June 17th, 2021

ВЛАДИМИР ФЛЁРОВ

ЗАГУБЛЕННЫЙ ХУТОР

этот рассказ я услышал в Минске незадолго до освобождения его советскими войсками весной 1944 г. Город утопал в грязи, шел мокрый снег, редкие прохожие спешили домой до наступления комендантского часа. Возле дома, в котором я жил, два брата, вечно пьяные, держали довольно уютную закусочную, куда я и направился с целью поужинать и, главное, посидеть в теплом помещении перед тем как ложиться спать в нетопленной комнате. Почти все столики были заняты, братья-хозяева шныряли между ними с тарелками и стаканами, туман табачного дыма, смешанного с алкогольными парами, висел над шумными гостями.
Не успел я попривыкнуть к обстановке, как ко мне подсел мужчина неопределенного возраста – с черной повязкой на левом глазу, в порванном кожушке и стоптанных грязных сапогах.
– Иван, – представился он, и мы заказали что-то вроде ужина и по стакану самогона. В Белоруссии тогда пили самогон только стаканами: он был немного слабее водки, часто сильно вонял сивухой, но от него на другой день не болела голова.
Выпив, мы разговорились. Иван приехал из маленького села в районе Пинска на заработки. Он – гармонист, хочет играть в каком-нибудь ресторане, даже у немцев, гармошку оставил у друга. Я не стал дальше расспрашивать. Может, он партизанский разведчик или просто спекулянт, каких тогда было немало в Минске, но все же полюбопытствовал, где он потерял глаз.
– Долгая история, – отмахнулся Иван, – да ты и не поверишь.
– Почему ж не поверю? Идет война... Да и до нее всякое бывало...
– Конечно, бывало, – согласился он, – а в нечистую силу веришь?
Надо сказать, я всегда интересовался таинственными и необъяснимыми явлениями и теперь почувствовал, что услышу интересную историю. Нужно было только не спугнуть собеседника.
– В какие-то силы верю, но чтобы они выбивали глаз?.. Уж это ты должен рассказать!
– А еще пару стаканчиков закажешь? Твоя выпивка – мой рассказ!
– Идет! Только не очень-то ври!
– Ну так вот, слушай. Наше село стоит на речке Ясельде, севернее Пинска. Кругом дремучие леса, болота. Всякой живности в лесах, да рыбы в речке хоть отбавляй... У вас тогда была коллективизация, чистки, а у нас тишь да гладь, да Божья благодать. Пока вы нас не "освободили".
Вот только скука... Хотя я и не очень-то скучал. Сам знаешь, гармонист – первый парень на деревне. Хлопцы угощают, девчата так на шею и вешаются. Да к горилке я здорово пристрастился. Батька давно умер, а мать поворчит-поворчит, а там и опохмелиться приготовит...
Однажды я проспал почти целый день, мать ушла к соседям. Проснувшись, выхожу на околицу и раздумываю, куда бы податься. Уже стемнело, люди вернулись с поля, скот загнали в хлева, тишина... Вдруг ко мне подходит мужик незнакомый. Весь зарос черной бородой, да и лицо какое-то темное – то ли смуглое, то ли грязное, лишь глаза белками сверкают.
– Собирайся, Иван, сыграешь на свадьбе! Обижен не будешь!
– Где свадьба? Куда ехать?
– На хутор! Садись! Еще раз говорю: не пожалеешь!
Тут только я заметил совсем рядом телегу, запряженную большой черной лошадью. Пришлось сесть на козлы, черный мужик щелкнул кнутом, дернул вожжи, и лошадь потрусила в направлении леса. Вначале мы ехали по какой-то, видимо, давно не езженной дороге, давя мелкие деревца и папоротники. Лес по бокам становился все гуще, потом деревья поредели, появился узкий серп стареющего месяца. В его свете поблескивали лужицы, дорога давно исчезла, мы ехали по мхам и кустарникам. Наконец, под копытами лошади заплескалась вода.
– Да ты что – сказился? В болото же прешь! – закричал я.
– Не бойся, дорогу знаю! Мы уже близко! – рыкнул возница, и действительно, за небольшой березовой рощицей появилась группа крестьянских хат. Мужик завел меня в одну из них, и я увидел свадебную компанию. Огромный стол занимал почти всю комнату. Во главе его сидели жених с невестой, кругом уже изрядно выпившие гости.
"А попа-то нет, – подумал я, – у нас, в православных деревнях, священник всегда был главным гостем на свадьбе". Но мне не дали оглядеться: почти насильно влили большущий стакан самогона, всунули гармошку и заставили играть. Мне наливали стакан за стаканом, и я играл и играл. Гости были незнакомы, лица ихкак-то туманны. Только невеста Нюрка была из нашего села. Но почему-то она выглядела печально.
Время от времени гости выходили в соседнюю комнату и быстро возвращались оттуда, причесывая мокрые волосы. И я решил освежить тяжелую от алкоголя голову. В маленькой комнатке действительно стояло ведро с водой. Я опустил туда руку и только успел намочить левую сторону лица, как ко мне подскочил знакомый возница, отдернул меня от ведра.
– Эта вода не для тебя! – рявкнул он, вывел меня во двор и подвел к стоящей кадке. – Вот здесь и мочи свою голову!
Немножко протрезвев, я вернулся к свадебной компании. Что-то странное произошло со мной – глаза будто прояснились. Комната показалась грязной, запущенной, икон на стене не было. А гости словно потемнели или посинели. Веселые возгласы и пение сменились угрюмым завыванием и всхлипыванием. Сама Нюрка остекленевшими глазами смотрела на веревочную петлю в ее руках. Я недоуменно обернулся к соседу и вдруг узнал в нем недавно умершего парня из соседнего села.
– Ты же умер, чего здесь делаешь? – невольно вырвалось у меня.
– А ты, дурень, напился и мелешь пустое! – недовольно ответил он и налил мне новый стакан.
Полупьяный, полуоцепеневший от страха, я уже не мог играть и сидел, уронив голову на стол.
– Пора домой, скоро светать начнет, – сказал мне черный мужик, который, видимо, был здесь хозяином. Он бесцеремонно вывел меня из-за стола, бросил на дно телеги, и мы снова углубились в лес. Спал ли я или был в забытьи, но пришел в себя только когда возница вытащил меня из телеги возле калитки нашего двора.
– Это тебе за труды, – и он сунул мне в карман толстую пачку ассигнаций.
– А где мы были? Как называется ваш хутор? – спросил я.
– А Загубленный хутор. Может, и ты когда-либо попадешь к нам! – был ответ. Собираясь с мыслями, я хотел спросить еще чтото, но ни мужика, ни телеги уже не было. Едва добравшись до кровати, я свалился, как подкошенный, и проспал до следующего вечера.
– Где это ты всю ночь шлялся и так набрался? – разбудила меня мать.
– На свадьбе.
– Какая ж свадьба? Нигде в окрестности свадеб не было!
– Нюрка вышла замуж, разве ты не знаешь?
– Нюрка удавилась сегодня ночью! – в ужасе воскликнула мать и начала креститься.
Я полез в карман куртки, где должны были лежать деньги. Но обнаружил лишь пачку сложенных один к другому кленовых листьев.
Сколько я потом ни расспрашивал о странном мужике и Загубленном хуторе, никто ничего не знал. Я уже стал приписывать этот случай алкогольному бреду, тем более, что после той ночи запил еще пуще. На сердце у меня был страх и необъяснимая тоска. Но постепенно все забылось.
Прошло несколько месяцев. В нашем селе праздновали свадьбу. Я никогда не был особенно религиозным, но в тот день пошел в нашу маленькую церквушку. Она была полна народа, так как невеста приехала, кажется, из самого Пинска. Я стоял в последнем ряду, сонный и равнодушный. И вдруг увидел того черного возницу, которого считал порождением моего бреда. Он ходил между молящимися. То толкнет какого-либо мужика, то ущипнет бабу. Но его никто как будто и не видел. Тем не менее люди начинали переругиваться между собой и отвлекаться от богослужения.
– Ты что тут делаешь? Чего будоражишь собравшихся, мешаешь им молиться? – крикнул я ему.
– А, так ты меня видишь? – прошипел он в ответ и взглянул на меня пристально и злобно. – Ну, теперь не будешь видеть! – Развернулся и хлобыстнул меня по левому глазу с такой силой, что я грохнулся на пол без сознания. Очнулся только в глазном отделении Пинской больницы. Но спасти мой глаз врачи не смогли; с тех пор и ношу эту черную повязку.
Хочешь верь, хочешь – нет. Но не желаю тебе попасть на Загубленный хутор и познакомиться с его хозяином! – сказал Иван и допил последний стакан самогона.

