамилия её Пыльнева, хорошенькая, и вид y неё такой святой.
Пока мы свою "Малороссию" дописывали, Шарлотта Карловна с "Женюрочкой" (- местная классная дама. – germiones_muzh.) пошепталась, сдала ей новенькую, попрыгала-попрыгала перед дверью, уцепилась, наконец, за ручку и исчезла. Ужасно смешная!
Она немка, -- её фамилия Беккер, и все, все девочки, как одна, уверяют, что она невеста нашего учителя чистописания, Генриха Гансовича Раба, тоже немца. Вот интересно, если бы они поженились! Он высокий-превысокий, ходит в струнку вытянувшись, a на макушке препотешный кок (- вихор, завиток. – germiones_muzh.) торчит. Под ручку им гулять и думать нельзя, разве "под ножку", потому она ему верно чуть-чуть выше колена пришлась бы; он через нее не то что перескочить, a прямо-таки перешагнуть может.
Написала вот все это и припомнился мне один наш знакомый, -- очень высокого роста, толстый и с такими большими ногами, что галоши его ни дать, ни взять маленькие лодки, да при этом еще и страшно близорукий. Вот идет он себе однажды по Невскому, a перед ним дамочка. Вдруг чувствует, под его ногой что-то хрустнуло, и дамочка как вскрикнет, как начнет его бранить, как начнет плакать! Оказывается, она вела на шнурочке крошечную какой-то очень редкой породы собачоночку, a он-то сослепу не доглядел, и бедная тютинька погибла под "лодкой". Вот ужас! Вдруг и Раб так наступит, и от "Шарлотки" только мокренько останется. Как сказала я это Любе, думала, она умрет со смеху, хохотала, успокоиться не могла. (- дети часто жестоки. – germiones_muzh.)
Да, a за чистописанием-то мы сегодня как скандалили! Нечего сказать, показали хороший пример новенькой. И всегда-то за этим уроком шалят, a сегодня уж очень расходились.
Евгении Васильевны (- онаже Женюрочка: классная дама. – germiones_muzh.) по обыкновению в классе не было; и пошли, кто закусывать, кто апельсины есть, a потом корками стрельбу затеяли. Раб себе знай повторяёт:
-- Не шлить, сдеть смирн.
Он всегда так потешно говорит, точно отщелкивает каждое слово.
Какой тут "смирн". Вдруг -- бац -- Рабу корка прямо в лысину летит. Скандал! Это Бек хотела в Зернову пустить, потому та уж больно старательно писала, чуть не на весь класс сопела, язык даже на пол аршина выставила, -- да перемахнула. Вот он разозлился, я его еще никогда таким сердитым и не видывала; покраснел весь, встал и объявил, что в таком классе он не останется больше и пойдет жаловаться классной даме. Мы конечно перетрусили, стали его упрашивать, умаливать:
-- Генрих Гансович, пожалуйста, никогда больше не будем, не говорите... простите... Генрих Гансович, пожалуйста... -- а Шурка-то вдруг на весь класс как ляпнет: "Пожалуйста простите, Генрих Гусевич..." это вместо Гансовича то! Как привыкли мы его так между собой величать, она по ошибке и скажи. Уж не знаю, слышал он или нет -- вернее, что нет, но наконец смягчился, простил и остался в классе. Он ведь добрый, славный, вот потому-то мы так и дурачимся.
Только я вернулась из гимназии, кончила переодеваться и собиралась идти свои противнейшие гаммы барабанить (и кто только эту гадость выдумал?), слышу, звонок! Ну, мало ли кто звонит, мне что за дело? Но, оказывается, дело-то мне было. Входит Глаша и дает мне какую-то обгрызенную, вкривь и вкось сшитую маленькую синюю тетрадочку, такого вот роста, как если обыкновенную тетрадь вчетверо сложить.
-- Это, -- говорит, -- барышня, Снежинский маленький барчук сверху принес, сунул мне в руку, вам значит, велел передать, a сам со всех ног бежать.
Открываю. Если тетрадочка маленькая, то буквы в ней зато очень большие и кривые... Бумага хоть и линованная, но строчек там точно никогда и не существовало: буквы себе с горы на гору так и перекатываются. Читаю.
Еженедельный журнал
посвящается Мусе от
Саши Снежина.
Отдел политики и литературы.

Милая моя брюнетка,
Умница моя,
Сладкая конфетка,
Я люблю тебя.
Первые буквы в строчках черно-черно написаны и раз по пяти каждая подчеркнута, так что и слепой увидит, что, если читать сверху вниз, выйдет "Муся".
Что ж, молодец, правда хорошо? (- вообще, по-моему, пОшло. Но я не оракул хорошего вкуса. - germiones_muzh.)
Потом дальше:

"Любовь Индейца Чим-Чум"
Роман.
Сочинение Саши Снежина.
Было очень жарко, и индеец Чим-Чум хотел пить, и тогда он стал собирать землянику в дремучем лесу около Сахары, где рычали тигры и ефраты, и тогда он видит: кто-то идет, -- и он зарядил свой лук и хотел выстрелить, но он увидел, что идет дивной красоты индейка Пампуся.
-- Милаия Пампуся, -- говорит Чим-Чум, я страшно люблю тебя, женись на мне.
-- Хорошо, -- говорит индейка, -- я женюсь на тебе, если ты меня любишь; но если ты меня любишь, то подари мне золотой браслет, который на ноге y нашей царицы Пул-Пу-Люли.
-- Хорошо, -- говорит Чим-Чум, -- подарю, -- и индеец пошел к Пуль-Пу-Люле, a индейка Пампуся раскрыла свой зонтик и села на спинку ручного тигра, и тигр ее повез прямо на квартиру, где жил её папа Трипрунгам.
(Продолжение в следующем N).

