June 21st, 2021

кто это там, вспомни своего дедушку и тёплый дождь в декабре

подходя к окраине города Чихенау, Грабш встретил Макса, бегущего ему навстречу.
— Вот повезло! — покричал тот издалека, опасаясь, как бы Грабш не обнял его. — Я как раз шел к тебе в лес. Для тебя есть работа, и очень выгодная!
И он рассказал удивленному Грабшу про одного пенсионера из Чихенау, который уже много лет в День святого Николая изображал этого святого в актовом зале ратуши.
Но в этом году его неожиданно скрутила подагра, да так, что он не может пошевелиться. А праздник, как известно, сегодня вечером. И теперь все как сумасшедшие ищут нового Николая: высокого, статного мужчину, по возможности — с бородой.
— Думаю, ты годишься для этой работы как никто другой! — воскликнул Макс.
— Я разбойник, — угрюмо ответил Грабш, — полиция спит и видит, как бы меня сцапать.
— Да ведь никто не заметит, что это ты, — успокоил его Макс. — Ты придешь в темноте и уйдешь в темноте, а в зале ты будешь ряженый. Закончишь — получишь пятьдесят марок наличными. На них Олли купит все, что пожелает. Ну как?
Грабш подумал об Олли. Она давно об этом мечтала: чтобы он добросовестно зарабатывал деньги!
Апельсинка моя, пусть будет по-твоему, подумал он, грохнул Максу на плечо набитый пододеяльник и хмыкнул:
— Была не была!
Страшная метель мела в этот памятный день, можно сказать — пурга. Из-за нее не рассветало по-настоящему. Грабш спокойно добрался до гримерки за сценой ратуши, и его никто не узнал.
Макс побежал сказать бургомистру, что в последний момент удалось раздобыть нового исполнителя на роль Николая.
Затем он со всех ног бросился назад, запер гримерку на крючок и принялся наряжать Грабша. Костюм лежал наготове, и красная шуба даже подошла по ширине, только была коротковата. Находчивый Макс на скорую руку пришил к подолу и на рукава широкие полосы ваты. Потом напудрил бороду и волосы Грабша белоснежной пудрой и, набрав розового грима в обе руки, нарумянил ему щеки, красным накрасил нос и нахлобучил на разбойника красный колпак.
— Глянь-ка, — сказал он, развернув Грабша к зеркалу.
— Кто это там? — недоверчиво спросил Грабш.
— Это ты, кто же еще? — со смехом ответил Макс.
Но только Грабш ему не поверил.
В актовом зале зашумели. В День святого Николая в Чихенау было принято приглашать всех родителей с детьми младше семи лет в большой зал ратуши; где их поздравлял бургомистр и члены городского совета. Программа праздника много лет была одна и та же: сначала школьный хор пел «Белые снежинки кружатся с утра…», потом директор школы говорил речь, потом мужской хор «Гармония» пел «Завтра будет Рождество, завтра будет праздник», потом кто-нибудь из детей наизусть рассказывал «Ночь. Мороз. Сверкают звезды с высоты небес…», потом госпожа Штольценбрук играла на арфе, а жена бургомистра исполняла «Тишь и покой ночью святой», потом речь говорил бургомистр, а потом звонил колокольчик, и выходил святой Николай. Немного поговорив с детьми, он проходил по залу и раздавал печенье и апельсины из громадного мешка, а потом — под громкое чавканье зала — церковный хор пел «Бубенцы, бубенцы радостно гремят! Звон идет во все концы, саночки летят!». Затем детей поздравлял священник, под его речь большинство детей засыпали. Родители тоже. Но под конец всех будил полицейский духовой оркестр громовым исполнением марша «В лесу родилась елочка». Потом все шли по домам.
