June 12th, 2021

из цикла О ПТИЦАХ

АМАЗОНСКИЙ ВЕНЦЕНОСНЫЙ МУХОЕД
- единственная которую знаю птица, что может гордиться короной Монтесумы из цветастых перьев на голове. Поперечный, а не продольный лимонный либо малиновый вкрапину хохол произвольно раскрывается - либо собирается в елезаметный на затылке "узелок"... В остальном он неярок. Птаха совсем небольшая, а клюв немаленький - "пинцет". Мухоед живет на ветвях дерев в сельве, ловит в воздухе насекомых, сбивается в стайки. Непевец: только кричит.
Обмельчали наследники Монтесумы. Но покачто есть

ВЕСЁЛЫЕ БУДНИ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГИМНАЗИСТКИ (1906)

АРИФМЕТИКА – ЛУЖА – ЗУБОВУ ИСКЛЮЧАЮТ
вы можете себе представить, как я волновалась перед Линдочкиным (- мадемуазель Linde. – germiones_muzh.) уроком! Отгадала или нет, кто игрушки прислал? Мне казалось, что как только она на меня взглянет, так все и узнает; и страшно было, что отгадает, и жалко, если нет. Конечно, я совсем не хотела, чтоб меня благодарили, Боже сохрани, особенно после того, что мамуся про самолюбие говорила, a только тогда бы она знала, наверно знала, что мы ее любим, очень любим, a это так приятно; a иначе как я могу ей доказать? Учиться хорошо? Да, конечно, я постараюсь, но только мало ли что случиться иногда может, с кем беда не бывает!
Ho m-llе Linde ничего не отгадала, по крайней мере ничего нам не говорила. Весь урок она была такая тихонькая, спокойная, несколько раз посматривала на меня, чуть-чуть улыбалась, и глаза y неё были такие добрые-добрые. -- Милая!
Потом, когда мы списывали с доски правило, слышу -- она о чем-то с "Женюрочкой" (- классной дамой. – germiones_muzh.) беседует; начало-то я прозевала, a как услышала свою фамилию, ну, сейчас же y меня и ушки на макушке.
-- ... un coeur excellent et extremement intelligente, (- ...очень умная и с добрым сердцем [фр.]. – germiones_muzh.) говорит Линдочка.
Я чувствую, уши y меня краснеют, щеки, даже глазам жарко делается; нагнулась над тетрадкой и ну клякспапиром правило тереть. A приятно так!
Нам в тот день в гимназии за завтраком такие соленые телячьи котлеты дали, что я потом как утка пила, и все еще пить хотелось. Раз пять под кран бегала, хотя это y нас, собственно говоря, запрещено: в Неве вода ведь сырая, a нам позволяют только кипяченую пить, либо чай; но за чай без сахару покорно благодарю, кипяченая же вода всегда какая-то тепловатая и препротивная, a под краном вкусная, холодная; но главное, что пить-то ее очень весело. Кружек гимназических мы для этого никогда не употребляем, больно вид y них облезлый да подозрительный, a просто откроешь кран, рот подставишь и пьешь. Ну, понятно, не без того, чтобы кто-нибудь подтолкнул, a тогда не только ртом, но и ушами напьешься, вот это-то и весело! Я однажды одной "шестушке" (- VI класса. – germiones_muzh.) так угодила, что ей вода чуть не до самого пояса за шиворот налилась!
Сегодня уж и на урок позвонили, я еще последний раз допивать бегала, и, чувствую, еще пить хочу. Делать нечего, взяла кружку, вымыла хорошенько, налила полную да с собой в класс и взяла, a там в парту поставила.
Урок -- арифметика.
"Индеец" по очереди учениц к доске вызывает деление на баллы делать. Ну, этого я не боюсь, наловчилась уж теперь; Люба деление тоже хорошо понимает, так что мы на доску не особенно смотрим, y нас дело получше есть. Принесла Люба много конфет, знаете, карамель-тянучка называются? -- они очень вкусные, мы себе их тихонько и уплетаем.
По-моему за уроком все как-то особенно вкусным кажется, я тогда все решительно могу съесть, даже что и не очень люблю. И весело, и страшно, особенно, сидя как я, чуть не под самым носом y учительницы.
"Женюрочки" нет, она ведь часто куда-то испаряется. Съели мы все свои конфеты дочиста, a тут Люба и шепчет:
-- Беда, Муся, пить до смерти хочу, a ведь "Индеец" выйти не пустит.
-- И я, говорю, хочу, a только беды тут никакой нет -- нагнись и пей, a потом я.
A Люба-то не знала, что y меня водяные запасы имеются.