Ведь право, не слишком уже плохо? Только вот почему это Ефрат рычать стал и потом все "и" да "и", даже читать трудно; не очень у него хороший дар слова. Насчет ятей тоже прихрамывает, кажется Саша их не признает, яти сами по себе, a он сам по себе. Ничего, еще успеет выучиться, ведь ему еще неполных девять лет.
Меня удивляет мамуся, что же она забыла что ли, что её единая -- единственная дочь должна в пятницу родиться и что ей исполнится ровнехонько десять лет? Никаких приготовлений -- ничего, ни пакетов не приносят, ни спрашивают меня так, знаете, обиняками, чего бы я хотела -- ничего. Странно. Забыть, конечно не забыли, но что же? Что??

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

о степени боеспособности крымскотатарского войска. XV - XVIII векА

численность контингентов, которые Крымскотатарское ханство отправляло в грабительские набеги на Московскую Русь, Польское королевство, Великое княжество Литовское в XV - XVIII в., впечатляет. По разным данным, в сумме и 100.000 и 200.000 всадников (причем отдельные мурзы могли вести за собой до 40 тыщ). - Однако состав этих контингентов был сложным, а боеспособность относительной. Татары шли в набег с целью набрать побольше пленных, которые продавались затем на невольничьих рынках Каффы и Керчи (грабили также мелкую движимость, уводили скот). Для них это был военно-промышленный туризм, "набеговая экономика". В таких условиях дают - бери, а бьют - беги... Трудности совсем ненужны: лучше выбирать цели подоступней. Современники отмечают, что большинство татар были почти невооружены: плети да палки, ну и путы для пленных. Луки-стрелы в саадаках у воинов были, конечно. Но в набег шли нетолько воины.
Армия Крымскотатарского ханства состояла из:
1. наиболее воинственной и хорошовооруженной части - ханской гвардии. Которую вели сам хан и/или царевичи;
2. территориально-племенных группировок, возглавляемых мурзами (у которых была собственная гвардия - нукеры);
3. наемников (почемуто их стесняются называть современные татарские исследователи вопроса) - ими в основном были кавказцы;
4. и слуг, которых брал с собой практически каждый воин, прежвсего для присмотра за добычей (у рядовых кочевников эту роль, полагаю, исполняли члены их семьи).
Козырной картой крымскотатарского войска была его высокая мобильность - оно часто наступало опережая развертывание сил и активацию обороны противника. Но высокой надежностью оно неотличалось.
Лагерь такого войска состоял из бесконечного количества кибиток, телег и коновязей, группировавшихся вокруг шатров-юрт вождей. А вожди группировались вокруг хана - либо располагались как им удобнее... Простые кочевники, отправлялвшиеся по ханскому призыву в поход и несвязанные ни с ханской верхушкой, ни с племенной аристократией узами нукерства, могли конечно, навалиться на противника в общем натиске, покружить-пострелять. - Но в случае если ситуация становилась угрожающей (как приночном нападении врага, на которое были мастера донские и запорожские казаки), предпочитали уходить и уводить-увозить добычу из-под удара. Бросая хана и прочее начальство. Нукеры оставались и бились - другого выбора у них небыло; они были всущности вассалами своих беев, мурз и ханов, держали от них за свою службу землю и получали часть добычи. Однако в условиях бегущего во все стороны лагеря такие верные воины моглибыть просто снесены потоком людей, лошадей и крупнорогатого скота... Еще одну важную причину для экстренного бегства могла представлять бескормица: люди в походе могли не есть, но лошади так немогут. Ну, и, конечно, если награбил уже "подзавязку" - тут думаешь только о том, чтоб добычу домой скорее доставить без проблем...
- Так что в решительные моменты вокруг хана, царевичей и мурз оставалось нетак уж много бойцов. Так случилось, кпримеру, в походе крымского Мехмеда I Гирея на его соседа и собрата - Астраханское ханство в 1523 году: мурзы (и даж царевичи!) сбежали без всякого бою-угрозы. А подошедшие "на помощь" ногайские татары нежданным предательским ударом уничтожили почти всю оставшуюся ханскую гвардию и обезглавили самого крым-хана... Пришлось его преемнику Саадету Гирею ппросить у турецкого султана янычар: без них нового хана могли неуважить даж в собственной столице - Салачыке (Бахчисарай тогда еще небыл построен)

"...ЭТО ЛЮБОВЬ МОЯ" (песня из фильма "Вам и не снилось". поёт ИРИНА ОТИЕВА)

предложу вам не классику и не народную. Но послушайте - и посмотрите
https://www.youtube.com/watch?v=W_tZNxyGAwI
если вы смотрите наше старое кино, то наверное знаете этот фильм. По повести Щербаковой "Роман и Юлька". И помните этих детей. Встретившихся недля голимого секса, как водится теперь. Этот мальчишка - но ведь настоящий мужчина. Эта девочка, неприметная совсем - как она становится красивой, когда любит (а я видел такое и не на экране, слава Богу). А смерть...
- Это не смерть.