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИГОРЯ И ТОТТИ (сказка из советского детства). - III серия, заключительная

Тотти улыбнулся.
- Акул нет. А барракуды бывают, - ответил он равнодушно.
- Барракуды? А что это?
- Морская щука… Коварная рыба! Акулы нападают на глубоких местах, а эти подкрадываются к самому берегу.
- А людей хватают?
- Еще и как… Юммо! - позвал Тотти одного из мальчиков, барахтающихся в песке. - Покажи свою ногу.
Бойкий малыш Юммо с готовностью показал рубец на ноге.
- Видишь, как хватанула! - сказал Тотти.
Игорь поежился. Недоверчиво глянул на ласковую, манящую прохладой воду.
- Да ты не бойся! - подбодрил его Тотти. - Не надо только заплывать вон за те камни, - показал он.
Неподалеку от берега чернели плоские камни, поросшие водорослями. Их все время окатывали волны.
Водоросли шевелились, полоща мохнатые космы в воде.
Мальчики затеяли состязание. Они поочередно кидали острый рыбачий нож в корягу. За каждый удачный бросок выдавался приз - ракушка, подобранная тут же на горячем песке.
Лучше всех получалось у маленького бойкого Юммо. Брошенный им нож неизменно втыкался острием в корягу. Под шумные возгласы соперников Юммо собрал целую гору ракушек.
Потом с разбега проныривали волну, играли в догонялки и, выскакивая из воды, как ошпаренные, кричали: «Барр-ра-ку-да!»
Резвясь, Игорь не сразу различил в этих шаловливых криках призыв о помощи. Кричал Тотти. Его не было среди ребят. Незаметно он заплыл за камни, поросшие водорослями.
Мальчики растерялись, уж не на шутку испуганно повторяя: «Барракуда! Барракуда!»
Игорь вспомнил, как учил папа: «В беде не теряйся сам и выручай товарищей!»
Он посмотрел на корягу. В ней торчал большой рыбачий нож.
Что произошло дальше, Игорь помнит смутно. Зажав в руке нож, он в два счета доплыл до камней.
В это время из воды показалась и снова скрылась голова Тотти.
Игорь нырнул. В прозрачной воде он увидел, как Тотти из последних сил держался за водоросли, а большая рыба, сверкая свирепым огненным глазом, вцепилась в его плечо.
- Раз! Раз! Раз! - не мешкая ни секунды, нанес Игорь один за другим удары, ножом прямо по сверкающему глазу хищницы.
Вода вокруг вскипела пузырьками и окрасилась кровью. Барракуда трясла головой, била хвостом, сгибалась и разгибалась. Но она уже была не страшна.
Игорь выбрался на камни и вытащил на них обессилевшего Тотти. Он здорово наглотался соленой воды. Плечо кровоточило. Барракуда оставила след своих страшных зубов. На счастье, рана оказалась не очень серьезной.
А с берега уже плыли мальчики. Они кричали: «Барракуда! Барракуда!»
На волнах белело брюхо убитой Игорем хищницы. С ней долго повозились, прежде чем вытащили на берег.
Продев через жабры палку, трофей понесли в поселок. Два самых больших мальчика едва удерживали палку на плечах.
Хвост барракуды волочился по горячему песку.
Маленький и бойкий Юммо бежал впереди, торопливо оповещая всех встречных о происшествии. Он тут же присочинил, что это та самая барракуда, которая однажды схватила и его за ногу.
Игорю пришлось задержаться в бухте Трех пальм и выждать, пока подживет плечо Тотти. Все дети и взрослые с уважением относились к отважному капитану «Мечты». В знак дружбы мальчики подарили Игорю фигурку слона из красного дерева с бивнями из настоящей слоновой кости. Такие фигурки искусно вытачивают резчики Ганы.
А когда наступил час отхода «Мечты», жители поселка собрались на берегу, чтобы проводить Игоря и Тотти.
- Приезжай к нам еще, - приглашали мальчики, пожимая Игорю руку.
- И вы приезжайте к нам в Советский Союз, - отвечал Игорь.
А маленький и бойкий Юммо доверительно сообщил:
- Я приеду первым. Вот увидишь. Учиться на инженера. Ты меня встретишь?
- Обязательно встречу! - горячо пообещал Игорь.
И вот уже снова «Мечта» скользит в голубом просторе. Снова слышна задорная песенка друзей:
Ветер, товарищ мой!
Песню звонче запой!
Налегай на паруса плечом…
Нам крутая волна,.
Нам крутая волна
Нипочем!