Так проходил День святого Николая в Чихенау. Пятьдесят лет подряд. Таким его ожидали и в этом году. Макс старался впопыхах втолковать это Грабшу. И с ужасом видел, что Грабш вообще не представляет себе, кто такой святой Николай и зачем он нужен. Когда Ромуальд был маленький, Николай никогда не приходил к нему в пещеру.
К тому же Грабш не умел читать и не видел ни одной книжки про Рождество. Изредка, выходя на разбой перед Рождеством, он обращал внимание на витрины в городе, сплошь украшенные изображениями Николая. Разбойник думал, что это гномский предводитель. Про гномов ему рассказывал дедушка, который его растил и воспитывал, с тех пор как отец сгинул в тюрьме, а мама сбежала с бродячим цирком.
— Итак, ты у нас — старик, который пришел из леса, — повторно объяснял Макс, обливаясь потом.
— Старик? — фыркнул Грабш. — Да мне лет тридцать пять — тридцать восемь, не больше!
— Знаю, — сказал Макс, теряя терпение. — А ты притворись, как будто ты старик. Вспомни своего дедушку! Сначала надо рассказать детям, что ты пришел из леса и у тебя есть толстая книга, в которой записаны все их плохие и хорошие поступки. Потом чуть-чуть погрозишь им розгами и скажешь, чтобы в следующем году вели себя еще лучше. А потом пройдешь по залу и раздашь детям сладости из мешка.
Грабш вообще ничего не понял. Но в зале уже запел школьный хор.
— А где мешок? — с интересом спросил Грабш.
Макс приоткрыл дверь и показал на огромный, битком набитый мешок около сцены.
— Чем он набит? — выпалил Грабш, да так громко, что услыхали даже зрители в зале, которые слушали речь директора школы.
— Тсс! — шепнул Макс и закрыл дверь гримерки перед носом у Грабша.
— Чем набит? Всем подряд, чего не жалко нашим супермаркетам, булочным и кондитерским. Кексы и печенье, которые за год не удалось продать. И апельсины второй сорт.
— Есть хочется, — буркнул Грабш и взялся за ручку двери.
— Ромуальд, тебе скоро на сцену, некогда жевать, — нервно уговаривал Макс. — После выступления съешь сколько захочешь.
— Когда уже ничего не останется? — возмутился Грабш.
— Останется обязательно, — ответил Макс. — Тут внизу еще остатки с прошлого года и с позапрошлого. В общем, соберись и ничего не ешь до конца праздника!
— Если я столько выдержу, — вздохнул Грабш.
В зале тем временем выступал мужской хор «Гармония». Разбойник зевнул.
— В хоре поет Антон, — заметил Макс. — Слышишь, публика уже плачет? Да, и не пугай детей чересчур. Это им может быть вредно. И не забывай повторять, чтобы они брали пример со взрослых. Родители ждут, что ты это скажешь.
Грабш недовольно хмыкнул.
Под пение жены бургомистра и арфовый аккомпанемент госпожи Штольценбрук в гримерку привели двух девочек в длинных ночных рубашках с картонными крыльями. Стало очень тесно. Дверь еле закрылась.
— Это ангелы, — объяснил Макс, — ты с ними пойдешь на сцену. Смотри, не задави.
В зале бургомистр приступил к речи.
— Хочется писать, — сказал Грабш.
— Некогда! — заявил Макс. — Потерпи немного, успеешь.
— Я не могу терпеть, когда хочу писать, — рявкнул Грабш, задирая красную шубу.
— Но все туалеты — в подвале! — ужаснулся Макс. — Пока ты спустишься и поднимешься, опоздаешь на выступление!
Грабш ничего не ответил, рванул оконную раму и пописал прямо на улицу.
— Да, Эрна, климат меняется на глазах, — послышался с улицы мужской голос. — Такой теплый дождь в декабре!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