либо старый куропат, либо молодой медведь... (Тверские леса. 1960-е)

...на пути от реки Гусь объявил, что завтра на рассвете отправится вверх по Сити на целых три дня.
— Тебе хорошо, — вздохнул Сережка. — Куда захотел, туда и пошел.
— А тебя кто держит? От мамкиного подола боишься отпуститься?
Сережка покраснел, но промолчал. За брата заступилась Танька:
— Ты его не подговаривай! Все равно не пойдет. И нечего подолом укорять.
— Не укоряю и не подговариваю. И с собой никого не зову. А то возьмешь такого слабака и тащи его на себе.
— Это меня-то тащить?! — возмутился Сережка, и глаза его округлились. — А помнишь, на Малеевку ходили? А на Мокрое болото…
— Помню, помню!
— И сейчас бы пошел, если бы не к ночи.
— То-то и оно! Без ночевки и дурак пойдет.
— Возьми меня! — вдруг сказал Толька.
— На трое суток пойдешь? — недоверчиво скосил глаза Гусь. Тольку он считал трусишкой и никак не ожидал от него такой решимости.
— А что? Запросто!
— Ох и задаст тебе отец! — сказала Танька.
— Ты-то молчи, тебя не спрашивают! Отец сам рассказывал, что, бывало, неделями в лесу пропадал.
— Он пропадал, а тебе задаст! — подзадоривала Танька, которой не хотелось, чтобы Гусь ушел в лес один на все дни Первомайского праздника.
— Ты что его пугаешь? — обернулся Гусь к Таньке. — Или сама хочешь со мной идти? Идем! Тогда уж никого не возьму! — и засмеялся.
— Дурак! — вспыхнула Танька. — С тобой я и в школу-то одна не пошла бы, не то что в лес!
— Конечно! — хохотнул Гусь. — Я же не моряк с Балтфлота! Тебе ли водиться с оборванцем и шпаной! — Он сплюнул сквозь зубы.
— Бессовестный ты! Нахал! — Танька остановилась, возмущенная. — Девочки! Отстанем от них. Пусть вперед уходят.
Три девчонки, каждая из которых была моложе Шумилиной, заканчивающей восьмой класс, молча обступили обиженную подругу и недружелюбными взглядами проводили ребят.
— Хвастун и зазнайка! Подумаешь, Сить переплыл!.. — презрительно пожала плечами Танька.
Девчонки молчали. Наверно, Танька права, раз так говорит. Она уже почти взрослая, комсомолка, мечтает быть врачом, и все знают, что моряк Лешка Лавков, когда приезжал в январе в отпуск, два раза водил ее в кино, а раз они были в клубе на танцах.
И в то же время всем доподлинно было известно, что мальчишки Семенихи тянулись, липли к Ваське Гусю, за что им дома крепко доставалось, потому что Гусь, по всеобщему мнению взрослых, — шпана и хулиган и ничему хорошему научиться у него невозможно.
— А я бы с Васькой не побоялась идти в лес! — робко сказала Маша Рябова, беленькая девочка с задумчивым маленьким личиком. — Он девчонок не обижает. Он за меня не раз заступался…
Насмешливо, с оттенком досады в голосе Танька ответила:
— Попросись. Может, пожалеет, возьмет!..
Маша покраснела и не нашлась что ответить. В самом деле, что скажешь, если Гусь ей нравится? И никакой он не хулиган и не шпана! Ходит в рваной да перелатанной одежде, так это потому, что сирота, без отца живет, и мать у него инвалид, однорукая, зарабатывает мало…
Разговор не клеился, и дальше шли молча. Танька в резиновых сапожках, плотно облегающих полные ноги, шла впереди, энергично размахивая новеньким портфельчиком; ей было грустно.
Не первый раз Гусь напомнил ей о моряке. А что он знает, этот Гусь, что понимает? Лешка-моряк и вправду водил ее в кино, и билеты сам покупал, и на танцах они были. Все верно. Но что из этого? Ведь потом — это знает вся деревня — Лешка до конца отпуска гулял с зоотехником Любой Сувориной. И сейчас они переписываются. Так зачем же вспоминать, что было и давно прошло?
И в то же время Танька не могла забыть, что до зимних каникул, до приезда Лешки-моряка, Гусь никогда так дерзко и насмешливо не разговаривал с нею. Пять лет они учились вместе, сидели за одной партой. И после того как Васька остался в пятом на второй год, они продолжали дружить. На воскресенья и на каникулы за десять километров они часто ходили домой вместе, и Васька всегда нес ее портфель, а как-то раз и ее перетащил через разлившийся ручей.
Но после зимних каникул все изменилось. Раньше Васька не шутя, серьезно мог бы пригласить ее с собой в лес, — ходили же они вдвоем и за морошкой, и за грибами! Конечно, теперь она не пошла бы с ним — что ей делать в весеннем лесу?.. А вместо этого он посмеялся над нею при всех — и доволен.
«Ну и наплевать! — зло думала Танька. — Пусть насмехается. Я в долгу не останусь!»