Как только берег скрылся из виду и корабль вышел в открытый океан, над ним снова появились крылатые помощники Игоря - чайки. Отличные штурманы, они тотчас же заступили на вахту и повели корабль.
Игорю и Тотти оставалось только перекладывать штурвал вправо или влево - как показывали летящие впереди чайки.
А по бокам корабля, у самого его борта, плыли сказочной красоты рыбы. Игорь вскрикнул от восхищения, когда увидел их. Тела рыб отливали голубым, хвосты были желтыми. Но ярче всего выделялись отогнутые назад, острые, как крылья ласточек, плавники, горевшие синим-синим огнем.
- Это золотые макрели, - сказал Тотти. - Они любят сопровождать корабли и лодки.
- Вот одну такую штучку прихватить бы домой… Давай поймаем, а?
- Поймать-то можно. Только к чему? Когда их вытаскивают, они тускнеют и становятся совсем серыми.
- Тогда пусть лучше остаются такими, - решил Игорь.

К полудню над чистым краем неба впереди по курсу корабля поднялось едва заметное облачко. Оно быстро росло, меняло формы.
Тотти тревожно всматривался. Не раз выходивший с отцом в открытый океан на лов рыбы, он знал, что могло предвещать такое невинное с виду облачко.
- Давай-ка, Игорь, убирать паруса!
- А зачем?
- Надвигается тропический ураган - торнадо. Он проходит быстро, но может потрепать.
И действительно, едва мальчики успели убрать паруса и закрепить все как следует на палубе, навстречу подули порывы резкого и холодного ветра. Облачко разрослось в мрачную тяжелую тучу. Блеснула ослепительная молния, похожая на корневище дерева. За нею последовал такой раскат грома, какого еще никогда не слышал Игорь. Вокруг корабля заходили косматые седые волны. Стало неуютно и страшно. Ветер завывал в снастях, рвал их, будто испытывал прочность.
Оставив только кливер - косой передний парус, мальчики старались удержать корабль носом против волны. Это требовало больших усилий и не всегда удавалось. Утративший ход корабль разворачивало и кренило так, что одним бортом он уже начинал черпать воду.
Внезапно разразился ливень. И не просто ливень, даже самый большой, какой только можно представить, а сплошной водопад. Потоки воды были так плотны, что с кормы, где стояли Игорь и Тотти, носовая часть корабля была едва видна. По палубе дробно застучали и запрыгали крупные ледышки града.
Так же неожиданно, как и начался, ураган умчался дальше. Тяжелая туча, будто гигантский занавес стала отодвигаться в сторону, волоча по океану набухшие дождем складки. Из-за края этого занавеса выглянуло синее небо и такие же синие волны, увенчанные барашками.
А когда туча-занавес отодвинулась еще дальше, она открыла взору качающийся неподалеку белоснежный, залитый солнцем корабль.
- «Светлогорск»!- радостно крикнул Игорь. Он с первого взгляда узнал большой морозильный траулер, на котором папа уже несколько лет ходил капитаном. На траулере в свою очередь заметили «Мечту», развернулись и пошли на сближение. На палубу и мостик высыпали люди, одетые в белую тропическую одежду.
Игорь увидел, как из ходовой рубки на капитанский мостик вышел папа. Раздался приветственный гудок сирены «Светлогорска».
Корабли поравнялись.
- Куда держите путь? - спросил знакомый голос в мегафон - жестяной рупор для усиления звука.
Тут, нарушая всякий морской порядок и формальности, Игорь изо всей силы крикнул:
- Папа, это я - Игорь!
Через несколько минут мальчиков уже обнимали все, кто находился на борту «Светлогорска». А так как там было больше ста человек, то друзьям пришлось испытать еще один торнадо, но только более теплый и ласковый.
- Как же ты попал сюда? - удивился папа. - Смотри, какой молодец! А загорел-то, загорел-то как!
- Молодец не я, а Тотти, - легонько подтолкнул вперед своего друга Игорь. - Да ты его знаешь, папа. Вы снимались вместе. Помнишь фотографию?
- Припоминаю…
- Так вот, если бы не он, несдобровать бы мне…
- А если бы не он, - то мне…
И друзья рассказали, как. они выручали друг друга.
- Вот это и есть настоящая дружба! - весело заключил папа. И все согласились с ним.
После обеда и отдыха Игорь и Тотти увидели, как поднимали глубинный трал.
Он тянулся за кормой корабля, по дну океана, на стометровой глубине, этот огромный мешок из капроновых сетей, захватывая широко раскрытой горловиной все, что попадалось на пути.
Его выбрали наверх с помощью электрической лебедки, наматывающей толстые стальные канаты.
Как только трал с рыбой всплыл на поверхность, чайки подняли невообразимый шум. Они подхватывали вымытую из сетей мелкую рыбешку, отнимали ее друг у друга, громко стенали от досады, когда упущенная рыбка начинала тонуть, сверкая в светлой воде серебряной чешуей. Достать ее чайки не могли.