Посмотрели -- "Краснокожка" спокойно отвернувшись сидит: все обстоит благополучно. Люба нагнулась и отпила с четверть стакана. Потом я под стол полезла, да только Бог его знает, как это приключилось, -- противная кружка выскользнула y меня из руки и перевернулась в парту!
Сперва слышу кап... кап... кап... на пол, a потом уж и целой струйкой побежало. Люба, конечно, готова, киснет со смеху. Что тут делать? A уж лужица порядочная. Одно остается -- лезть под скамейку. Лезу. Только я туда юркнула, подол юбки приподняла и изнанкой пол вытираю, "Краснокожка" поворачивается.
-- Вы что там под столом делаете?
Как она спросила, я живо платок носовой, тоже мокрый, которым я парту вытирала, a теперь в руке держала, шлеп на пол, a подолом все тру. Слава Богу, сухо, только пятно небольшое осталось.
-- Я, говорю, Вера Андреевна, носовой платок к вашему подножию уронила.
Все как фыркнут, даже "Индеец" засмеялся.
-- Да что я, гора, что ли, что вы к моему подножию падаете? Ведь это только про горы так выражаются.
Я в это время уже встала, смешно мне, но я делаю святые глаза и говорю:
-- А я думала и про людей так говорят, есть ведь даже и в молитве "подножие всякого врага и супостата".
-- Да, но я не враг и не супостат, и говорим-то мы не по-(церковно. - germiones_muzh.) славянски, a по-русски. Садитесь на место и старайтесь никуда ничего не ронять.
"Говорит, не супостат, -- шепчу я Любе: то есть самая настоящая краснокожая супостатка."
Люба вся трясется и не может удержаться от хохота, a ведь вы знаете, как это заразительно, я тоже фыркаю, за нами остальные, но "супостатка" начинает злиться.
-- Пожалуйста перестать. Терпеть не могу этого бессмысленного хохота; знаете русскую пословицу: смех без причины...
Ну, уж коли это без причины, так неизвестно чему и смеяться.
Кончилась вся эта история тем, что меня для усмирения к доске вызвали. Уж как она меня ни пытала, и так, и сяк, -- то есть без единой запиночки я ей ответила; должен таки был "Индеец" двенадцать поставить.
Отлично! Гривенник заработала (- у родителя, за высший балл. – germiones_muzh.), a лишний гривенник никогда не лишний.
Да, чуть-чуть не забыла. История-то y нас на днях какая приключилась, опять раскрасавица наша Зубова отличилась. Мало того, что с книжки списывает, да девятки за поведение получает, она уже теперь сама дневник себе подписывать стала.
Евгения Васильевна несколько дней все требовала, чтобы она ей показала подпись за прошлую неделю; та все: "забыла" да "забыла". Наконец "Женюрка" объявила, что, если она еще раз забудет, то её родителям не забудут по городской почте письмо послать. Струсила та. Приходит, говорит -- подписано.
-- Слава Богу, давно пора, -- отвечает Евгения Васильевна: покажите!
Ta подает. Евгения Васильевна открывает, смотрит:
-- Это кто же, мама подписывала?
Зубова красная как рак.
-- Да, мама.
-- Странно, будто не её почерк.
-- Нет, Евгения Васильевна, это мама, честное слово, мама, ей-Богу, мама, a только она очень торопилась.
-- Неправда, Зубова, это не мама подписывала, -- говорит Евгения Васильевна; она тоже красная, значит сердится, и в голосе y неё звенит что-то. (- чтож, орлята учатся летать. Классная дама ведь станет учительницей. - germiones_muzh.)
Зубова молчит.
-- Я спрашиваю, кто подписывал ваш дневник? Это не мама.
-- Извините, Евгения Васильевна, я ошиблась, я забыла, это правда не мама, она больна, это тетя.
Тут Евгения Васильевна как крикнет на нее:
-- Не лгите, Зубова! Стыдитесь! Сейчас вы божились, что мама, теперь говорите тетя. Так я вам скажу, кто подписывал -- вы сами!
Зубова воет чуть не на весь класс, a все свое повторяет:
-- Нет... Ей Богу... Нет... Ей Богу...
-- Молчать!
Как крикнет на нее Евгения Васильевна, я даже не думала, что она и кричать-то так умеет.
-- Идемте.
Взяла за руку и повела рабу Божию вниз. (- да. У ангелов нетолько приятная работа. - germiones_muzh.)
Минут через двадцать, когда Надежда Аркадьевна нам уже диктовку делала, Евгения Васильевна привела всю зареванную Зубову, та забрала свою сумку и обе сейчас же опять ушли. Потом Евгения Васильевна говорила, что инспектор велел ее исключить.