На Семениху, эту тихую деревеньку в двадцать с небольшим домов, сверху смотрели звезды. Им, звездам, хорошо были видны поля, темными лоскутьями лепившиеся к задворкам, и безбрежный лес, который смыкался вокруг этих полей сплошным кольцом.
Кое-где в лесу рыжими проплешинами виднелись еще не успевшие позеленеть пожни и серые прямоугольники лесосек.
Огибая широкой дугой Семениху, надвое раскалывала лес река Сить. Полая вода залила прибрежные пожни, и Сить казалась широкой и полноводной. А где-то далеко-далеко, наверно в полсотне километров от Семенихи, Сить начиналась крохотным ручейком и текла сначала на север, потом на восток. В Сить впадали бесчисленные ручьи и речки, почти пересыхающие летом, которые брали свое начало из болот и оврагов.
Одним из таких болот было большое Журавлиное болото. Веснами Гусь не раз слыхал на этом болоте вой волков и намеревался поискать там волчье логово. Для одного это занятие не очень-то веселое, но, может быть, Толька в самом деле рискнет улизнуть из дому? Тогда и логово поискать можно.
И Толька не подвел, пришел еще задолго до рассвета.
— Я на окне записку оставил, — сказал он Гусю, — чтобы искать не вздумали. А то такую панику поднимут!..
— И правильно. Спросился бы — не отпустили. А чего в праздники дома сидеть? То ли дело в лесу, у костерка… Пожевать-то чего взял?
— Да взял… Хлеба, картошки, сала кусок тяпнул…
— А у меня дома, понимаешь, хоть шаром покати. Один хлеб. У мамки, наверно, чего-нибудь припасено к празднику, так она спрятала куда-то. Не мог найти…
— Проживем! — бодро сказал Толька. — У тебя-то мамка не ругалась, что ушел?
— Сказал!.. Она еще и рада. Праздник же! Закроет дом и пойдет по гостям. Ни варить, ни готовить не надо… С одной-то рукой знаешь сколько мороки, хоть с тестом, хоть с чугунами… Иногда хочу ей помочь, так она ругается: все ей кажется, что я не так делаю. Рассердится, скалкой или тряпкой огреет по спине — вот и все…
Они шагали по лесной тропе, мягкой от подопревшей и мокрой прошлогодней листвы, и слышали, как над головами в предутренней тишине с хорканьем и цыканьем пролетали вальдшнепы. Где-то за полями начали токовать тетерева.
— Было бы ружье, на поляшей (- теререва. - germiones_muzh.) бы сходили… — мечтательно сказал Толька.
— Э-э, да с ружьем-то мы без мяса не сидели бы. На Журавлином болоте глухарей собирается весной уйма! Мы бы и ток нашли. С луком и то можно бы на глухарей сходить.
— У тебя же был хороший лук!
— Был. Мамка в печке сожгла. Помнишь, я в окно бабке Агашке зафитилил? Дрызг — и стекла как не бывало! Вот мамка и сожгла. Сначала сломать хотела, а лук-то вересовый, крепкий. Тогда она хватила меня им по спине да так целиком в печку и сунула… Ничего, я другой сделаю, еще лучше!..
С разговорами время шло незаметно, и с восходом солнца ребята оказались на дальних пожнях, что тянулись по берегам Сити в глухом, еще не тронутом человеком суземье. Стайка уток поднялась с пожни, над самой водой протянула вдоль Сити и бесшумно опустилась у противоположного берега. Над рекой токовали бекасы. С отрывистыми, резкими криками быстрые белобрюхие птицы взмывали вверх и, сделав плавный полукруг, пикировали к воде, над лесом далеко окрест разносилось их протяжное блеяние. Без устали, с короткими перемолчками, звонко барабанила о сухое дерево желна (- чёрный дятел. - germiones_muzh.).
Гусь сбросил рюкзак под старую сосну, что стояла на краю пожни, вытащил из-за пояса топор.
— Таскай хвою, — сказал он Тольке, — а я срублю сухарину. Костришко надо сделать да хоть поесть маленько, а то уж в брюхе у меня урчит…
Спустя полчаса на берегу горел жаркий костер. Гусь жадно уплетал хлеб с салом, прислушивался к птичьему гомону и с видом знатока давал Тольке свои пояснения. Он различал по голосам почти всех птиц, но названий многих не знал и потому называл по-своему.
— Слышишь, желтобрюшка поет? — говорил он, обращая внимание на незатейливую песенку овсянки. — А трещат, тараторят — это пестрогрудки…
Пестрогрудками он называл дроздов, краснозобиком — малиновку, тюриком — зяблика, крапивника за подергивание коротким хвостиком — подергушкой, а чекана за бесконечные поклоны — богомолкой.
— А это кто? — спросил Толька, когда над Ситью со свистом пронеслась стайка куликов-перевозчиков.
— Это витлики. Они так и кричат: «Витли-витли-витли…»
Неожиданно в залитых водой кустах ивняка, у самого берега, раздались шумные всплески. Толька вздрогнул и вопросительно посмотрел на Гуся. Тот приложил палец к губам, тихо поднялся и осторожно двинулся на шум.
Длинная, как мочало, прошлогодняя трава в воде то тут, то там шевелилась, будто была живая. Потом над водой вдруг показался широкий зеленоватый плавник и снова исчез.
«Щуки! — догадался Гусь. — Конечно, щуки! У них же сейчас нерест…»
Он мигом вернулся к костру.
— Все, Толька, теперь живем! Щук ловить будем. А то твоего сала на мое брюхо и на день не хватит.
— Ты взял с собой крючки? — удивился Толька.
— Чудак! Кто же на крючки в это время ловит? Колоть будем. Копьем.
Гусь вырубил тонкий и длинный березовый шест и к концу его крепко привязал бечевкой свой нож, сделанный из плоского напильника в форме кинжала. Копье получилось отличное!
— Давай и мне сделаем! — загорелся Толька и вытащил из кармана складничок.
— Из этого? — Гусь брезгливо скривил тонкие губы. — Им только карандашики очинивать… Ты лучше за костром смотри, дрова собирай!..
Охота на щук оказалась делом более трудным, чем думалось. Добрый час бродил Гусь в воде выше колен, много раз втыкал копье туда, где трава ходила ходуном и где над водой показывались щучьи хвосты. Но тщетно. Когда надежды на успех не осталось, а озябшие ноги перестали ощущать холод, ему все-таки повезло.
После короткого, но сильного удара копьем вода вдруг забурлила, и возле древка вывернулся пестрый бок огромной щуки.
— Есть!.. — во всю мочь заорал Гусь. — Беги сюда!
Толька, расплескивая воду, бросился на помощь.
— Копье держи, копье! Да не наклоняй — в дно дави! Вот так…
Гусь плюхнулся на колени, дрожащими руками нашарил в воде упругую бьющуюся рыбу, нащупал ее голову и впился пальцами в жабры.
— Здоровущая, ох и здоровущая!.. Погоди, погоди, крепче возьмусь!.. Во, теперь потихоньку поднимай копье…
Щука неистово била хвостом, сгибалась в кольцо и резко распрямлялась, пытаясь вырваться. Но Гусь цепко держал ее обеими руками.
— Только копье не выдерни! — хрипел он. — А то уйдет…
Щуку выволокли на берег и отнесли к костру, подальше от воды.
— Понял? Во́ рыбина! Метровая, не меньше! — ликовал Гусь.
Мокрый до ворота, он прыгал вокруг костра, как дикарь, и протягивал к огню красные, иззябшие руки; в сапогах его хлюпала вода, из многочисленных дыр вырывались фонтанчики.
А Толька, все еще бледный от пережитого волнения, выжимал свои портянки.
— Что мы с ней будем делать? Может, домой унесем?
— Чего-о? Домой?! Сказал тоже! На трое суток, смотри, жратвы немало надо.
— Так варить-то не в чем!
— Зачем варить? Мы ее жарить будем. Почистим, разрежем на куски, кусок на ви́лашку из пру́тышка — ив огонь, а еще лучше — на угли… Соль у меня есть. Знаешь, как это вкусно! Я сколько раз так рыбу жарил…

