June 18th, 2021

в лопухово-крапивных лесах Сахалина...

известно, что на острове Сахалин травки, достигающие на материке роста поколено человеку - вырастают в деревья. Крапива в два метра; борщевик - в пять... - И это обычные растения, не мутации: возьмите их семена, посадите под Москвой или в Тамбове - они снова будут нормальных размеров. Трехметровой гречихи вы больше нигде ненайдёте.
- В чем причина - в богатстве почв редкоземельным металлом церием, или в тектонических разломах, по которым обычно гигантируют сахалинские растения - ученые так и не решили.

лиможская эмаль XII - XIV веков

Лимож (древний Августоритум) в герцогстве Аквитанском на югозападе Франции - богатый город. Он исторически является центром паломничества святого Марциала, и одновременно лежит на магистральном пути паломников в Испанию, к святому Иакову. Аквитань "это бескрайние леса Гаскони, трюфельные поля, дивные песчаные пляжи Атлантического побережья, пики горных вершин Пиренеев и наивысшая в Европе песчаная дюна". К этому стоит добавить знаменитых коров лимузенской породы. А сам Лимож всегда был центром искусств и ремёсел.
Ремесленники Лиможа в средние века преимущественно работали для обеспечения нужд аббатства св. Марциала, других католических храмов округи и страны; атакже паломников. Прославились прежвсего лиможские выемчатые эмали на меди. - Глубокий синий тон непрозрачной эмали, на котором выделяются рельефные золотые фигуры святых, плоские сценки из их житий, цветочные и геометрические орнаменты, настраивает зрителя на прозрачно-созерцательный лад... На глади металла штихелем вырезались выемки, заполнявшиеся пастами, которые после обжига твердели и оставались цветными "островками" - или скорее озёрами заглубленными в медную твердь. Таким образом изготавливались причастные чаши и пиксиды, процессионные кресты, другую утварь, и главное: величественные ларцы-реликварии, повторявшие очертаниями архитектуру католических базилик. Прямоугольные, вытянутые с остроконечной крышей-крышкой.
- Вглядитесь в средневековые лиможские эмали, и увидите золотые образы рая в синих аквитанских небесах.

ПОХОЖДЕНИЯ КАЗАКА СТАНИЦЫ НИКУДЫШЕНСКОЙ УРЯДНИКА БУРАТИНСКАВА. - IV серия

глава шестая
Буратинскав брел по Новачеркасску (- столица Области Войска Донскова в Российской империи. – germiones_muzh.), обдумывая как ба яму найтить «горнага старца» (- Патехина, важдя националистав-казакийцев, голаву каторава заказал царский наказной атаман Торил фон Ватер-Лаузен. Иначе Мальвины яму не видать! – germiones_muzh.).
Вниманья яво привлек женский визг из куреня (- дом у казаков. – germiones_muzh.):
-Эта как жа ты мяня обозвал? «Дарагой»?!! Дык мой батюня , сколь лет прожили вместе, так маманю не аскарблял. Я те што жалмерка (- жалмерка: казачка у каторай муж на служби. Служили тады по 6 лет, посля – пабывка дамой. – germiones_muzh.) гулящяя, что ты мяня ацанил в «дарагую». Скотина!
На двор из куреня выскачил казак, воследки яму лятели прядметы дамашней утвари, атдельныя пападая в няво, другия перелетая али делая недалет.
Казак, свяркнув зубами, весело абратилси к уряднику:
- Што, станица? Знаишь, почяму мы казаки самые храбрецкия люди во свете? И завсегда дальним паходам рады? Ета патаму, што жены у нас казачки.
Новостя слыхивал? Толькя объявили, гасударь-батюшка, дабилси, што следующяя летняя Алимпияда у нас пройдеть. В Якутии, в Оймяконе, на полюсе холода. Тамма все иназемцы повермезнуть до смерти, окромя нас да нарвежцев. А нарвеги нам в летних видах спорта не конкуренты. И мядали все наши будуть.
Ты, ета, не хош са мной до хранцузенок? А то нашей сотни наряд выпал: казаков делать. Сичас жа все дяла старадавние припаминають. Вспомянули и о чем Банапартий с вихрь-атаманом Платовым дагаваривалси. (- есть байка, што Напаливон пажилал завести сабе казаков – а атаман Платов согласилси: привази францужинок – будут табе казаки! – germiones_muzh.) И хранцузенок стребовали. Правители ихние сначала в атказку пашли. Дык писатель - историк из Санхт-Питербурха Алмазов дакументы нашел. И никуды ты посля етого не денишьси, раз дакументы есть. Правда, некатарые недабражелатели казачеству гутарят, што питерскай их сам намалевал, а подпись Банапартиеву под капирку свел. Да хранцузики как Напольен услышуть весь разум теряють. Асаблива депутат наш, Дуремар старалси Дону в етом деле подсабить. Так ты идешь к хранцузенкам?
- Не, мне ба коня… (- за бесконнава Буратинскава Мальвина не шла. – germiones_muzh.)
Казак ажник атскачил ат Буратинскава:
- Ты што гад, из ентих самых, из садомитов? Тябе баб штоля мало? Убью…
Буратинскаву пришлось аправдываться, што ен имел ввиду не ета.
- Ты, уж звиняй, станица. А то мы сряди хранцузенок таких кловунов в бабском белье вылавливали, што диву даешьси. Распазнають казаки што ета не баба, нагайками отдярут. И за границу выдваряють. А ети кловуны назавтря апять с хранцузскими эшалонами объявляються. Ну кася, дай погляну, што у тябя раритет на галаве.
Казак первярнул фуражку и прочитал внутрях: «Никадим Буратинскав, 1914 год».
- Ета прадеда мово. Ен, за Веру, Царя и Отечество смерть принял в Васточнай Пруссии. Толькя вот фуражка и асталась. Ясаул гутарил шоб смянил, а я ни в какую.
- Уважаю. Царствие Небесное тваму прадеду. Ты тово, про «горнага старца» спрашивал? Ну, слухай тады…