Но то, что было не под силу чайкам, легко делали сильные альбатросы. Сложив крылья, они камнем падали с большой высоты, пробивали острым клювом и тяжестью своего тела прозрачную толщу и с большой глубины доставали упущенную чайками рыбу.
По скользкому железному спуску - слипу, похожему на санную горку, трал вытащили на кормовую палубу.
Перетянутый вдоль и поперек канатами, он лежал широкий и грузный, туго набитый сверкающей сардиной.
- Тонн пятнадцать, пожалуй, - сказал папа, осматривая трал.
Чтобы не помять пойманную рыбу, ее вымывали из трала сильным напором воды. Рыба скатывалась в бункер - широкое отверстие, проделанное в палубе, и оттуда попадала на рыбофабрику.
Кроме сардины, в трале попадались другие породы рыб самых причудливых форм и расцветок: огромные раки лангусты, осьминоги, каракатицы, брызгающие чернильной жидкостью, морские звезды и ежи. Все это двигалось, сверкало чешуей и панцирями, переливалось на солнце.
Мальчики спустились вниз на рыбофабрику. Тут сортировали и складывали рыбу в противни и ставили их в этажерки-тележки. Потом открывалась тяжелая металлическая дверь морозильных камер, где температура понижается до 25 градусов, и туда вкатывались тележки с рыбой.
Морозильные камеры очень понравились Тотти.
- Русская зима! - сказал он, стоя на пороге открытой камеры.
- Смотри, простудишься! - предостерег Игорь своего друга.
Они познакомились с устройством всего корабля
А на другой день ребята приняли участие в празднике по случаю перехода экватора.
Мальчиков привели на кормовой мостик. Сказочный мир подводного царства открылся их взору. На развешанных всюду сетях блестели вырезанные из серебристой и золотой бумаги рыбки, морские звезды, медузы. А рядом, поражая своими необычными размерами, висели настоящие раки лангусты, каждый чуть не с Игоря, с усами длинными, как комнатная антенна для телевизора.
По обе стороны золочёного трона Нептуна построились в белой тропической одежде участники праздника.
Пришел папа в красивой парадной форме. Старший помощник отрапортовал ему, что личный состав «Светлогорска» построен по случаю перехода экватора.
Не успел он это проговорить, как раздались гудки сирены, сигналы громкого боя, которые включаются только в случае тревоги, выстрелы из ракетниц.
Откуда-то из-под кормы поднялись по трапу на палубу негры-великаны. Их тела были разрисованы Желтой и белой краской. Головы повязаны тюрбанами. На ногах и руках позвякивали браслеты. Идущий впереди бил в барабан.
Вот показался и сам Нептун. Опираясь на трезубец, он в сопровождении своей черной свиты направился величественной поступью к трону. Царь глубин морских был одет в мантию из сетей и водорослей. В седой бороде и буклях запутались мелкие рыбки, ракушки и чешуя. На голове сияла золотая корона.
Всего насмотрелся за свое необычное путешествие Игорь. Но чтобы живые люди появлялись прямо со дна океана, это было совсем неожиданно. И не будь поблизости папы и других земных людей, кто знает, как повел бы себя храбрый капитан «Мечты». Сейчас он, прижавшись к Тотти, удивленному не меньше своего друга, жадно смотрел, что произойдет дальше.
Нептун уселся на золочёный трон, важно погладил длинную бороду, стукнул о палубу трезубцем и спросил капитана:
- Кто вы, откуда и зачем пришли в мои южные владения?
- Мы - советские моряки. Пришли сюда из далекого Калининграда, чтобы открыть новые районы промысла.
- Добро! - ответил Нептун. - Советских моряков знаю. Храбрые и трудолюбивые люди. Да и страна ваша достойная. Пример для всех остальных. С радостью открываю вам путь через экватор. Плывите, куда пожелаете. Пользуйтесь моими несметными подводными сокровищами на благо советских людей. Только кто раньше не был в этих местах, должен принять соленую купель!
Тут негры-великаны начали хватать из рядов всех, кто стоял по обе стороны трона Нептуна, и бросать в большой чан с соленой водой прямо в одежде.
Все громко смеялись.
Потом Нептун снял корону, парик и бороду, и вдруг Игорь увидел, что это никакой не морской царь, а дядя Саша, первый помощник капитана.
Да и негры оказались не настоящими. Когда один из них упал в чан, вся вода стала черной от сажи и в побелевшем «негре» узнали одного из матросов.
Игорь и Тотти тоже были брошены в купель Нептуна. Они с удовольствием барахтались в чане.Уже несколько раз сменяли в нем воду, а мальчики и не собирались вылезать.
Но пришел корабельный кок в высоком белом кол паке и позвал: - Идите кушать!

Быстро и незаметно промелькнули дни, проведенные друзьями на борту «Светлогорска».
Ранним утром над «Светлогорском», когда еще палуба не просохла от ночной росы, вахтенный штурма! приказал вывесить три набранных вместе флага: верхний - четырехугольный белый, окаймленный синей полосой и с большим красным квадратом в центре, средний - белоснежный, с вырезом, образующим два тёмных острых конца, и нижний - треугольный с косыми желтыми и красными полосами.
В таком сочетании флаги составляли на международном сигнальном коде целую фразу:
«Счастливого плавания!»
Она была обращена к Игорю и Тотти, которые отправлялись домой. Игорь на «Мечте» - в Калининград, Тотти на своей океанской парусной лодке каноэ - в Гану, в бухту Трех пальм.
Нелегким было расставание друзей. С папой же Игорь простился, как подобает мужественному капитану.
Долго еще видели с мостика «Светлогорска» корабль Игоря и лодочку Тотти. Но постепенно они растворились вдали.

- Мама, что такое мечта? - спросил Игорь.
- Ну как тебе объяснить получше, сыночек, - ответила мама. - Это какое-нибудь хорошее желание, такое же светлое и радостное, как этот солнечный зайчик… Ты кем хочешь быть, когда вырастешь большой?
- Буду моряком, как папа!
- Вот это и есть мечта.
- И еще хочу встретиться с Тотти.
- С кем, с кем? - не поняла мама.
Игорь досадливо махнул рукой.
- А, ты все равно не знаешь!
Он и сам не был твердо уверен в том, существовал ли Тотти.
Может быть, и «Мечта» не была в открытом океане.
Но тогда откуда мог взяться слоник, выточенный из красного дерева, с бивнями из настоящей слоновой кости?
И мама, рассматривая слоника, пожимала плечами. Она не помнит, чтобы папа привозил такую игрушку… Значит, все было правдой?
Но сколько ни старался Игорь водить теперь игрушечный кораблик по затейливым узорам ковра, он никак не мог найти ту волшебную волну, которая подхватила однажды и вынесла «Мечту» на безбрежные голубые просторы.

НИКОЛАЙ ЗАПРИВОДИН

(no subject)

я вижу, что злостно перешел на цыклы и многосерийные вещи. Да, это неправильно. Вкакой-то мере даж на отъе... бись. Конечно, многобукв малокто читает. Поэтому буду рад, если напишете, кто всёже что читает из того:) А я поищу и что-нить поменьше:)

писатели большие - и писатели сильные

позволю себе еще литведческую штудию. - Небойтесь! Они у меня микро.
Известные наши прозаики неравны другдругу по масштабу. Начнем с больших: у них есть нетолько своя тема (тема это не "про что" - а "как" и "зачем"). У них есть еще и сверхидея или доктрина (что хуже, но тож сойдет). Большие писатели чему-то учат; они дошли дотого, что поняли, как надо и как ненадо. Небудем о грустном - тут каждый выбирает "своего" и его рецепт...
Поговорим о сильных писателях. Они, как правило, очвыразительны - и берут этим. Но мощной конструктивной программы неимеют. Скорее они пишут о спонтанном переживании неустройства мира. Реагируют на него. И в жызни эти сильные писатели восновном бунтари и протестанты, ненашедшие своего места и опоры... Мы любим их за то, что они бескомпромиссны, хоть и неуравновешены. (Что делать? Гармония привилегия великих). Сильные "неудачники" в русской литературе - это, скажем например, Соколов-Микитов. Куприн. Кто еще?..
- Ну, это я вас подначиваю:)

АДОЛЬФЫЧ (ВЛАДИМИР НЕСТЕРЕНКО. современный украинский писатель, с большим жизненным опытом)