Смолкли в лесу птичьи голоса. Поблекла вечерняя заря над лесом. И только рыбы по-прежнему плескались в широких разливах.
Ребята лежали на хвое и смотрели в темную из-за света костра вышину неба.
— Гусь! Гляди, спутник, спутник летит! — Толька приподнялся и показал рукой вверх.
— Экая невидаль! Пусть летит, — отозвался Гусь и безразличным взглядом проводил яркую звездочку, плывущую по ночному небу.
— А может, это и не спутник, а космический корабль! — мечтательно сказал Толька. — И в нем люди сидят. Мы смотрим на них, а они и не знают, что мы смотрим. Вот здорово!
Гусь не ответил. Сейчас он думал о том, что старые резиновые сапоги настолько изорвались, что клеить их бесполезно и невозможно. Купить бы новые, бродни, — вот это было бы здорово! Но они дорогие, кажется, двенадцать рублей стоят. А где взять такие деньги?
Вдалеке прокричала серая неясыть. Заливисто, дремуче прокричала.
— Это кто? — вздрогнул Толька.
— Это? — Гусь на минуту задумался. Крик совы был ему незнаком. — Это… либо старый куропат, либо молодой медведь. (- неясыть это сова. - germiones_muzh.)
— Медведь? А чего он так кричит?
— Кто его знает! Медведицу потерял или жрать сильно хочет.
Толька пододвинулся ближе к костру и добавил в огонь сушняка. Взметнулись вверх искры, на мгновение смешались со звездами, будто все небо пришло в движение, но скоро погасли, и вновь небо сделалось неподвижным с вмерзшими в него светлячками. Опять прокричала неясыть.
— Гусь, скажи, ты чего-нибудь боишься? — спросил Толька, у которого от этого далекого зловещего улюлюканья мороз пробегал по коже.
— Боюсь.
— Медведя?
— А его-то чего бояться? Медведь не тронет. Я за мамку боюсь. Боюсь, что она когда-нибудь повесится…
Толька вздрогнул и испуганно сказал:
— Неужто вправду так думаешь? С чего ей веситься-то?
— С тоски. Одна она. Совсем одна.
— А ты?
— Что я? Я сам по себе. Только ей мешаю.
— Почему мешаешь?
Гусь молчал, будто не слышал вопроса.
Историю Дарьи Гусевой — его матери — хорошо знала вся деревня. В сорок третьем году, когда фашисты отступили из здешних краев — а голод был страшный! — ребятишки да и взрослые ходили по их землянкам да блиндажам искать, не осталось ли чего съестного. Даша — тогда ей всего-то было десять годов — тоже пошла туда со своими братьями. В одной землянке они нашли ящик печенья. Целый ящик! Наелись досыта, а потом решили этот ящик домой унести. Только сдвинули с места, тут и ахнуло: ящик был заминирован. Братьев Даши на куски разнесло, а ей оторвало руку. Мать, только что пережившая гибель мужа, от такого горя с ума сошла и скоро умерла, а осиротевшую Дашу пригрела одинокая бабка Анфиска. Вдвоем они и жили.
В девках Дарья была красавица, одно плохо — без руки. Посватался к ней какой-то вербованный, с лесопункта, она и вышла замуж. А расписываться он не стал. Меньше года пожил и выгнал с ребенком. Опять Дарья осталась с бабкой Анфиской. Мужики к ней похаживали, парни, но кому она нужна на всю-то жизнь такая — безрукая да еще с ребенком? И часто в минуты горького отчаяния Дарья укоряла Гуся: «Ты всю мою жисть испортил!..»
— Она тебя бьет? — снова спросил Толька.
— Била. Часто била. А теперь — нет. Так иногда сгоряча хватит, что под руку попадется… Да я на это не обижаюсь… Вот кончу восемь классов и подамся в город. На завод поступлю и мамку возьму с собой. Там, в городе-то, все готовое. Один кран открыл — холодная вода, другой открыл — горячая. И печку топить не надо: батареями топят. Сварить что понадобится, газ включил — и готово. Мамке легко в городе будет!..
— Я тоже из деревни уеду. Батя пьет, дома каждый день скандалы… Стыдно!.. В техникум хочу поступить. Выучусь на машиниста, по всей стране ездить буду!..
Ребята проговорили почти всю ночь, пока Толька, сморенный усталостью, не уснул. А Гусю не спалось. Он мечтал о том, как станет жить в городе и как легко будет там матери на всем готовом…