АНДРЕЙ ФИРЮЛИН (казак станицы Ярыженской Хоперского округа, рабочий цементного завода)

ПЭЙ СИН (IX - X вв.)

КУНЬЛУНЬСКИЙ РАБ

куньлуньскими рабами называли чернокожих, привозимых в Китай из-за западных гор Куньлунь. Эта новелла считается древнейшим произведением в жанре "уся" - приключений, мистики и боевых искусств. - germiones_muzh.
в годы правления «Дали» жил юноша по имени Цуй. Отец его — крупный чиновник — был близким другом министра. Юноша нес службу в дворцовой страже, и однажды отец послал его справиться о здоровье министра.
Цуй был очень красив, от природы застенчив, в действиях спокоен, в разговорах — красноречив.
Министр приказал служанкам поднять занавески и позвать гостя; Цуй поклонился, передал послание отца. Министр был ласков с юношей, велел ему сесть и рассказывать.
В это время три девушки невиданной красоты принесли золотые чаши. В них лежали очищенные и политые сладким вином персики. Министр приказал девушке, одетой в красное, поднести одну чашу гостю. Цуй, смущенный присутствием девушек, не мог есть. Тогда министр велел кормить гостя с ложечки, и Цуй поневоле должен был есть. Девушка в красном улыбалась.
Когда юноша собрался уходить, министр сказал ему:
— Приезжайте снова, когда будет свободное время, не стесняйтесь.
И он велел девушке в красном проводить гостя. Когда Цуй обернулся, девушка подняла вверх три пальца, трижды повернула ладонь кверху, и, указав на зеркальце, висевшее у нее на груди, молвила:
— Запомни!
Больше она не сказала ни слова.
Возвратившись домой, Цуй передал отцу, о чем говорил министр, и вернулся к себе, но занятия не шли ему на ум; он погрузился в размышления, стал молчаливым и угрюмым, впадал в отчаяние, тосковал и забывал о пище. Он только повторял стихи:
У высокой вершины
Я до ночи бродил безмятежно;
Звезды в небе дрожали,
Словно серьги красавицы нежной.
Красный полог открылся —
И проникла луна во дворец;
Мне казался печальным
Лик ее белоснежный.