ВЕРА НОВИЦКАЯ (1873 - ?)

два матроса в полный штиль (СССР, 1920-е, НЭП)

Ванька-Граммофон да Мишка-Крокодил такие-то ли дружки - палкой не разгонишь. С памятного семнадцатого годочка из крейсера вывалились. Всю гражданскую войну на море ни глазом: по сухой пути плавали, шатались по свету белу, удаль мыкали, за длинными рублями гонялись.
Ребята - угар!
Раскаленную пышущим майским солнцем теплушку (- грузовой ж/д вагон. – germiones_muzh.) колотила лихорадка. Мишка с Ванькой, ровно грешники перед адом, тряслись последний перегон, жадно к люку тянулась.
- Хоть глянуть.
- Далеко, глазом не докинешь...
На дружках от всей военморской робы одни клеши остались, обхлестанные клеши, шириною в поповские рукава. Да это и не беда! Ваньку с Мишкой хоть в рясы одень, а по размашистым ухваткам да увесистой сочной ругани сразу флотских признаешь. Отличительные ребятки: нахрапистые, сноровистые, до всякого дела цепкие да дружные.
Нащет эксов (- экспроприаций. – germiones_muzh.), шамовки (- пожрать. - germiones_muzh.) али какой ни на есть спекуляции Мишка с Ванькой первые хваты, с руками оторвут, а свое выдерут. Накатит веселая минутка - и чужое для смеха прихватят. Черт с ними не связывайся - распотрошат и шкуру на базар. Даешь-берешь, денежки в клеш и каргала!
За косогором
море
широко взмахнуло сверкающим солнечным крылом.
Ванька до пупка высунулся из люка и радостно заржал:
- Го-го-го-го-го-о-о... Сучья ноздря... Даешь море...
Мишка покосился на друга.
- И глотка ж у тебя, чудило. Гырмафон и гырмафон, истинный господь, заржешь, будто громом фыркнешь, я, чай, в деревнях кругом на сто верст мужики крестятся...
В груди теплым плеском заиграла радость...
Пять годков в морюшке не полоскались, стосковались люто.
Ветровыми немерянными дорогами умчалась шальная молодость и пьяные спотыкающиеся радости...
Ванька влип в отдушину люка - в двое рук не оторвешь - глаза по морю взапуски, думка дымком в бывье (- былое. – germiones_muzh.)...
Мрачные, как дьяволы, мешочники валялись по нарам. За долгую дорогу наслушались всячины. Завидовали житьишку моряцкому:
- От ты и знай... Хто живет, а хто поживает.
- Фарт не блоха, в гашнике не пымашь...
- Кому счастье, а кому счастьице...
Теплушка замоталась на стрелках.
Дружки торопливо усаживали на загорбки мешки свои, обрадованно гудели дружки:
- Чуешь сгольго версдужег одсдугали...
- Машина чедыре голеса, (- братки, по ходу, местами фепелявят. – germiones_muzh.)
Пригрохали.

2
С вокзала неторопливо шли по знакомым улицам. Разглядывали дома и редкие уцелевшие заборы. Попридерживали шаг у зеркальных окон обжорных магазинов, - слюна вожжой, - в полный голос мечтательно ругались:
- Не оно...
- Какой разговор, все поборол капитал.
- Наша стара свобода была куда лучше ихой новой политики (- НЭП. – germiones_muzh.).
- Была свобода, осталась одна горька неволя.
- Мамевька, сердце болит...
Взгрустнулось о семнадцатом-восемнадцатом годочке, очень подходящем для таких делов: грабнул раза и отыгрался, месяц живи, в карман не заглядывай.
- Давить их всех подряд...
- Врось, Ванька... Говорено-говорено да и брошено. Бить их надо было, когда оружье в руках держали, а теперь - грызи локоть...
- Мало мы их били...
- Мало...
Мотнулись в порт.
- Чур не хлопать... Ногой на суденышко, кока за свисток, лапой в котел!
- