June 16th, 2021

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИГОРЯ И ТОТТИ (сказка из советского детства). - II серия из трех

«он не понимает меня», - догадался Игорь.
Черный мальчик о чем-то горячо и быстро заговорил, показывая рукой в сторону далекого берега и на себя.
Теперь уже смущенно улыбнулся Игорь. Он не понял ни одного слова.
Он протянул руку черному мальчику.
Две маленьких руки - белая и черная - слились в крепком рукопожатии.
И удивительное дело! После того как мальчики взялись за руки, они стали понимать друг друга.
- Тебя как зовут? - повторил вопрос Игорь.
- Тотти… А тебя?
- Меня - Игорь… Давай дружить. Я знаю тебя давно, по фотографии, которая есть у нас дома. Ты снимался рядом с моим папой. Да?
Тотти оживился.
- О, я знаю твоего папу. Он - капитан большого русского корабля «Светлогорск». Красивый корабль! С красным флагом… Когда он заходит в Такоради, все мальчишки бегут в порт смотреть.
- А сейчас не слыхал, где этот корабль?
- Нет… Где-нибудь тут, - неопределенно махнул рукой Тотти.
- Я должен его найти! - решительно заявил Игорь. - Ты поможешь?
- Конечно, - охотно согласился Тотти. - Но прежде побудь у меня в гостях, в Африке. Берег рядом. Я живу в небольшом рыбачьем поселке Трех пальм. Все мужчины нашего поселка - рыбаки. И мой папа тоже. На таких каноэ, - кивнул на свою лодку Тотти, - они выходят в открытый океан, далеко от берега. Пойманную рыбу возят продавать на рынок в Такоради… Я угощу тебя фруктами. Ты когда-нибудь ел свежие бананы, ананасы?
- Нет, - признался Игорь. (- бедняжка. Ну, мыто свами другое дело! - germiones_muizh.)
- А пил молоко кокосовых орехов, только что сорванных с дерева?
Оказалось, что и молока кокосовых орехов Игорь тоже не пил.
- Вот видишь… Ты все это должен обязательно попробовать, - настойчиво сказал Тотти. - Давай поскорее собираться!
Налегая грудью на рычаги, мальчики забегали вокруг якорного ворота - брашпиля. Выбрали якорь. Потом поставили паруса.
Нелегкая работа - ставить паруса! Особенно верхние. Мачты раскачиваются даже в тихую погоду. А чуть свежий ветерок, они начинают ходить, как маятник, - туда-сюда, туда-сюда… И кажется, что не мачты кренятся, а море встает стеной. Жутко, и дух захватывает, как на качелях.
Игорь завертел в руках штурвальное колесо. Корабль развернулся в том направлении, куда показывал Тотти.
Светились пронизанные солнцем паруса. На синем просторе океана белели струганные ветром гребешки. Тугой и теплый, он озорно шумел в снастях, перебирая смолистые тросы.
Тотти затянул песенку рыбаков своего поселка:
Ветер, товарищ мой!
Песню звонче запой!
Налегай на паруса плечом…
Нам крутая волна,
Нам крутая волна
Нипочем!
В жизни немало дорог,
Трудной борьбы и тревог,
Но мы счастье своё найдем…
Нам крутая волна,
Нам крутая волна
Нипочем!

Задорная песенка понравилась Игорю, и он во всю силу своего звонкого голоса подхватил:
…Нам крутая волна,
Нам крутая волна
Нипочем!

- Ой, Тотти! Смотри, что там? - показал за борт Игорь.
Рядом с кораблем в прозрачной толще воды всплывало что-то черное и большое, не то разбитая лодка, не то бревно. Возле него сновали две небольшие полосатые рыбки.
Но вот бревно изогнулось и одним сильным движением всплыло кверху. У него оказались хвост и плавники. Уродливая голова походила на кузнечную кувалду.
- Рыба-молот! Самая свирепая акула! - шепотом произнес Тотти. Он посмотрел на Игоря широко раскрытыми глазами.
- А почему полосатые рыбки плывут рядом, возле самой головы и не боятся?
- Акула не тронет их. Это ее поводыри. Они так и называются - «лоцманы». Помогая акулам своим хорошим чутьем и зрением разыскивать добычу, эти рыбки подбирают все, что оставят им зубастые прожоры.
Страшилище с уродливой головой-кувалдой и ее два полосатых спутника, не найдя никакой поживы, отстали.
А вот и вестник близкой суши! Над головами мальчиков закружился красивый, величиной с ласточку мотылек. Наверное, он попал сюда не по доброй воле, а был унесен ветром и теперь радовался неожиданному спасению. Усевшись на мостике в затишье, мотылек то складывал, то раскрывал черные бархатистые крылья с голубыми и желтыми пятнышками.
- Африка! - возвестил Тотти так радостно, как произносят: «А вот и мой дом!»
Игорь взглянул по направлению руки Тотти и увидел тоненькую полоску земли. Она сливалась с водой и небом. Но в бинокль берег виднелся отчетливо.
Спустя некоторое время можно было и простым глазом различить красноватые холмы, покрытые лесом. На песчаный берег накатывалась кипевшая пеной океанская волна.
А вот и бухта Трех пальм. Игорю сразу стало ясно, почему ее так называют.
По всему полукружью залива, в который впадала небольшая речушка, росли стройные пальмы. В их прохладной тени и расположился рыбачий поселок. Все пальмы стояли вместе, одной сплошной рощей.
Только три, как бы оторвавшись от остальных, выбежали на край длинной песчаной косы. Там, склонив друг к другу зеленые головы, они, казалось, о чем-то шептались.
- А вон то, рядом с поселком, старинная крепость-форт, - указал своему другу Тотти. - Ее построили в давние времена колонизаторы.
- Кто?
- Колонизаторы… Ну, такие разбойники, или еще хуже, - пояснил Тотти. - Разбойники грабят и убивают. Вот и эти… Мы попросим дедушку Ачимо рассказать. Ему больше ста лет, и он многое помнит. А крепость уже стала разваливаться… Мы обязательно сходим туда посмотреть.
По морским обычаям корабли всегда поднимают флаг той страны, к берегам которой подходят для стоянки.
Над «Мечтой» взвился красно-желто-зеленый с черной пятиконечной звездой посредине флаг свободного африканского государства Ганы - родины Тотти.
Мальчики убрали паруса, поставили корабль на якорь у входа в бухту, а сами на лодке Тотти отправились на берег.
Там уже собрались все, кто сегодня не ушел с рыбаками в океан и оставался в поселке.
Первыми подоспели мальчишки. Степенные девочки привели с собой малышей. За спинами женщин, как птенцы в гнездах, сидели ловко подвязанные куском материи малыши. Старики, чинившие деревянными иглицами-челноками раскинутые на горячем песке сети, бросили работу и присоединились к встречающим.
Пришел и дедушка Ачимо, которому, как утверждал Тотти, перевалило уже за сто лет. Окладистая борода на его совершенно черном безусом лице казалась хлопьями мыльной пены.
Одежда взрослых и детей пестрела самыми разнообразными рисунками. Поверх блуз и рубашек с короткими рукавами мужчины и женщины носили куски легких, ярких тканей, переброшенных через одно плечо. Мальчишки щеголяли в рубашках с изображенными на них цветами, птицами, зверями. Впрочем, большинство предпочитало оставаться только в коротких штанишках, на которых рядом с заплатами и штопкой зияли свежие дыры.
Едва только лодка с мальчиками пристала к берегу, как десятки черных ребячьих рук потянулись к Игорю. Каждому хотелось поближе увидеть и самому поприветствовать отважного маленького капитана из далекой северной страны - друга всех народов. Об этой сказочной стране, посылающей свои корабли даже к звездам, рассказал им старый Ачимо.
Игоря повели в поселок.
Окруженный шумной ватагой ребят, он шагал по земле, где все было необычно и ново для глаза.
Африка не из учебника географии и не из рассказов папы, а самая что ни на есть взаправдашняя раскрывала перед ним свои двери.
Он видел сочные краски незнакомых тропических растений, вдыхал воздух, крепко настоенный их ароматом, слышал голоса людей, птиц, звон цикад - кузнечиков, стрекочущих на деревьях. Цикад было такое множество, они так старались, будто затеяли большой концерт в честь Игоря.
Среди светло-серых стволов пальм краснели глинобитные хижины поселка. Они были круглы и накрыты островерхими соломенными крышами. Двери завешивались соломенными плетеными циновками. Окна не имели стекол. В двух новых домиках - бунгало - с плоскими крышами и решетчатыми ставнями помещались недавно открытая школа и магазин. Возле жилищ сушились большие корни маниоки, из которой приготавливают крупу для похлебки - самой распространенной пищи в Африке. Из-под соломенных крыш свешивались по стенам гроздья красного стручкового перца, а на распорках вялилась рыба.
- Как у вас много индюшек! - сказал Игорь, обходя больших черных птиц с голыми шеями, которые мирно расхаживали у хижин.
- Это не индюшки, - улыбнулся Тотти.
- А кто? - спросил Игорь, останавливаясь и присматриваясь пристальнее.
Тотти вспугнул птиц. Они взлетели, расправив широченные крылья, и стали плавно парить в воздухе.
- Это - грифы!
Потревоженные грифы не утруждали себя долгим полетом и уселись на крышах. Некоторые были настолько ленивы, что и не подумали взлетать, а только-вприпрыжку отбежали в сторону.
Мальчики расположились в тени пальм.
У их подножия, в сухой и жесткой траве, прятались пугливые бронзовотелые ящерицы. Припадая к земле и снова приподнимаясь на передних лапках, они как бы старались определить, стоит ли им бежать немедленно или можно еще остаться и посмотреть на эту шумную и пеструю компанию, собравшуюся вокруг странного на вид белокожего мальчишки.
Новые маленькие друзья-африканцы внимательно и с любопытством рассматривали Игоря. Он был хорош в своей полосатой тельняшке, в сдвинутой на затылок капитанке с белым верхом, шитым гербом и накладными бронзовыми листьями на лакированном козырьке.
Первые минуты знакомства всегда неловки. Но общительный Игорь сейчас же расположил к себе ребят.
- Хотите посмотреть в бинокль? - предложил он.