Никто из окружающих не догадывался, о чем тоскует юноша. В доме был куньлуньский раб по имени Мелек; он долго присматривался к юноше и однажды спросил:
— Что у тебя на сердце, почему ты так печален? Откройся старому рабу!
— Сможешь ли ты понять, — ответил Цуй, — и зачем хочешь проникнуть в тайники моей души?
— Так скажи же, — настаивал Мелек, — я обещаю достать тебе то, о чем ты думаешь, далеко оно или близко.
Удивленный словами раба, Цуй поведал ему обо всем.
— Это пустячное дело, — молвил Мелек, — почему же ты раньше мне не рассказал этого, а горевал втайне?
Цуй рассказал и о знаках, которые делала девушка.
— Их нетрудно понять, — сказал раб. — Три поднятых вверх пальца означают, что у министра девушки живут в десяти комнатах, а сама она занимает третью. Трижды поворачивая ладонь, она показала тебе пятнадцать пальцев, а имела в виду пятнадцатое число. Указывая на зеркальце, хотела сказать, что в пятнадцатую ночь, когда луна станет круглой, как зеркало, она будет тебя ждать.
Не скрывая своей радости, Цуй спросил:
— А каким образом я смогу достичь желаемого?
— Завтрашняя ночь пятнадцатая, — улыбнувшись, сказал Мелек. — Дай мне два куска темно-синего шелка, чтобы сшить платье. Министр держит лютого пса, который охраняет помещение, где живут девушки. Посторонний туда не может проникнуть, а проникнет — пес загрызет его. Это пес хайчжоуской породы — быстрый, как молния, и свирепый, словно тигр. Я — единственный человек в мире, который может с ним справиться. Сегодня ночью я убью его ради тебя.
Цуй дал рабу мяса и вина, и в третью стражу тот ушел из дому, захватив молот и цепь. Вскоре раб вернулся и сказал:
— Пес мертв. Теперь нам ничто не помешает.
На следующую ночь, в третью стражу, раб помог юноше надеть темно-синее платье и посадил его на плечо. Миновав более десяти стен, они очутились наконец около помещения девушек и остановились у третьей двери. Дверь была приоткрыта, наружу пробивался слабый свет бронзового светильника. Девушка вздыхала, будто ждала кого-то. Она повторяла стихи:
В песне иволги слышится
О друге далеком тоска;
Поспешил за цветы
Он с жемчужной серьгою укрыться;
Не приносят мне весточки
Лазоревые облака;
Пой же, флейта моя,
О надежде, о фениксе-птице!..

Стража заснула, кругом было тихо. Юноша поднял занавес и вошел. Долго смотрела девушка и наконец узнала его. Она спрыгнула с ложа, сжала руки юноши и сказала:
— Я знала, что ты умен и поймешь мои знаки. Но я не ведала, что ты обладаешь искусством магии и сможешь прийти сюда.
Цуй рассказал девушке о замысле Мелека и о том, как раб доставил его сюда.
— Где он? —спросила девушка.
— За занавесом.
Девушка позвала раба, поднесла ему вина в золотом бокале. Обращаясь к юноше, она сказала:
— Наша семья была богата и жила у северных границ. Мой повелитель, военачальник, взял меня в наложницы. Не смогла себя убить и вот влачу позорную жизнь. На лице пудра, румяна, а в сердце всегда печаль. У меня нефритовая посуда, благовония — в золотых курильницах, я ношу одежды из узорчатых шелков. В моей комнате расшитые покрывала, перламутр и драгоценности. Но не нужны мне все эти вещи, я чувствую себя как в тюрьме. Раз твой слуга обладает сверхъестественной силой, то почему бы вам не вызволить меня из этой тюрьмы? Только бы стать снова свободной, тогда можно и умереть без сожаления. Хочу быть твоей рабыней и почту за честь служить тебе. Что ты ответишь на это?
Цуй изменился в лице, но не проронил ни слова. За него ответил Мелек:
— Если ты, девушка, действительно этого хочешь, то осуществить побег нетрудно.
Девушка возликовала.
Мелек сказал, что сначала надо перенести ее вещи, и сделал это в три приема. Потом заметил:
— Скоро рассвет.
Раб посадил на спину юношу и девушку и перелетел с ними через десять стен (думаю, все же - одну за другой. - germiones_muzh.). Стража министра ничего не слышала. Наконец они возвратились в дом юноши и спрятали девушку.
На следующее утро министр очень перепугался, когда слуга доложил, что девушка исчезла, а пес мертв.
— Мой дом всегда зорко охранялся, и замки были надежные, — дивился министр, — а сейчас будто кто-то спустился сверху и не оставил следов! Здесь что-то неладно! Ни слова об этом, чтобы не накликать беду.
Два года девушка скрывалась в доме Цуя, но однажды весенним днем, когда она отправилась в маленькой коляске на прогулку к излучине реки, один из слуг министра увидел и узнал ее. Вернувшись, он рассказал об этом министру. Тот был крайне удивлен, позвал Цуя. Юноша не посмел скрыть правду и все выложил министру, не умолчав о том, какую роль в этой истории играл раб Мелек.
— Велика провинность девушки, — сказал министр, — но она уже давно служит тебе, и теперь поздно вершить суд. Но я обязан обезопасить людей от этого волшебника.
Он приказал пятидесяти хорошо вооруженным стражникам окружить дом Цуя и схватить раба. Мелек с кинжалом в руке перелетел через высокую стену так легко, словно у него были крылья. Он стал похож на коршуна; стрелы, не достигнув цели, дождем падали на землю. Через мгновение Мелек исчез.
Великий страх овладел семьей Цуя, министр тоже раскаивался в содеянном. Каждую ночь в течение многих лет его охраняли слуги, вооруженные мечами и трезубцами.
Десять лет спустя один из слуг Цуя видел Мелека, продававшего лекарства на рынке в Лояне. Раб ничуть не изменился.

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1928). - XIX серия

мы стояли за невысоким кустом с огненно-красными ягодами и смотрели вниз на раскорчёванный участок Кёппельсблеека. Погода переменилась, ибо мы не увидели и следа от клубов тумана, сопровождавших нас от самых мраморных утёсов. Предметы выступали совершенно отчётливо, как в центре урагана, в спокойном и неподвижном воздухе. Птичьи голоса теперь тоже смолкли, и только время от времени на опушке тёмного леса вскрикивала, как свойственно этой братии, кукушка. То вблизи, то издали мы слышали её насмешливый и вопрошающий смех, выводящий ку-ку, ку-ку, и потом, торжествуя, заливающийся так, что у нас мурашки пробегали по телу.
Раскорчёванный участок был покрыт увядшей травой, которая только на заднем плане уступала место серой волчанке, какую встречаешь на мусорных свалках. На фоне этой высохшей растительности странно свежо выделялись два высоких куста, которые на первый взгляд мы приняли за лавр, однако листья в жёлтую крапинку были похожи на виденные в мясных лавках. Они росли по обе стороны старого сарая, с воротами нараспашку стоявшего на раскорчёванном участке. Свет, который его освещал, был, правда, не солнечным, а ярким и без тени, он очень резко подчёркивал выкрашенную в белую краску постройку. Каменные стены были разделены чёрными балками фахверка, стоявшими на трёх основаниях, а над ними остро поднималась серая крыша из кровельной драни. К ним были прислонены также жерди и крюки.
Над тёмными воротами на поле фронтона был укреплён череп, в бледном свете скаливший зубы и, казалось, с ухмылкой приглашавший войти. Как цепочка заканчивается драгоценностью, так им завершался узкий фриз фронтона, как будто образованного из коричневых пауков. Но мы тотчас же догадались, что он был сделан из кистей человеческих рук, прикреплённых к стене. Мы видели это так отчётливо, что различили маленький деревянный гвоздь, вбитый в ладонь каждой.
На деревьях, обрамлявших выкорчеванный участок, тоже белели мёртвые головы, некоторые — в глазницах их уже вырос мох — словно с мрачной улыбкой взирали на нас. Стояла мёртвая тишина, за исключением безумного танца, с каким кукушка скакала вокруг места для отбеливания черепов. Я услышал, как брат Ото, словно в полусне, прошептал:
«Да, это — Кёппельсблеек».
Внутренняя часть сарая лежала почти в темноте, и мы разглядели только у самого входа скамью живодёра с растянутой на ней кожей. В мрачной глубине за нею мерцали ещё бледные, пористые массы. Мы видели, как в сарай к ним точно в улей летели рои голубовато-серых и золотистых мух. Потом на площадку упала тень крупной птицы. Её отбрасывал коршун, который с пилообразными крыльями обрушился на поле волчанок. Только увидев его по красную шею медленно клюющим из рыхлой земли, мы поняли, что там мотыгой орудовал какой-то человечек, и что птица сопровождала его работу, как ворон следует за плугом.
Вот человечек положил мотыгу и, насвистывая песенку, зашагал к сараю. На нём была серая куртка, и мы видели, как он потирал руки, словно после праведного труда. Войдя в сарай, он принялся стучать и скрести на живодёрской лавке, продолжая при этом с лемурной весёлостью насвистывать свою песню. Потом мы услышали, как, точно аккомпанируя ему, ветер прошёлся по ельнику, так что бледные черепа на деревьях хором загромыхали. В его порывы примешивались позвякивание качающихся крюков и постукивание сухих рук на стене сарая. Звук был деревянным и костяным, как в театре марионеток в царстве смерти. Одновременно с ветром принесло стойкий, тяжёлый и сладковатый запах разложения, заставивший нас содрогнуться до мозга костей. Мы почувствовали, как мелодия жизни внутри нас зазвучала самой мрачной, самой низкой струной.