СЕСАР ВАЛЬЕХО (1892 - 1938. перуанец)

ДОРОЖНАЯ МОЛИТВА

А эта горечь для кого, не знаю!
Возьми ее себе перед закатом,
Светило, и лохмотья моей боли
Повесь себе на грудь Христом распятым.

Ты слышишь? Вой гитары! Тихо, тихо!
Ведь у тебя в крови не прекословить,
Сказали - засиделась, злятся, от обиды
Набить себе на лбу синяк лиловый.

Дорога голубеет, речка лает
Уже заходит лоб в поту увечный,
Холодный, искривленный. Умирает
Плод сорванный рукой бесчеловечной!

Немой долины свята позолота
И в плаче гаснут угольки от пота!

И пахнет время, унавожено стихами,
Чтоб проросло в нем мраморное семя
Той златоносной песни
Что жаворонком в моем сердце тлеет!

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1938). - XX серия

есть опыт, побуждающий нас перепроверить всё заново, и к нему относилось для нас знакомство с хижиной живодёра у Кёппельсблеека. Сначала мы решили навестить отца Лампроса, но, прежде чем мы добрались до монастыря Фальциферы, нас коснулся злой рок.
На следующий день мы перебирали в кабинете с гербариями и в библиотеке длинные рукописи и уже многое предали огню. Теперь мы осознали близость опасности. Потом с наступлением темноты я ещё немного посидел в саду на перилах террасы, чтобы порадоваться аромату цветов. Клумбы ещё хранили солнечное тепло, но от береговых трав уже поднималась первая прохлада, ослабляющая запах пыли. Потом с мраморных утёсов в сады Рутового скита каскадами полился едва заметный запах лунников и цветов ночносвечника. И, как есть благоухания, которые опускаются, и другие, восходящие вверх, так сквозь эти тяжёлые волны от земли проникал какой-то более лёгкий и тонкий аромат.
Я пошёл на него и увидел, что в сумерках раскрылась большая золотистая лилия из Ципанго. Света ещё было достаточно, чтобы догадаться о её золотисто-пламенной полосе, а также о «тигрении» (- потемнение. – germiones_muzh.), которым была великолепно прорисована белая чашечка. На светлом дне её, подобно языку колокола, стоял пестик, вокруг которого образовывали круг шесть тычинок. Они были покрыты коричневой пудрой, словно тончайшим экстрактом опиума, мотыльки пока не успели облететь цветок, так что в центре их ещё светилась нежная складка. Я склонился над ними и увидел, что они дрожали своими фибрами, точно механизм курантов природы: подобно колокольному звону, который вместо звуков изливает мускатную эссенцию. Навсегда останется чудом, что эти нежные живые существа одухотворены такой интенсивной любовной силой.
Пока я так рассматривал лилии, внизу на винограднике сверкнул тонкий голубой луч света и, блуждая, двинулся по холму с лозами. Потом я услышал, как у ворот Рутового скита остановилась машина. Хотя мы не ждали гостей, я из-за ланцетных гадюк поспешил вниз к воротам и увидел там большую машину, которая тихо гудела, как насекомое, зудящее почти неслышно. Она был тех цветов, право на которые оставила за собой высокая аристократия Новой Бургундии. Перед ней стояли двое мужчин, один из которых подал знак, каким мавританцы объясняются в темноте. Он назвал мне своё имя, Бракмар, которое я вспомнил, и потом представил мне другого, молодого князя фон Сунмира, высокого господина из новобургундского рода.
Я пригласил их войти в скит и, чтобы проводить, взял их за руки. При слабом сиянии мы втроём проследовали вверх по Змеиной тропе, и я заметил, что князь почти не обращает внимания на животных, тогда как Бракмар с насмешкой, но очень тщательно избегает их.
Мы прошли в библиотеку, где застали брата Ото, и пока Лампуза готовила вино и булочки, мы завели разговор с нашими гостями. Бракмара мы знали ещё по прежним временам, хотя видели его лишь вскользь, поскольку он часто уезжал в путешествия. Это был невысокий, темноволосый, поджарый малый, которого мы находили несколько жёстким, но, как все мавританцы, не лишённым ума. Он относился к тому типу людей, которых мы в шутку называли охотниками на тигров, потому что их встречаешь преимущественно в ходе приключений, носящих экзотический характер. Он шёл навстречу опасности, как в спорте поднимаются на изобилующие обрывами массивы; равнины были ему ненавистны. Он обладал крепким сердцем, которое не страшится преград; но к этой добродетели, к сожалению, добавлялось презрение. Как все энтузиасты власти и превосходства, он переносил свои буйные мечты в царства утопии. Он придерживался мнения, что на Земле изначально существовало две расы, раса господ и слуг, и что с течением времени они перемешались между собой. В этом отношении он был учеником Старого Запальщика (- Ницше. – germiones_muzh,) и, как тот, требовал нового разобщения. И, как каждый грубый теоретик, он соответственно духу времени жил в науке и особенно занимался археологией. Он недостаточно тонко мыслил, чтобы догадаться, что наша лопата безошибочно находит все вещи, которые живут у нас в помыслах, и в результате, как уже многие до него, будто бы открыл место происхождения рода человеческого. Мы вместе были на заседании, где он делал доклад о своих раскопках, и слышали, что в одной отдалённой пустыне он наткнулся на причудливое горное плато. Там на большой равнине высились высокие порфирные цоколи — выветривание их пощадило, и они стояли на земле, как бастионы или скальные острова. Бракмар забрался на них и обнаружил на плоскогорье развалины княжеских замков и храмов Солнца, возраст которых он обозначил как довремённый. Описав их размеры и своеобразие, он живописно воскресил страну. Он показал тучные зелёные пастбищные долы, на которых, насколько хватало глазу, жили пастухи и земледельцы со своими стадами, а над ними на порфирных башнях в красном великолепии — орлиные гнёзда исконных повелителей этого мира. Он также изобразил, как по нынче давно иссякшему потоку вниз идут корабли с пурпурными палубами; так и увиделось, как сотни вёсел с насекомообразной ритмичностью погружаются в воду, и был слышен звук литавр и бича, опускающегося на спину злополучных галерных рабов. Это были картины для Бракмара. Он относился к категории конкретных мечтателей, которая крайне опасна.
В молодом князе, с отсутствующим видом сидевшем здесь, мы увидели человека совершенно иного свойства. Ему, должно быть, едва перевалило за двадцать, но печать тяжёлого страдания, которую мы заметили на его лице, находилась в странном противоречии с этим возрастом. Несмотря на высокий рост, он сильно сутулился, как будто не мог совладать с ним. И он, казалось, не слушал, о чём мы беседовали. У меня сложилось впечатление, что в нём соединились преклонный возраст и крайняя молодость — возраст рода и личная молодость. В его облике ярко выразилось декадентство; в нём можно было заметить черту древнего потомственного величия, но также черту ему противоположную, какую Земля накладывает на всякое наследство, ибо наследство — это имущество умерших.
Я, пожалуй, ожидал, что в последней фазе борьбы за Лагуну на сцену выступит аристократия — ибо в благородных сердцах страдание народа пылает горячее всего. Когда чувство права и обычая исчезает и когда ужас помрачает разум, силы людей-однодневок очень быстро иссякают. Однако в древних родах живёт знание истинной и легитимной меры, и из них прорастают новые ростки справедливости. По этой причине у всех народов первенство отдаётся благородной крови. И мне верилось, что однажды из замков и горных оплотов поднимутся вооружённые люди, как рыцарственные вожди в борьбе за свободу. Вместо этого я увидел этого раннего старика, который сам нуждался в защите и вид которого со всей очевидностью показал мне, как далеко уже зашёл упадок. И тем не менее казалось чудом, что этот утомлённый мечтатель чувствовал себя призванным предоставить защиту — так самые слабые и самые чистые взваливают на себя железные тяжести этого мира.
Я уже внизу у ворот догадался, что привело к нам эту пару с затемнёнными фарами, и мой брат Ото, похоже, тоже знал это ещё прежде, чем было произнесено первое слово. Потом Бракмар попросил нас описать ситуацию, которую брат Ото представил ему во всех подробностях. Вид, с каким Бракмар всё выслушал, позволял предположить, что он был превосходно осведомлён обо всех действиях и противодействиях. Ибо прояснение ситуации вплоть до мельчайших деталей является мастерством мавританцев. Он уже говорил с Биденхорном, лишь отец Лампрос был ему незнаком.
Князь, напротив, застыл в согбенных грёзах. Даже упоминание Кёппельсблеека, испортившее настроение Бракмару, похоже, от него ускользнуло; только услышав об осквернении Eburnum’a, он гневно вскочил со стула. Потом ещё брат Ото в общих словах обрисовал наше мнение о положении дел и о том, как нам следует вести себя. Бракмар выслушал это хотя и вежливо, но с плохо скрытой усмешкой. У него на лбу было написано, что он видит в нас только тщедушных фантазёров и что его суждение уже сформировано. Так случаются ситуации, когда каждый считает мечтателем каждого.
На первый взгляд могло показаться странным, что в этой коллизии Бракмар хотел выступить против старика, хотя обоих в их стремлениях связывало много общего. Но здесь мы допускаем ошибку, которая нередко вкрадывается в наш образ мыслей, и состоит она в том, что при тождестве методов мы делаем заключение также и о тождестве целей и о единстве воли, которая за этим стоит. Ибо различие было в том, что старик предполагал заселить Лагуну извергами, а Бракмар рассматривал её в качестве земли для рабов и для рабских армий. При этом всё в сущности вертелось вокруг одного из внутренних конфликтов среди мавританцев, описывать здесь который в подробностях не имеет смысла. Следует лишь указать, что между законченным нигилизмом и дикой анархией существует глубокий антагонизм. Речь в этой борьбе идёт о том, должно ли человеческое поселение быть превращено в пустыню или в дремучий лес.
Что же касается Бракмара, то в нём были ярко выражены все черты позднего нигилизма. Ему присущ был холодный, лишённый корней интеллект, а также склонность к утопии. Он, как все ему подобные, воспринимал жизнь как некий часовой механизм, а в насилии и ужасе видел приводные колёсики жизненных часов. Одновременно он оперировал понятиями какой-то второй, искусственной природы, упивался ароматом поддельных цветов и наслаждениями разыгрываемой чувственности. Созидание в его груди было убито и восстановлено снова, как механизм курантов. На лбу его цвели ледяные цветы. При виде его, должно быть, вспоминали глубокое изречение его наставника: «Пустыня растёт — горе тому, кто скрывает пустыни!»
И тем не менее мы испытывали едва заметное расположение к Бракмару — не очень сильное потому, что у него было сердце, ибо по мере приближения человека к горным породам, заслуга, основывающаяся на мужестве, уменьшается. Это была скорее тихая боль, в нём достойная любви, — горечь человека, потерявшего своё счастье. Он стремился отомстить миру за это, словно ребенок, в тщеславном гневе топчущий ковёр из цветов. Он и себя самого не щадил, и с холодным мужеством проникал в лабиринты ужаса. Так, утратив ощущение родины, мы ищем дальних приключений по всему миру.
Он пытался мысленно дорисовывать жизнь и считал, что мысль должна показывать зубы и когти. Но его теории походили на дистиллят, в который не перешла настоящая сила жизни; ему недоставало драгоценного ингредиента изобилия, который только и придаёт вкус всем блюдам. В его планах царила сухость, хотя в логике невозможно было найти ошибку. Так исчезает благозвучие колокола из-за невидимой трещины. Это объяснялось тем, что власть слишком сильно жила у него в мыслях и слишком мало в grandeza (- величие. – germiones_muzh.), в прирождённой désinvolture.(- непринужденность. Автор считает ее отличием настоящей власти. – germiones_muzh.) В этом отношении его превосходил Старший лесничий, тот носил насилие, как добрую, старую охотничью куртку, которая становится тем удобнее, чем чаще она пропитывается грязью и кровью. По этой причине у меня и сложилось впечатление, что Бракмар как раз собирался принять участие в дерзкой авантюре; во время таких столкновений практики всё ещё побивали приверженцев этики.