Бинокль пошел по рукам…
Кто-то из мальчиков посмотрел в перевернутый бинокль. Близкие предметы вдруг отодвинулись на большое расстояние. Все пожелали тотчас убедиться в этом. Громко заспорили. Говорили разом. Игорю казалось, что он находится в кругу одноклассников на перемене. Но одноклассники, родная школа, дом были далеко. Если бы его сейчас мог видеть Валерка!
Пришли две девочки. На головах у них покоились большие корзинки с фруктами.
Игорь уже успел заметить, что женщины и девочки постарше кладут на головы ношу, привычно шагают с ней, не придерживая руками.
Девочки осторожно опустились на корточки. Мальчуганы сняли корзины, наполненные доверху гроздьями бананов, ананасами, кокосовыми орехами, и поставили их перед Игорем.
Тотти выбрал и протянул своему другу спелый плод банана. Под его золотистой, легко снимающейся кожурой оказалась вкусная душистая мякоть.
Но Игорю понравились больше ананасы. Сочные и мясистые, они по вкусу напоминали дыню и апельсин вместе.
Потом каждый взял по кокосовому ореху и просверлил в толстой скорлупе дырочку.
Запрокинув головы, лакомки выцеживали молочную жидкость. Как ни зноен был день, а молоко в орехах, очень похожее на настоящее, было прохладным и очень хорошо утоляло жажду.
Пиршество этим не закончилось. Орехи раскололи. На внутренней стороне их скорлупы белел слой твердой массы. Её можно было отковырять ножом. Но зачем лишаться удовольствия? Грызть ореховую массу куда приятнее!
- Ох, не могу больше! - сдался Игорь, похлопывая себя по животу.
Все весело рассмеялись.
- Отправимся к развалинам крепости! - предложил Тотти. - Дедушка Ачимо ушел туда раньше и теперь ждет нас.
Тропинка, проложенная через пальмовую рощу, вывела ребят к крепости, стоявшей на крутом берегу. Волны океана подступили к ее стенам, хлестали о глыбы черных камней.
С суши крепость окружал ров, когда-то очень глубокий и наполненный водой, а теперь осыпавшийся и поросший колючим кустарником. На земляном валу - бастионе - по бокам узкого сводчатого входа смотрели в небо жерлами две мортиры - кургузые чугунные пушки.
Рядом, сложенные в пирамиду, покоились тяжелые ядра.
Над аркой входа чернел кованый железный герб. В затейливой вязи рисунка можно было различить корону, опиравшуюся на две буквы, под которыми стояла цифра 1790 - год основания крепости.
Каменные ступеньки с медными фонарями по бокам вели к входу.
Тут и встретил ребят старый Ачимо.
Дедушка Ачимо ласково взглянул на притихших мальчиков. Он дал им возможность все как следует рассмотреть.
Стены крепости-форта утратили былое величие, осели и местами обрушились до основания. По ним цеплялся вьюнок и торопливо шмыгали маленькие ящерицы. Чугунные мортиры и ядра покрылись глубокими рябинами, будто переболели оспой.
Мальчики прошли за старым Ачимо во внутренний двор форта-крепости, вымощенный камнем. По его краям, вдоль стен, видны были глубокие ямы, накрытые железными решетками.
- Смотрите, внуки, смотрите… И ты, белый внук из далекой Советской страны, смотри тоже, - сказал дедушка Ачимо. - Много возведено таких крепостей по берегу Ганы и по всему побережью Африки. Их строили те, кто пришел разорять наш трудолюбивый и мирный народ, глумиться над его обычаями и верой. Португальцы, голландцы, испанцы; англичане… Они называли нашу землю Золотой Берег, потому что нашли в ее недрах много золота, алмазов и других богатств. Он был поистине золотым, берег нашей Ганы, но не для народа, который жил здесь веками, а для чужеземцев - грабителей и убийц. Золота и алмазов показалось мало для искателей легкой наживы, и они стали охотиться на людей и вывозить их за океан, чтобы продать в неволю. Фабриканты и плантаторы охотно покупали «черную кость» (- «черное дерево». - germiones_muzh.), как презрительно называли работорговцы свой живой товар. Это было выгодно. Рабу можно ничего не платить за его тяжелый труд, кормить только впроголодь, а в случае неповиновения и убить. Никто за это не отвечал. Законы защищали интересы хозяев-рабовладельцев.
Мальчики стояли молча. Игорь заметил, как посуровел Тотти. От волнения и гнева его черные глаза сверкали.
- За эти стены приводили угнанных с родных мест мужчин, женщин, подростков. Невольников сковывали попарно за шеи деревянными колодками-хомутами. Месяцами несчастные томились в ожидании кораблей работорговцев. А когда они бросали якорь на виду у крепости, начиналось самое страшное. Невольников осматривали, как скот. Отбирали только здоровых и сильных. Безжалостно разлучали семьи… Хлопали кнуты, раздавалась грубая брань, плакали женщины и дети. Каждый камень пропитан здесь слезами горя, безмерного, как океан.
- А ты, дедушка, сидел в крепости? - спросил Тотти.
Старый Ачимо обвел глазами двор форта.
- Я дважды был брошен сюда и дважды бежал, скрываясь в глухих селениях. Принимая под свой кров таких, как я, сородичи говорили друг другу: «ачимо-то!» - «молчание!» и прикладывали палец к губам. Мы собирались в отряды и вели борьбу с ненавистными поработителями.
- А правда, что вам больше ста лет? - осмелел Игорь.
Мелкие лучистые морщинки побежали вокруг добрых, смеющихся глаз старого Ачимо.
- Да, белый внук. Много больше. Не помню, сколько… Но счет своим годам я начал вести снова, с того дня, как наш народ завоевал независимость. Я счастлив, что своими глазами увидел черную звезду свободы над Ганой. Но вы счастливее. Вы обязательно увидите, как она взойдет над всей Африкой…
У входа из крепости дедушка Ачимо остановил ребят.
- Посмотрите на эту плиту у порога. Я забыл показать вам ее сразу.
Мальчики стали рассматривать тяжелую чугунную плиту, вмурованную в камни. На ее поверхности едва проступала стертая временем и подошвами ног надпись по-испански.
- Что здесь написано? - заинтересовался Игорь.
Тотти, да и другие мальчики знали содержание надписи, но хотели услышать, как повторит ее еще раз старый Ачимо.
- Под этой плитой лежат останки первого коменданта и основателя форта, жестокого человека, смертельно раненного в одной из схваток с народными мстителями. Умирая, он просил похоронить его у входа в крепость и сделать на могильной плите надпись, которую продиктовал уже холодеющими губами:
Я лягу вечным стражем на пороге моей крепости в покоренной земле, чтобы никто из черных рабов не вышел отсюда свободным.
Лопе де Хуарто, христианин и командор

Тотти прошелся по плите туда и обратно.
- А вот я вошел и вышел свободным! - задорно и с вызовом крикнул он.
Все мальчики последовали примеру Тотти.
- И я - свободен! И я - свободен! - весело повторял каждый из них, перешагивая через мрачное надгробие.
Старый Ачимо счастливо улыбался.
В жарком синем небе парили над поселком грифы. Они сходились на встречных кругах медленно и величаво. Так же медленно и величаво катил океан свои длинные волны. Зеленые гребни просвечивали на солнце, шумели пеной. Песчаный берег припал пересохшими губами к воде и пил ее ненасытно и жадно. У входа в бухту покачивалась «Мечта». За нею, на краю длинной косы, склонив друг к другу головы, шушукались три пальмы-беглянки.
- Пошли туда купаться, - показал Тотти в сторону пальм.
Мальчики попрощались с дедушкой Ачимо и направились к мысу.
Хорошо шагать босиком по мокрому затвердевшему песку, на который океан все накидывает и накидывает шипящие кружева пены.
На краю мыса, против пальм, выступали из воды ноздреватые прибрежные камни. По ним смешно, бочком, бегали маленькие крабы. Они нежились на солнце и при виде людей бросались в бегство. Вода выточила в камнях миниатюрные пещеры, лабиринты, щели. Крабы спешили укрыться туда. Они отважно защищались, высунув клешни и грозно щелкая ими.
- А здесь акулы есть? - спросил Игорь, раздеваясь...

НИКОЛАЙ ЗАПРИВОДИН

СЕДЕЛЬНИКИ – МАЛОИЗВЕСТНАЯ КАТЕГОРИЯ ПОРУБЕЖНЫХ ВОИНОВ КИЕВСКОЙ РУСИ

казалось бы, что нового можно сказать о древнерусском войске? Все со школы знают, что оно состояло из дружины и ополчения. Те, кто интересуется (или учился в вузе) скажет, что дружина была старшая и младшая. Старшую (собственно дружина), составляли бояре с отрядами своих слуг, младшая делилась на две части: отряд телохранителей князя, состоявший из юношей благородного происхождения (в X – XI вв. – «гридни», в XII в. - «детские») и военных слуг собственно князя – «отроки». К случаю, скажем здесь, что в XII веке эта организация значительно усложнилась. Как в XX веке правительства заботились о количестве танков в составе своих армий, так и государи средневековья были озабочены количеством тяжеловооружённых всадников – рыцарей, а по-нашему «оружников» и, по мере возможности, стремились увеличить их число. Служба такого профессионала стоила очень дорого. По словам Кирилла Туровского, автора второй половины XII в., – около 200 гривен, т.е. ок. 4-х кг серебра в год. Поэтому в данный период князья в разных землях Руси активно занялись поиском решений.
В Черниговской земле летопись упоминает «милостников». Из контекста выясняется, что их кони и оружие не являлись их собственностью, принадлежали князю и, т.о. выдавались лишь перед использованием. Можно предположить, что «милостники», это бывшие отроки, чей статус был несколько повышен, а «милость» надо было отрабатывать, сражаясь в первой шеренге.
В Ростово-Суздальской земле, несколько позже, встречаются «дворане» - приближённые слуги при княжеском дворе, но не отроки, а также живущие «по сёлам» «пасынки» (типично феодальный термин), в которых угадываются держатели земли (и оброков) за службу. Этакие «испомещенные» отроки. Новгородские источники, но не ранее XIII в., упоминают «божьих дворян» - немецких рыцарей, своих же «братьев по классу» именуют «гридьба». Кроме того, в разных землях упоминаются «мечники», исполнявшие в мирное время княжеские поручения разного рода, но чаще связанные с судопроизводством и исполнением наказаний. Рубеж столетий отмечен исчезновением старой дружинной терминологии: «отроки», «детские» и упомянутые реже категории вытесняются словосочетанием «княжой муж». К сказанному необходимо добавить, что все эти категории будущих мелких феодалов на боевую службу выезжали, как и в Московской Руси, - в окружении нескольких вооружённых слуг (- это регламентировалось договором: сколько и каквооруженных своих людей ты с собой приводишь за землю, которую держишь. – germiones_muzh.) – боевых холопов или, как говорили в домонгольской Руси – «кощеев» из числа пленников, а, возможно, и соплеменников разной степени зависимости.
Однако и это ещё не всё. Оборона границ и, в первую очередь, самых опасных - южной и юго-восточной, требовала дополнительных ресурсов, для чего, как известно, ещё князь Владимир Святославич, создавая оборонительные линии по рекам Трубежу и Стугне, населил их «мужами лучшими» (т.е. дружинниками племенных князей) из всех восточнославянских племён. Его преемники продолжали эту политику, вплоть до начала 30-х гг. XII в., размещая южнее Киева контингенты военнопленных или родовые группы дружественных кочевников. Как недавно выяснилось, проявляли они при этом и нестандартные решения, о чём, собственно, и хотелось бы рассказать в настоящем материале…
В отличие от расселённых на южной границе разноплеменных тюркских федератов киевских князей, известных под общим названием «Чёрные клобуки», летописные седельники никогда не вызывали интереса у исследователей. Принято считать, что в этом вопросе всё очевидно и если сам термин и вызывает двоякое толкование, то оба они не таят в себе какой-либо перспективы для изучения. Между тем, три упоминания этого слова Ипатьевской летописью в военном контексте дают, на наш взгляд, основания для достаточно интересных выводов.
Отсутствие внимания историков отразилось и в словарях, поскольку с XIX в. все их составители от Брокгауза, Граната и до Ожегова, в том числе, как и специальные, исторические, трактуют слово «седельник» исключительно как «специалист по изготовлению сёдел». Впрочем, есть одно исключение – словарь И. И. Срезневского. Седельники и в нём рассматриваются как ремесленники, но есть ещё слово «седелничий», встречающееся так же в Ипатьевской летописи, с кратким пояснением: «должность в княжеской дружине».
Впервые седельников встречаем под 1168 г., в повести о походе русских князей на половцев под руководством Мстислава Изяславича, где читаем следующее: «Братья же вси пожаловаша на Мьстислава, оже утаивъся ихъ, пусти на воропъ седельникы свое и кощее, ночь заложивъся отай…». что в переводе означает: «Братия же вся негодовала на Мстислава, который тайно от них, под покровом ночи, послал на грабёж добычи слуг – седельников своих и пленников…». Есть здесь и разъяснение-комментарий публикатора: «Седельники – слуги, ведавшие оседлыванием лошадей в походе».
Вообще–то, в русской традиции такого слугу традиционно называли стремянным, т.е. всегда находящимся «у стремени» господина. Число их, пусть и у военачальника, едва ли могло быть более двух, даже если предположить, что они совмещали еще какие-то функции, к примеру, вели запасных коней князя (на то есть конюхи). Стремянный это такой же ассистент знатного воина, как и оруженосец и не его дело гоняться за добычей по степи.
Казалось бы, - логично: послать на захват военной добычи группу своих слуг, под руководством доверенного человека, но ведь речь идет об огромном количестве «веж»-кибиток, стад и табунов целого племенного союза кочевников, да и седельники названы во множественном числе. Откуда их столько? Можно ли представить себе, что Мстислав приказал своим старшим дружинникам, с сомнительной целью, таясь от других князей, выделить в ночь накануне решающих событий своих личных стремянных в особый отряд захватчиков «наворопщиков»? Едва ли.
Уже следующее предложение текста повести вновь представляет этот термин. На следующий день, по возвращении преследователей из погони за разбежавшимися по степи половцами, князья стали проверять своих людей: «Божьею помочью, вси сдрави быша, разве бо изъ всихъ полковъ два убиенна быста, Кснятин Васильевич, Яруновъ братъ, и седелникъ Ярослав Изяславича…»6. И снова недоумение, – ближний слуга, который всегда следует, как тень, у стремени князя, – послан на преследование как обычный воин и убит.
Как представляется, следующий эпизод объясняет эти странности и вносит нечто новое в наши познания об обороне степной границы Руси, да и организации русских вооружённых сил в целом. В отличие от вышеприведённой воинской повести, неоднократно включавшейся в различные сборники и хрестоматии по древнерусской литературе, он известен только специалистам.
Двумя годами позже Мстислава Изяславича из Киева с помощью половцев изгнал брат Андрея Боголюбского Глеб Юрьевич. Кочевники, в качестве вознаграждения попутно грабившие всё, что попадалось под руку, были, по окончании надобности в них, отправлены восвояси: «Тогда же Глебъ пусти половци в веже». Часть из них, сделав дневной переход, остановилась на ночлег: «сташа за Васильевом у седелниковъ, съжидаюче дружины своее. Василко же Ярополчичь уведав е из Михайлова, и еха на ня ночи, – бе же тогда ночь темна, – и уступиша инемъ путемъ, изблудиша всю ночь (- сбился с пути и неуспел вночь. – germiones_muzh.), заутра солнцю въсходящу удариша на нихъ. Половци же съвъкупишася съ седелникы бишася с ними и одва убежа Василко до города, а дружину около его избиша, а ины руками изоимаша (- взяли живыми. – germiones_muzh.)». Этот эпизод как минимум дважды привлекал внимание исследователей, но оба раза их интересовали мотивы действий захудалого Ярополчича, а не интерпретация термина «седельники».
Из текста же следует:
1. что к югу от Васильева (ныне г. Васильков, Киевской обл.) – «за Васильевом» относительно Киева, располагалось крупное поселение седельников, которое могло стать пристанищем для отряда, по-видимому, в несколько сотен всадников и их коней.
2. Чтобы отразить нападение дружины местного князя, половцы объединились с давшими им ночлег седельниками. «Совокупиться» такой отряд мог лишь с сопоставимым по численности формированием вооружённых людей, совместно разгромивших княжескую дружину, вероятно, лучше вооружённую, но явно уступавшую по численности объединённым силам половцев и седельников.
3. Седельники не участвовали в только что закончившейся усобице. Они приняли и поддержали (закон гостеприимства?) союзников князя, победившего того, под чьим началом они действовали двумя годами ранее. Из этого следует, что седельники являлись особой категорией местного населения, несшей определённую феодальную повинность («налог кровью») киевскому княжескому столу, но не конкретной личности, не выступая субьектом политики, в отличие от родовых вождей чёрных клобуков или своих соседей поршан, иногда принимавшим сторону того или иного князя.
Чем отличались седельники от окружающего населения - а они, определённо, отличались, поскольку носили особое наименование, подчёркивающее их «конность»? Достойно удивления, что половцы на ночлег остановились у своих, можно сказать, профессиональных врагов. Не являлись ли седельники в прошлом кощеями – воинами-рабами из числа военнопленных, гл. обр. тюрок? Отсюда можно предположить их неполноправие с одной стороны и легкоконную специализацию – с другой. Само их название носит отпечаток «служебности» т.е. зависимости, в отличие от поршан – подобной казачеству территориальной общины жителей пограничья – Поросья, сформировавшейся, в значительной мере на этнической основе из числа потомков поселенных здесь когда-то Ярославом Мудрым пленных поляков, давно уже ставших свободными.
Имеющаяся крайне скудная информация о седельниках не позволяет сделать какие-то более определенные выводы. Однако, представляется допустимым предположить, что эта любопытная категория «военных поселенцев» возникла на Киевщине в период относительно стабильного государственного строительства, не позднее первой четверти XII в. Изначально переведенные на землю кощеи должны были выполнять свои обязанности по отношению к конкретному господину, но наступившая анархия в 30-е годы и позднее, частая смена власти в Киеве привели к утрате ими личной зависимости конкретному правителю – хозяину и основателю данной слободы (слобод) и определённому повышению социального статуса седельников.
С одной стороны, отсутствие других свидетельств о седельниках говорит в пользу того, что опыт создания подобных военных поселений не получил значительного развития и численность этой категории далеко уступала и поршанам, и, тем более, чёрным клобукам или переяславским торкам. С другой, как выше упоминалось, – седельник, убитый в 1168 г., был слугой Ярослава Изяславича, князя Луцкого, т.е. практика перевода «боевых холопов» «на самообеспечение» существовала и на востоке Волыни, да, скорее всего, и в других русских землях.
Здесь мы вновь обратимся к творению И.И. Срезневского. Словарь – не место для гипотез, и даже расширительных толкований, поэтому автор, исходя из летописного контекста, сформулировал очевидное – «седелничий» – должностное лицо, потому, что он выступает командиром подразделения, осуществляющего арест политических противников в сдавшемся городе. Он воздержался от этимологической оценки-расшифровки. Между тем, окончание «чий» свидетельствует, по анологии с «городничий» (градо - начальник), что перед нами «начальник седельников» - категории конных воинов неблагородного происхождения, по-видимому ниже отроков или вместо них, но выше кощеев – боевых холопов. Такая трактовка представляется в данном контексте предпочтительнее чем, скажем, «чиновник, ведающий заготовкой сёдел» и т.п. В реалиях Волыни 20 – 30 гг.
XIII в. седельниками могли называть и вольных послужильцев из городского и сельского населения, кого в Новое время называли «охочекомонными».
В заключение ещё один вывод: изучением военной истории должны заниматься военные люди. Гражданским историкам военные вопросы зачастую не интересны, да и не понимают они некоторых вещей в силу иного склада ума…

ЮРИЙ СУХАРЕВ (офицер и военный историк)

ПОХОЖДЕНИЯ КАЗАКА СТАНИЦЫ НИКУДЫШЕНСКОЙ УРЯДНИКА БУРАТИНСКАВА. - III серия

глава пятая
песня все приближалась. И вскоре Буратинскав увидал лодочку, сделанную в виде цветка кувшинки. В лодочке сидела черепаха в стариной папахе времен Платова и распевала арии. Супротив нее сидела корова и играла на арфе.
Тута некатарые читатели могут возмутиться, ета што за чушь. Да рази карова могет играть на арфе? А я гутарю, успакойтесь, ета ана тяперь стала карова, а ране, када слядила за сабой, была очинь даже ничиво.
- Здоров днявал, казачок, - черепаха поздоровкалась с Буратинскавым, - ета, ты пожрать ничиво не припер?
-Не, - замычал Буратинскав.
-Ну, вот, - абиделась черепаха, - к Ленину яво братва приходить, чиво толькя не прут. Ня мог мяня Государь Ампиратор на более доходное место куды приткнуть. А казарла ета ишо и сама норовит чиво упереть из имущества.
Тут Буратинскав вспомнив што в кармане яво ляжал «Сникерс», купленный для Кисюли, сделал движенья рукой.
-Но, но, казачок, - Тортила кивнула на карову, - ты без резких движеньяв. Вильгельмина етава не любит, стреляет без предупрежденья, с обеих рук. Ты часом ня казакиец-ассассин? (- казакийцы – поборники идеи независимой Великой Казакии. Типа мы – исторический перекресток народов. Па правди я незнаю чиво тута добрава: на перекрестки все только сорют и ошиваются бестолку… Но царскава наказнова атамана казакийцы недолжны были любить. - germiones_muzh.) Все норовят мяня подорвать. А я вить хароший и добрый. Ета все Пеликанов. Ен знаешь хто, - таинственно прошептал атаман, - Воланд. Ведаешь, как стал он маим замом? До етого вить ассенизатором трудилси. У няво имя-отчество – Нарцисс Нарциссович. Я как услыхал, сразу ряшил, быть яму маим замом. Любишь ли казачок ты так нарциссы, как люблю их я?
А ты вишь казакийцы до мяня прикалупались. Падашлют ассассина-самоубийцу, тот прокукарекат: «За казачью дяржаву от Дняпра до Уссури» - и падрывается. А мяне чиво, я голову и лапы в панцырь убяру и все gut. Толькя вот Вильгельмин мянять часто приходиться. Ты рази не слыхивал?
Буратинскав атрицательна поматал галавой. И черепаха продолжила:
- Есть в Уральских гарах, горный старец, ета яво так кличут, по фамилии Патехин. Заведеть знакомства с маладежью, пригласит к сябе. Самогоном напоит и в сад асобый. А там – казачьи фальклорныя ансамбли беспристанна песни играють. «Квадрат» знатнаго казака Опоссумова из Масквы и «Дрезина» из Санхт-Питерсбурха. Сядовласыя деды васпаминанья рассказывають, о том как Суворов им Измаил али Браилов на три дни отдавал (- на разграбленья, понятно. - germiones_muzh.). Казачки прекрасныя там снують и самогон по чарам разливають. И кони кругом ходють, - тут Тортила заметил как побляднел Буратинскав. - И думаеть куга зяленая (- молокосос. - germiones_muzh.), што папал ен в Нябесные станицы, рай чигаманский. (- чига, чигоманы – верхнедонские казаки. – germiones_muzh.) А туды штобы папасть нужна за казачества али за веру костьми палечь в баю. Эвдак старец их накрутить и падсылаеть до мяня, - тут атаман изделал еффехтную павузу… - Вот ты и приняси мине голову ентава Потехина!
Буратинскав ажник трошки ахренел.
- А Вильгельмина пригатовит мне яе с тмином и гваздикой, и я ее сьем, а тябе, - фон Ватер-Лаузен ишо более панизил голас, - будет за такой подвиг конь, - голас вабще упал до предела слышимасти, - и мядаль «За возражденья казачества»...

АНДРЕЙ ФИРЮЛИН (казак станицы Ярыженской Хоперского округа, рабочий цементного завода)

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1928). - XVII серия

мы обратили внимание, что те дни, когда нас охватывал сплин, были туманными, и край утрачивал своё ясное лицо. Из лесов, как из скверных кухонь, тянуло тогда густым чадом, и облака его, вздымаясь, широкими пластами накатывали на Кампанью. Они скапливались на мраморных утёсах, и при восходе солнца ленивые потоки их начинали сползать вниз в долину, которая вскоре по самые шпили собора исчезала в белой мгле. При такой погоде мы чувствовали себя лишёнными зрительной силы и ощущали, что беда, будто под плотной накидкой, прокрадывается в страну. В таких случаях мы поступали правильно, проводя день в доме при свете и за бокалом вина; и всё же нас нередко тянуло выйти. Ибо нам казалось, что снаружи не только орудуют «огненные черви», но одновременно и вся страна меняет форму — как будто её реальность уменьшается.
Поэтому мы и в туманные дни часто решали отправиться на экскурсию и тогда первым делом посещали пастбищные угодья. Целью наших поисков всегда была одна совершенно обыкновенная травка; мы пытались, если можно так выразиться, в хаосе придерживаться чудесного труда Линнея, составляющего одну из опорных башен, с которых дух обозревает зоны дикой растительности. В этом смысле какое-нибудь маленькое растение, которое мы приносили, часто дарило нам неожиданно много.