АНАТОЛИЙ ПЕТУХОВ "СИТЬ - ТАИНСТВЕННАЯ РЕКА"

ИВАН КОШКИН

ВЫДЕРЖКИ ИЗ АРХИВА ВОЕВОДСКОЙ ИЗБЫ ЕНИСЕЙСКОГО ОСТРОГА

«144 (1636) году [- от Рождества Христова, как и щас считаем 1636 - а от сотворения мира как считали на Руси 7144. - germiones_muzh.] июля в 20 день. Государю, царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Руси бьют челом, сироты твои, Дальнебратского острога ратные люди Дмитрейка Петров Ходаков, Кирилка Семенов Большак, Парфешка Иванов Косоухов, да промышленные люди Павел Яковов Заяц, Ивашко Иванов Плехин, да прочие твоей царской милости сироты бьем челом.
Сего года июля в десятый день ходил воевода наш, князь Петр Иванов Хитров-Задов к захребтовым медведям за ясаком (- за данью. - germiones_muzh.). И те медведи захребтовые твоего государева слугу князя Петра Иванова Хитрова-Задова поедом съели совсем, а людишек его пограбили и наги отпустили и коней двух поели. И теперь мы, государь, сироты твои, без головы осталися. Так пожаловал бы ты, государь, воеводу прислал, а нам без него никак не мочно. А ясак, што мы собрали, по анбарам лежит, а слать не знаем как, ту зиму соболь из-за хребта зеленый шел, через то все шкурки у нас зеленые. А што тунгусы нам ясырь красными девками дали, так поп наш Офонасий их окрестил, и попадья их от греха в остроге заперла, а нас из острога прогнала, через то мы, сироты твои, по шалашам да землянкам мыкаем. А в острог она нас не пускает, а што нам потребно со стены скидывает. Припас охотничий еще бы ничего, а собачек ловить трудно, потому они пуда по полтора-два у нас, звери добрые.»

«144 году июля в 31 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова, память. Сей же час собравшись, с десятью ратными людьми плыть в Дальнебратский острог, дощаник взять у торговых людей на государя. Пороху и свинца взять, сколько надобно, которые ратные люди без пансырей тем пансыри взять и наручи. В том Дальнебратском остроге сыскать, каким обычаем воеводу медведь приел, да не было ли в том умысла. Да сведать, куда государев соболий ясак дели, да кто про зеленого соболя врать надоумил. А в Дальнебратском остроге стеречься, а то уж там девки мерещатся. И допрежь всего узнать, не настаивают ли опять мухомору, и самим того мухоморовава настою не пить никак.
Писано в воеводской избе Енисейского острогу»

«144 году августа в 14 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Олександру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет. 144 года августа в 1 день отплыл я на дощанике как твоя милость велеть изволила, а со мной десять человек ратных людей в пансырях да куяках (- это все мягкий доспех - стеганки с борнепластинами. - germiones_muzh.) да шапках железных, с припасом, а проводником промышленный человек Пашка Яковов. Да плыли девять дней, а на десятый видели чудо: летел по небу зверь велик и толст на ногах толстых, уши растяписты, а вместо носа рука, сам малиновый. Хотел я того зверя из пищали стрелять, да Пашка Яковов удержал, а сказал: само отпустит. А настоя мухоморова я, государь мой не пью совсем, как ты и велел, да и горький он. Августа в 12 день приплыли в Дальнебрацкий острог, сразу я сыск учинил, как воеводу Хитрова-Задова погубили. А медведи захребтовые в избу ко мне пришли да головой винились: ходил де воевода к ним за ясаком третий раз за год, а листы, где они лапу прикладывали, все рвал и лаял их поносно. А им уж кроме живота и дать нечего. А как стал с них шкуру драть, в те поры осерчали и воеводу съели. И просят они, медведи захребтовые, государева прощения, а што с ратных людей пограбили – все вернут, только коней не вернут, двоих, потому што их тоже съели. И я тех медведей к присяге привел, да трех медвежат ясырями (- пленными, в заложники. - germiones_muzh.) взял да за пристава (- подстражу. - germiones_muzh.) в острог посадил. А настоя мухоморова я каждый день не пью ни капли, как ты, господин мой, велел. А рухлядь мягкую, шестнадцать сороков зеленых соболей с пупками и хвостами я тебе, господин, всю с этим письмом отправил. А што с девками делать не знаю, а они в остроге уже воем воют, а уже осень скоро и нам в поле зимовать не мочно. А вчера попадья метала с частокола щена (- щенка, охотничьего пса. - germiones_muzh.) Ивашке Плехину на промысел идти, так чуть меня не зашибла. А мухоморовый настой, господине, здесь не пьют совсем, потому мухоморов в этом году мало, а с прошлогодних не забирает.
Писано в воеводском шалаше у Дальнебрацкого острогу.»

«144 году сентября в 3 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова, наказ строгий. Сведать у промышленных людей, да у тунгусов, да у медведей, коли и впрямь мухоморы не пьешь, нет ли у кого по анбарам да берлогам соболя черного, потому зеленого соболя нам на Русь посылать не мочно. А того зеленого соболя я счел да в анбары положил, да в Мангазею воеводе отошлю, штоб он отправил в Архангельский городок, может торговым людям аглицким немцам того зеленого соболя продадут. А девок окрещенных за ратных и промышленных людей замуж выдать, собак же со стены не метать, потому у нас в Енисейском остроге охотницкая собака по пяти рублев идет. Захребтовых медведей ясаком обложить, но шкур не драть, штоб они из государевой руки не побежали. А мухоморову настою не пить, потому што и прошлогодний мухомор, если под спудом настаивать, забирать может.
Писано в воеводской избе Енисейского острогу»

«144 году сентября в 20 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет очень сильно. По анбарам да берлогам набралось черного соболя за прошлые годы пять сороков соболей добрых, да шесть вешных, худых, да кафтанов и шуб собольих на пупках двенадцать. А девок я всех замуж выдал, через то зелена вина в остроге не осталось, а што здешние промышленные люди вино курят – так то враки, а рожь ту триста пудов везли на дощаниках да ночью в тумане потопили. А сами вино не курим и мухомор на нем не настаиваем, потому под спудом если настоять, то малиновых зверей налетает до пяти, и шести, и семи, и утром по двору от лепешек не пройти, хотя на пашню вывезти – урожаю добро. А девок восемь безмужних осталось. А те девки сказывали: в прошлом годе бились тунгусы с брацкими людьми, да много брацких людей побили, а те хитрые дали ясак девками, потому мужиков у них мало стало. А тунгусы те, штоб девок зимой не кормить, их нам ясырями отправили. А што с восемью девкам делать – я не ведаю, хоть в острог нас пустили. А собак больше с частоколу не кидаем, потому – ненадобно, только метали с частокола торгового черкасского человека Порфишку Васильева Сикорскава. Тот Порфишка, мухомору совсем настоя не пив, хвалился, што летать как птица может, да просил с острога его пустить. Как мы его с башни пустили, так он летел, но недалеко да все вниз. А со второго разу тоже недалеко летел. А после третьего отпросился, потому головой о камень ушибся, да камень разбил и через то голова болит. Тогда поп Офонасий говорил: это де гордыня человеческая, а тот Порфишка лаялся, што на ветер не поправился.
Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу, а што пятно, то попадья мою Наталку шти варить учила»