Бракмар, видимо, догадывался о своей слабости в сравнении со стариком и потому прихватил с собой молодого князя. Между тем нам показалось, что он руководствовался совершенно иными причинами. Из этого часто возникают весьма странные союзы. Вероятно, Бракмар использовал князя, как используют лодку для переправы. В этом слабом теле жила сильная тяга к страданию, и, как во сне, он, почти не задумываясь, но тем не менее уверенно, придерживался определённого направления. Когда на поле брани рог зовёт в атаку, хорошие воины, даже умирая, вскакивают с земли.
Позднее мы с братом Ото часто вспоминали этот разговор, состоявшийся не под доброй звездой. Князь не проронил ни слова, а Бракмар проявлял нетерпимое превосходство, по которому узнаёшь техника. По нему было видно, что он в душе смеялся над нашими сомнениями и, не сказав ни слова о собственных планах, выспрашивал нас о положении лесов и пастбищных долов. Он также жадно интересовался подробностями приключения и гибели адепта Фортунио. По его вопросам мы видели, что он планировал провести там разведку или даже действовать, и догадывались, что он как плохой врач усугубит недуг. Ведь, в конце концов, не случайностью и приключением был тот факт, что старик начал выходить с лемурами из лесной тьмы и эффективно действовать. От сброда этого сорта раньше отделывались, как от сельских воров, а его усиление предвещало глубокие изменения в порядке, в здоровье, даже в благополучии народа. Здесь следовало направлять, и потому необходимы были распорядители и новые теологи, которым недуг явлений был ясен до самых тончайших корней; лишь потом удар освящённого меча, который как молния прорежет мрак. По этой причине отдельные люди и должны были ясней и сильней жить в сплочённости, чем когда-либо до сих пор — как собиратели в новом сокровище легитимности. Ведь живут особенным образом, даже если собираются выиграть лишь короткий забег. И тут важна высокая жизнь, свобода и даже человеческое достоинство. Правда, Бракмар, предполагая отплатить старику той же монетой, считал такие планы тщеславным ребячеством. Он потерял уважение к самому себе, а с этого среди людей начинаются все несчастья.
Мы бесплодно проговорили о том о сём почти до рассвета. Если мы не понимали друг друга в словах, то всё же многое нам открывалось в молчании. Прежде чем принять решение, умные люди как врачи встречаются у постели больного. Один хотел бы взяться за скальпель, другой хочет пощадить больного, а третий рассчитывает на средства особого свойства. Но что значат человеческий совет и человеческая воля, когда гибель уже решёна в звёздах? Впрочем, военный совет держат и перед проигранной битвой.
Князь и Бракмар собирались ещё в тот же день посетить пастбищные долы, и поскольку они не захотели принять ни руководства, ни сопровождения, мы порекомендовали им старого Беловара. Потом мы проводили обоих до ступеней ведущей на мраморные утёсы лестницы. Мы попрощались формально, как это принято, если встреча прошла без тепла и без результата. Но возникла ещё немая сцена. Оба остановились на ступеньке утёсов в первых лучах зари и долго в молчании взирали на нас. Уже поднялась утренняя прохлада, в которой предметы на короткое время становятся видны глазу такими, будто они раскрывают свою изначальность, по-новому и таинственно. В таком проблеске и стояли князь и Бракмар. Мне показалось, что Бракмар оставил насмешку превосходства и улыбался вполне человечно. Молодой же князь выпрямился и глядел на нас весело — как будто он знал решение загадки, которая нас занимала. Молчание продолжалось довольно долго, потом брат Ото ещё раз схватил руку князя и низко склонился над ней.
После того, как оба исчезли из виду на зубчатом краю мраморных утёсов, я, прежде чем отойти ко сну, ещё раз навестил золотистую лилию. Тонкие тычинки уже облетели, золотисто-зелёное дно чашечки покрылась пятнышками пурпурной пыльцы. Её, видимо, во время свадебного пира разбросали большие ночные бабочки.
Так из каждого часа истекают сладость и горечь. И пока я склонялся над окроплёнными росой цветочными чашечками, из дальних рощ прозвучал первый крик кукушки.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)