Позднее мы не могли сказать, как долго рассматривали это видение — вероятно, не дольше мгновения. Потом, словно очнувшись, мы взяли себя в руки и бросились обратно в высокоствольный лес Филлерхорна под издевательский крик кукушки. Отныне мы знали дьявольскую кухню, из которой над Лагуной тянулись туманы, — поскольку мы не хотели отступать, старик показал нам её немного отчётливее. Это и есть те подвалы, над которыми возвышаются гордые замки тирании, а ещё выше видно, как клубятся благоухания их праздников: смрадные логовища ужасного сорта, в них навечно отвергнутый сброд жутко наслаждается поруганием человеческого достоинства и человеческой свободы. Тогда замолкают музы и истина начинает мерцать как затухающий светильник на злом ветру. Тут видишь, как слабые отступают, едва лишь забурлят первые туманы, даже военная каста начинает робеть, когда видит лезущую на бастионы из низин шайку страшилищ. Так получается, что военная храбрость на этом свете стоит во втором эшелоне; и только высшие, которые живут с нами, проникают в самую обитель ужаса. Ибо они знают, что все эти картины живут лишь в нашем сердце, и, словно сквозь представленные отражения, проходят сквозь них в гордые врата победы. Тогда они просто великолепно возносятся страшилищами в своей реальности.
Однако нас пляска смерти на Кёппельсблееке испугала до глубины души, и мы, дрожа, стояли в глубине леса и прислушивались к крику кукушки. Но тут нас начал охватывать стыд, и брат Ото предложил сейчас же ещё раз возвратиться к раскорчёванному участку, потому что Красная лесная птичка осталась невнесённой в книгу находок. Мы имели обыкновение прямо на месте вести дневник обо всех находках растений, поскольку знали, что в памяти у нас многое стирается. Таким образом, мы, пожалуй, могли бы сказать, что наша «Florula Marinae» возникала в поле.
Мы, стало быть, не обращая внимания на крик кукушки, снова пробрались на невысокий холм и отыскали в листве растеньице. Ещё раз хорошо разглядев его, брат Ото вынул шпателем корневище. Потом мы циркулем обмерили траву во всех её частях и с датой внесли в нашу книжицу также подробности местонахождения.
Странно, что когда мы, люди, действуя в рамках назначенного нам призвания, занимаем пост, — нас тогда охватывает сильное чувство неуязвимости. Мы переживали это уже на поле брани, где воин, когда близость смерти грозит изнурить его, охотно посвящает себя обязанностям, предписанным его положением. Аналогичным образом и наука очень часто нас укрепляла. Во взоре, который обращается к вещам ради их познания и без низкого ослепления, заключена великая сила. Он особенным образом питается созиданием, и только в этом заключена власть науки. Так мы чувствовали, как даже слабый цветочек своей формой и внешним видом, которые неувядаемы, даёт нам твёрдость сопротивляться дыханию разложения.
Когда мы потом шагали среди высоких деревьев к лесной опушке, выглянуло солнце, каким иногда ещё видишь его незадолго до заката в туманные дни. В ажурных кронах гигантских деревьев вилось золотое сияние, и золотым был блеск мха, на который ступала наша нога. Крики кукушки сейчас давно смолкли, но в самых высоких, суховершинных ветках были незримо вскормлены соловьи, превосходные певцы, чьи голоса задушевно пронизывали прохладную влажную листву. Потом с зелёным мерцанием, как из гротов, поднялся вечер. От усиков жимолости, свисающих сверху, заструился сильный аромат, и пёстрые бражники с жужжанием поднялись до её жёлтых, похожих на рупор, цветов. Мы видели, как они, слегка подрагивая и потерявшись в мечте сладострастия, висят перед губами вытянутых вверх чашечек, потом они, вибрируя, запускали в сладкое дно тонкий и слегка изогнутый хоботок.
Когда мы покидали Филлерхорн у трёх тополей, бледный серп луны начал уже окрашиваться в золото, а на небосводе выступили звёзды. В камышовых зарослях мы столкнулись со старым Беловаром, который со своими слугами и егерями пошёл по нашим следам. Старик рассмеялся, когда потом за чаркой шафранового вина мы показали ему красный цветок, добытый нами в Кёппельсблееке; но мы молчали и, прощаясь, попросили его быть начеку на своём прекрасном и невредимом хуторе.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)