«144 году октября в 12 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова, память крепкая. Незамужних ясырских девок у попадьи оставить на зиму, весной пришлют литовских людей полоняников на пашню – выдадим за них. Порфишку Васильева боле со стены не бросать, штоб камней зря не ломал, а прилетят дивные звери – звать смотреть, пусть учится. А триста пудов ржи другой год с тебя взыщу, так што вели пахотным людям вывозить лепешки на пашню.
Писано в воеводской избе Енисейского острогу, а моя жена говорит: мясо для штей надо дольше варить»

«144 году октября в 20 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, просит смилостивиться, челом не бью, зане голова болит сильно. Октября в 15 день пришла мне весть, што тунгусский князец Обсыка, совокупиша князьцы немирныя идет к острогу, а силы с ним пять сот человек без малого. Помоляся усердно, выехал я со вси ратные люди, и охочие промышленные и пахотные люди навстречу тому Обсыке оружно и конно. И встретили его на пашне промышленного человека Пашка Яковлева, да стали тунгусы по нам стрелять из луков, мы же стали бить огненным боем. А как осень-то сухая была, без дождя, оттого огненного пущания загорелась трава сухая, а с той травы перекинулся огонь Яковлев анбар, а он в том анбаре коноплю хранил, што мы по твоему, господине, наказу, высеваем, штоб государевым кочам (- парусно-гребныесуда. - germiones_muzh.) канаты вить. А как анбар с коноплей занялся, то больше мы два дня ничего не упомним, а как прошло два дня, то тунгусские люди уже к себе побежали, только ясырей оставили. А те ясыри сказывали, што Обсыка челом добил и ясак заплатил и сказал, што из государевой руки не выйдет, а к зиме креститься обещал, а што до того было, то ясыри не говорили, а пытать я их не стал.
Так, господине, врагов государевых мы, сироты, одолели, да тунгусов немирных под его руку привели, только голова што-то сильно болит
Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу, а мясо в шти Наталка довольно варит»

«144 году ноября в 15 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова, наказ стогий. Штоб впредь коноплю не жечь! И в молоке не варить! Ясак весь на Енисей отправить, Обсыке масло и муку на поминки (- поминки это подарки. - germiones_muzh.) я вышлю. Девок-тунгусок за попадьей держать и от ратных людей беречь.
Писано в воеводской избе Енисейского острогу, а медведям захребтовым, жалованья государева ради, к лету бортей в лесу навесить, на то бортника-литвина пришлю»

«144 году декабря в 10 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет. А зима у нас холодная, сонца нет, так мы, праздность ради избыть, пошли на рыбные ловы. Проруби сделав, рыбу удили, да ратный человек Кирилка Семенов Большак поймал тайменя в три сажени. Того тайменя достать штобы, два часа вокруг лед рубили, насилу вытащили, едва он нас с собой не утянул.
Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу, а шти Наталка варить добро научилась»

«144 году декабря в 28 день Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова писано. Тайменей таких, штоб в три сажени, от роду не бывало. Ври, Васька, да не завирайся.
Писано в воеводской избе Енисейского острогу. А моя жена говорит: пусть теперь пельмени делать учится»

«145 году генваря в 20 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет. А таймень в три сажени и весу в нем шестьдесят пудов, всем острогом и половины не приели. А на том я, дворянин Василий Борисов Белов-Горячев, да Дмитрейка Петров Ходаков, Кирилка Семенов Большак, Парфешка Иванов Косоухов, да торговый человек черкас Порфишка Васильев Сикорский крест целуют.
Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу, а пельмени Наталке пока не даются»

«145 году февраля в 10 день Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова писано. Ложное крестоцелование – грех тяжкий еси и за то спросится. А попу Офонасию, што не досмотрел, на чем крест целуют, от Вологодского Архиепископа достанется.
Писано в воеводской избе Енисейского острогу. А моя жена говорит – пусть начинку мельче рубит»

«145 году марта в 1 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет. Посылаю тебе, господину моему, мороженого тайменя, што Кирилка Семенов поймал, заднюю половину – а нам его доесть немочно. А промышленные люди говорят, што зеленого соболя в этом году мало, весь черный, да редко лазоревый бывает, но мех добрый.
Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу, а жене твоей, господине, моя Наталка кланятся велела – пельмени ей теперь удаются добро»

«145 году марта в 22 день. Дворянину Василию Борисову Белову-Горячеву от Енисейского острога воеводы, князя Олександра Тупова память. Были вести мне из Мангазеи, что в Архангельском городке аглицкий купец Фома Жонсон всего зеленого соболя в три дорога скупил. Впредь зеленого соболя, и лазоревого тож, всего брать на государя. Да еще вот чего: тайменя на што брали?
Писано в воеводской избе Енисейского острогу. А моя жена говорит – Наталке на здоровье, пусть еще спрашивает»

«145 году мая в 15 день. Дворянин Васька Борисов господину моему князю Александру Тупому, воеводе Енисейскому, челом бьет. Тайменя, господине, мы на хлеб ловили, на мешок ржи в два пуда, да на сковроду блестящую медную, да допрежь того неделю его, сыроядца, приманивали, другой мешок ржи извели. А про соболя тунгусы так говорят: пока Таежного Хозяина не отпустит, будет соболь и зеленый, и лазоревый, и об осьми ногах, хотя таких пока не лавливали.
Писано в воеводской избе у Дальнебрацкого острогу»