К этому примешивалось и кое-что другое, что я мог бы назвать разновидностью стыда — то есть мы не рассматривали лесную шайку в качестве противников. По этой причине мы всегда помнили о том, что были на охоте за растениями, а не в бою, и всячески избегали низкой злобы, как уклоняются от болот и диких зверей. Мы не признавали за народом лемуров свободы воли. Такие силы никогда не могут хоть в чём-то предписывать нам закон, чтобы мы упустили из виду истину.
В такие дни лестничные ступени, ведшие на мраморные утёсы, были влажны от тумана, и холодные ветры разбрасывали по ним облака чада. Хотя на пастбищных долах многое изменялось, нам всё же были хорошо знакомы старые тропы. Они вели через развалины богатых хуторов, от которых несло теперь холодным запахом гари. В обрушившихся хлевах мы видели отбеленные кости скота, с копытами, рогами и ещё с цепью на шее. Во внутреннем дворе валялась домашняя утварь, выброшенная из окон «огненными червями» и потом разграбленная. Там между стулом и столом лежала разбитая колыбель, а вокруг неё зеленела крапива. Лишь изредка мы наталкивались на разрозненные группы пастухов; они вели жалкие остатки скотины. От трупов, гнивших на пастбищах, вспыхивали эпизоотии и приводили к высокой смертности в стадах. Так гибель порядка никому не приносит блага.
Через час мы натыкались на хутор старого Беловара, чуть ли не единственный, который напоминал о старых временах, поскольку он, богатый скотом и невредимый, лежал перед нами в венке зелёных лугов. Причина такого положения заключалась в том, что Беловар был одновременно свободным пастухом и главой клана и что с начала беспорядков он оберегал своё добро от всякого бродячего сброда, так что с давних пор ни один охотник или «огненный червь» не осмеливался даже близко подойти к хутору. Пришибая кого-то из этой братии в поле и кустах, он считал это своим добрым деянием и по этой причине даже не вырезал на рукоятке кинжала новую насечку. Он строго следил за тем, чтобы весь скот, околевавший на его угодьях, был глубоко закопан и посыпан известью, дабы не распространялось зловоние. Так выходило, что к нему идёшь через большие стада рыжего и пестро-пятнистого крупного рогатого скота и что его дом и сараи видны уже издалека. Маленькие боги, охранявшие границы его владений, тоже всегда смеялись навстречу нам в блеске свежих пожертвований.
На войне внешний форт иногда остаётся стоять невредимым, тогда как крепость давно уже пала. Таким образом, хутор старика служил нам опорным пунктом. Мы могли спокойно передохнуть и поболтать с ним, пока Милина, его молодая бабёнка, готовила нам на кухне вино с шафраном и жарила пирожки в казане с маслом. У старика была ещё жива мать, которой было уже под сто лет, и она тем не менее прямая, как свеча, расхаживала по двору и дому. Мы охотно разговаривали с доброй матушкой, поскольку она была сведущей в травах и знала заговоры, сила которых заставляла кровь свёртываться. Прощаясь, мы позволяли ей притронуться к нам рукой, прежде чем идти дальше.
В большинстве случаев старик хотел сопровождать нас, но мы очень неохотно брали его с собой. Казалось, его присутствие притягивает на нашу шею шайки из лесных деревень, как двигаются собаки, когда вдоль общинных угодий рыскает волк. Это, возможно, было по душе старику; но перед нами там стояла иная задача. Мы шли без оружия, без слуг и надевали лёгкие, серебристо-серые накидки, чтобы в тумане быть незаметнее. Потом через болота и заросшую камышом территорию мы, осторожно ступая, продвигались на «рога» и опушку леса.
Покинув луговую долину, мы очень скоро замечали, что насилие теперь было ближе и интенсивнее. В кустах клубились туманы, и на ветру шуршали заросли тростника. Даже почва, по которой мы двигались, представлялась нам чуждой и неведомой. Но опаснее всего было то, что терялась память. Тогда край становился совершенно обманчивым и неопределённым, а равнины — похожими на увиденные во сне. Встречались, правда, места, которые мы с уверенностью узнавали, но тут же рядом, как острова, поднимающиеся из моря, вырастали новые, загадочные участки. Требовалась вся наша сила, чтобы создать здесь точную и верную топографию. Поэтому мы правильно поступали, избегая приключений, до которых был так охоч старый Беловар.
Так мы нередко много часов шли по болоту и плавням. И если я не описываю подробностей этой дороги, то лишь потому, что мы занимались вещами, лежащими за пределами языка, а значит, не подчиняющимися чарам, производимым словами. Между тем каждый помнит, что его дух, будь то грёзы или глубокое чувство, продолжает напряжённо трудиться в регионах, которые он не может изобразить. Было такое состояние, будто он пытается на ощупь сориентироваться в лабиринтах или увидеть рисунки, заключённые в картинке-загадке. И иногда он просыпался чудесно укреплённым. В подобном совершается наша лучшая работа. Нам казалось, что в борьбе нам уже даже языка недостаточно, но, чтобы преодолеть опасность, мы должны были проникнуть в самую глубину сновидения.
И действительно, когда мы одиноко стояли на болоте среди тростниковых зарослей, затея часто захватывала нас как тонкая игра со встречными ходами. Тогда туманы вскипали сильнее, но и внутри у нас одновременно, казалось, нарастала сила, созидающая порядок.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)