ПРАВИЛЬНЫЙ ПОДХОД

не люблю всякие бычьи мелодии, да и мобилки тогда еще не программировались. Так что мой телефон звонил просто и жестоко, на самой большой громкости, я глуховат, артиллерист.
Любой звонок в час ночи тогда означал какую-то хуйню, приключения, от которых уже кумарило.
Звонил товарищ, мелкий фабрикант, я служил у него менеджером по связям с общественностью, она тогда была очень активна.
– Привет, можешь приехать? – нервный голосок, скороговорочка.
– Могу. Что-то случилось?
– Не по телефону.
Во-во, это самая что ни на есть хуйня, когда не по телефону…
А дело было так.
Товарищ, со своим приятелем, Сашей, вышли из офиса за сигаретами. Это было время ларьков, девяносто пятый, фонари почти не горели на улицах, и жизнь освещали ларьки.
Ошибкой было обнажение полтинника (- очевидно, баксов. – germiones_muzh.). Компания молодых людей, человека четыре, тусовалась у стойбища ларьков, очага культуры на этой забытой Богом улице. (- в Киеве. – germiones_muzh.)
Главный урел, его называли Слива, не знаю, погоняло это или фамилия, подошел к мирным покупателям и поинтересовался, что означают длинные волосы и серьги в ушах. И предложил отойти за ларьки, во тьму, поспорить, стоит ли на их улице и так далее.
Фабрикантов его предложение не сильно заинтересовало. Диспуты эти они знали еще со времен хиппи, и спорили не раз, с переменным успехом.
Они стали отступать в сторону офиса, а Слива с компанией стал преследовать.
В критический момент, никто еще не знал, что он критический, главшпан достал из-за пояса огнестрельный предмет, скорее всего, самопал, и рявкнул, как герой Котовский: «Ключи от машины сюда!»
У фабрикантов был убитый «фольксваген», второй «гольф», который вызывающе красно стоял у входа в офис.
Дальше все было как в кино. Саша, друг фабриканта, открыл машину, достал пневматический пистолет из-под сиденья, выстрелил – и выбил Сливе глаз.
Он служил в спецназе, в Афгане, а после войны отпустил длинные волосы и продел в ухо серьгу.
На меткость стрельбы не повлияло.
Дальше приехали мусора, свидетели, составлялись протоколы.
Не помню, когда я в последний раз так смеялся.
Отсмеявшись и приколотив еще, я начал выяснять, что от меня требуется, пока при памяти. (- колотить здесь, полагаю, - забивать «штакет» анашой. – germiones_muzh.)
Оказалось, мусора, увидев офис, компы и «фольксваген», решили подоить двух коров. По крайней мере, намекнули, что нельзя выбивать хорошим людям глаза.
Идея была в том, чтобы я донес до Сливы смысл поговорки: «Кто старое помянет…»
Трава была хорошей, я сразу сообразил, что делать.
На следующий день я с приятелем поехал в больничку, где лежал Слива, проведать раненого. До этого заехали на рынок, за инвентарем.
Лифт не работал, и мы поднимались пешочком, на седьмой этаж, в глазное отделение.
От этого наше отношение к Сливе лучше не стало.
Когда мы подошли к будке медсестры, чтобы выяснить, где именно его, барана, искать, тусовавшие по коридору слепые стали расходиться по палатам. Наверно, их насторожил наш диалог, в котором часто повторялись слова «…хуйло, сука, смотри, бля, куда забрался, ебучка одноглазая, не хватало еще, чтобы каждый пидарас…».
На перехват нам бросилась какая-то женщина, мне по пояс, с плоским, как блин, ебальником. Одета она была в коричневое кожаное пальто с воротником из чернобурки.
– Я вас не пущу до моего сына!
– Мамочка, да вы что, мы же поговорить, у нас хорошие новости.
– Не пущу, шо вам надо, не надо вам с ним говорить!
Через пару минут уговоров она согласилась пустить одного из нас.
Хуй его знает, чем она руководствовалась.
В палате я обнаружил Сливу. Такой себе штришок, боевой поросенок, мясо с салом. Стильный пацан, синие шерстяные рейтузы в обтяжку, клетчатая рубашка, под ней тельняшка, на руке корявая портачка (- наколка. Хорошую так неназовут. Хотя и хорошая нагод нужна? – germiones_muzh.) и «командирские» часы.
Беседовали мы не долго, он говорил, говорил, что у него нет глаза, как он будет работать, нужна компенсация, я кивал, кивал.
Потом он согласился с моими доводами.
Мы попрощались, и я оставил его выздоравливать.
Помахав ручкой мамаше, мы похуярили по лестнице, ну, вниз – это не вверх.
Шило, которое я показал Сливе, я выбросил из окна машины, на хуя оно мне нужно, я вообще-то не хозяин, у меня и дома нет.

МАРИНА МОСКВИНА

НАШ МОКРЫЙ ИВАН

я вернулся из школы, смотрю: мама сидит грустная около наряженной елки. И говорит:
- Все, Андрюха. Мы теперь одни. Папа меня разлюбил. Он сегодня утром в девять сорок пять полюбил другую женщину.
- Как так? - Я своим ушам не поверил. - Какую другую женщину?!!
- Нашего зубного врача Каракозову, - печально сказала мама. - Когда ему Каракозова зуб вырывала, наш папа Миша почувствовал, что это женщина его мечты.
Вот так раз! Завтра Новый год, день подарков, превращений и чудес, а мой папа отчебучил.
Я боялся взглянуть на мокрого ивана. Это наш цветок - комнатное растение. Он без папы не может и дня. Как папа исчезает из поля зрения - в отпуск или командировку - наш мокрый иван... сбрасывает листья. Стоит с голым прозрачным стволом, пока папа не вернется, - хоть поливай его, хоть удобряй! Не мокрый иван, а голый вася.
Иван был мрачнее тучи.
- Уложил в новый чемодан новые вещи, - рассказывала мама, - и говорит: "Не грусти, я с тобой! Одни и те же облака проплывают над нами. Я буду глядеть в окно и думать: "Это же самое облако плывет сейчас над моей Люсей!"
Насчет облаков папа угодил в точку, ведь зубодерша Каракозова жила в соседнем доме, напротив поликлиники. И я, конечно, сразу отправился к нему.
Как можно разлюбить? Кого? Маму??? Бабушку?! Дедушку Сашу?!! Да это все равно что я скажу своему псу (у меня такса Кит): "Я разлюбил тебя и полюбил другого - бультерьера!" Кит уж на что умник - даже не поймет, о чем я говорю!
Я позвонил. Открыл мой папа Миша.
- Андрюха! - он обнял меня. - Сынок! Не забыл отца-то?!
И я тоже его обнял. Я был рад, что его чувства ко мне не ослабели!
Тут вышла Каракозова в наушниках. У нее такие синии лохматые наушники. Она в них уши греет. В квартире у нее невероятный холод. Сидят здесь с папой, как полярники. Папа весь сине-зеленый.
- Мой отпрыск, - с гордостью сказал он ей, - Андрюха!
- Молоток парень!
Папа:
- Может, будем обедать?
А Каракозова:
- Надо мыть руки перед едой!
Пока мы с папой мыли руки, он мне и говорит:
- Врач Каракозова Надя - веселый, культурный человек. У нее широкий круг интересов. Она шашистка, играет в пинг-понг. Была в шестнадцати туристических походах, пять из них - лодочные!
- Вот здорово! - говорю.
Я сразу вспомнил, как мама однажды сказала: "Андрюха вырастет и от нас уйдет".
А папа ответил: "Давай договоримся: если кто-нибудь из нас от нас уйдет, пусть возьмет нас с собой".
Тут Каракозова внесла запеченную курицу в позе египетского писца: выпуклый белый живот, полная спина и крылышки сложил на груди.
Она не пожмотничала - положила нам с папой каждому крыло, ногу и соленый огурец.
- Огурцы, - важно сказал папа, - Надя солит сама в соке красной смородины!
- Немаловажен укроп, - говорит Каракозова. - Только укроп нужно брать в стадии цветения.
Видно было, что она по уши втрескалась в нашего папу. И правильно сделала! В кого ж тут влюбляться из пациентов, кроме него? Вот он какой у нас, как наворачивает курицу! В жизни не подумал бы, что этому человеку сегодня вырвали зуб!
- Надя - прекрасный специалист, - с нежностью сказал папа.
- А я вообще люблю вырывать зубы. - Каракозова улыбнулась. - Вайнштейн не любит. Так я и вырываю за себя и за него.
Папа переглянулся со мной: дескать, видишь, какая славная! Я сделал ему ответный знак.
Папа был в ударе. Усы торчат. Взор горит. И много ошарашивающего рассказал он о себе.
Рассказ у него шел в три ручья. Первый - за что папа ни возьмется, выходит у него гораздо лучше всех. Премии и первые места на папу валятся - не отобьешься! И у него есть все данные считать себя человеком особенным, а не каким-нибудь замухрышкой. Второй - что в семье, где он раньше жил (это в нашей с мамой!), его считают ангелом.
- Скажи, Андрюха, я добрый? - говорил папа. - Я неприхотливый в еде! Я однолюб! И два моих принципа в жизни - не унывать и не падать духом!
Третий ручей был о том, какую папа Миша играет огромную роль в деле пылесошения и заклейки окон. И чтоб не быть голословным, он вмиг заклеил Каракозовой щели в окнах, откуда вовсю дули ветры с Ледовитого океана. А также, хотя Каракозова сопротивлялась, пропылесосил ей диван-кровать.
- Может, у вас есть клопы? Или тараканы? - спросил я у Каркозовой. - Папа всех здорово морит.
- Миша - это человек с большой буквы! - ответила она с нескрываемой радостью.
Я стал собираться. Папа вышел в переднюю меня проводить. Он спросил, завязав мне на шапке-ушанке шнурки:
- А как вы без меня, сынок? Кит в живых? Вы смотрите, чтоб вас не ограбили. Сейчас очень повысился процент грабежей.
Сам должен понимать, какой сторож Кит! Кит умирает от любви к незнакомым людям. Если к нам вдруг заявятся грабители, он их встретит с такой дикой радостью, что этих бандитов до гробовой доски будет мучать совесть.
- А как мокрый иван? - спросил папа.
- Не знаю, - говорю. - Пока листья на месте. Но вид пришибленный.
Что-то оборвалось у папы в груди, когда он вспомнил про ивана.
- Я просто чудовище, - сказал он. - Надя! Дома мокрый иван! Вот его фотография. Здесь он маленький. Мы взяли его совсем отростком... За столетник-то я спокоен - он в жизни не пропадет. А иван без меня отбросит листья. Надя! - Папа уже надевал пальто. - Пойми меня и прости!..
- Я понимаю тебя, - сказала Каракозова. - Я понимаю тебя, Миша. Ты не из тех, кто бросает свои комнатные растения.
- Я с тобой! - вскричал папа. - Одни облака проплывают над нами. Я буду смотреть и думать: "Это же самое облако проплывает над моей Надей".
- Да вы приходите к нам праздновать Новый год! - сказал я.
- Спасибо, - ответила Каракозова.
- Но моя Люся,- предупредил папа, - не может печь пироги. Она может только яйцо варить.
- Ничего, я приду со своими пирогами, - тихо сказала Каракозова.
И мы отправились домой с папой и с чемоданом.
А мама, и Кит, и мокрый иван, и даже столетник чуть листья не отбросили от радости, когда увидели нас в окно.

портрет Струйской (1872) - и Фёдор Рокотов в тумане

- это самзнаменитый портрет работы Фёдора Рокотова. Самая наверное загадошная женщина в русской жывописи. - Ну, та самая, про кого Заболоцкий через 180 лет: "Ее глаза как два тумана - Ее глаза как два обмана - Ее прекрасные глаза"...
И всамделе. Образ Александры Струйской невыразимо притягателен и таинственно непонятен. Рокотов, который написал сотни портретов, которого Бенуа обвиняет в спокойной фотографической точности - здесь до предела неспокоен. Лицо Струйской словно строится-роИтся у нас на глазах из одних неразрешимых противоречий - из света который художник собирает в одних местах, и тьмы, которую сгущает в других. Ее рот по-детски нежен; нос фигурно насмешлив; угольный взор задумчиво беспощаден. Ей всего 18 лет, и она толькочто вышла замуж (мужа ее Рокотов написал тож, но это явное не то). "Чертовски хитра" - записал о ней Фёдор, работавший над портретом месяц. Ему уже 36 - но он бывший крепостной (возможно, незаконный, байстрюк князя Петра Иваныча Репнина), выслуживший себе дворянство. Однако не знатное имя! Привыкший к унижениям. - А она Светская Женщина в полном смысле слова. Чертовски хитра - он всё ей дал понять, но сам так ничего и непонял...
Или ничего и небыло?

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1938). - XVIII серия

между тем во время любого из этих походов мы не выпускали из виду цветы. Они давали нам направление, как компас указывает дорогу по неизвестным морям. Так было и в тот день, когда мы проникли во внутреннюю часть Филлерхорна, который позднее вспоминался нам только с ужасом.
Утром, увидев клубящиеся из лесов до самых мраморных утёсов туманы, мы решили разыскать Красную лесную птичку и, после того как Лампуза приготовила нам завтрак, отправились в путь. Красная лесная птичка — это цветок, который отдельно вырастает в лесах и чащобах, и носит название Rubra (- просто: Красная по латыне. – germiones_muzh.), данное ему Линнеем, в отличие от двух бледных разновидностей, только он цветёт реже их. Поскольку это растение любит такие места, на которых чащи редеют, брат Ото предположил, что искать его следует, вероятно, лучше всего у Кёппельсблеека (- этот топоним, как отмечает автор в другой книге, «обозначает место, на котором заплечных дел мастер оставлял отбеливаться головы» и принадлежит к территориям Живодёра. – germiones_muzh.). Так пастухи называли старую сплошную лесосеку, которая должна была находиться в том районе, где опушка леса впадает в серп Филлерхорна, и которая пользовалась дурной славой.
В полдень мы были у старого Беловара, но, поскольку чувствовали необходимость набраться побольше духовной силы, не стали ничего есть (- ! – germiones_muzh.). Мы облачились в серебристо-серые накидки, и, когда добровольно позволили доброй матушке нас ощупать, старик спокойно отпустил нас.
Сразу за границей его владений начался сплошной дрейф тумана, стирающего все формы и вскоре заставившего нас совершенно сбиться с дороги. Мы по кругу блуждали в болоте и вересковой пустоши, иногда останавливаясь среди групп старых вязов или у мутных трясин, на которых росли высокие ситники.
Глухая местность в этот день казалась более оживлённой, поскольку мы слышали крики в тумане, полагая, что узнаём фигуры, которые невдалеке скользили мимо в мареве, не замечая нас.
В этой суете мы определённо сбились бы с дороги на Филлерхорн, не ориентируйся мы по росянке. Мы знали, что эта травка заселяет влажный пояс, охватывающий лес, и следовали за узором её ярко-зелёных и красных волосистых листочков, как по кромке ковра. Таким образом мы достигли трёх высоких тополей, которые в ясную погоду обычно, как острия копий, издалека обозначают вершину Филлерхорна. От этой точки мы ощупью продвинулись по лезвию серпа до опушки леса и там проникли в широкий простор Филлерхорна.
Пробившись через густую кромку тёрна и кизила, мы вступили в высокоствольный лес, в зарослях которого никогда не раздавался удар топора. Древние стволы, являвшиеся гордостью Старшего лесничего, высились во влажном блеске, точно колонны, капители которых скрывает дымка. Мы шагали под ними как просторным вестибюлем, и, подобно волшебному творению на некой сцене, к нам из невидимого свисали усики плюща и цветки клематиса. Почва была покрыта толстым слоем древесной трухи и гнилых сучьев, на коре которых поселились грибы, жгуче-красные пецицы, так что нас постепенно охватывало ощущение ныряльщиков, пробирающихся по коралловым садам. Там, где один из этих гигантских стволов упал от старости или был повержен молнией, мы выходили на маленькие поляны, где густыми пучками стояла жёлтая наперстянка. На гнилостной почве буйно разрослись также кустики бешеной вишни, на веточках которой, как погребальные колокола, качались коричнево-фиолетовые чашечки цветов.
Воздух был спокойным и давящим, но мы вспугивали разнообразных птиц. Мы слышали тонкое щебетание вьюрка, с которым он прыгал по лиственницам, а также предупреждающие крики, какими прерывает свою песенку испуганный дрозд. Хихикая, в полом стволе ольхи укрылась вертишейка, а в кронах дубов нас перепархивающим смехом сопровождали иволги. Мы также слышали вдали увлеченное воркование голубей и постукивание дятлов по мёртвой древесине.
Осторожно, и часто останавливаясь, мы взбирались по пологому холму, пока брат Ото, шедший чуть впереди, не крикнул мне, что раскорчеванный участок-де уже совсем близко. В это мгновение я увидел мерцающую в сумерках Красную лесную птичку, которую мы и искали, и радостно поспешил к ней. Цветочек делал честь своему названию, ибо действительно походил на маленькую птичку, скрытно свившую гнездо в медно-коричневой листве бука. Я увидел узкие листочки и пурпурные цветы с бледным окончанием медовой губы, благодаря которой она и выделяется. Исследователя, поражённого зрелищем маленького растения или зверя, охватывает такое счастливое чувство, как будто природа щедро одарила его. При таких находках я имел обыкновение, прежде чем коснуться их, окликать брата Ото, чтобы он разделил со мной радость, но едва я успел поднять на него взгляд, как услышал жалобный вскрик, заставивший меня содрогнуться. Так после глубоких ранений, нанесённых нам, медленно вытекает из груди дыхание жизни. Я увидел, что он как зачарованный стоит почти на вершине холма, и когда я поспешил к нему, он поднял руку и направил мой взгляд. И тут я почувствовал, будто сердце моё сжали когти, ибо передо мной, распластавшись в полном своём бесстыдстве, лежало место расправы.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)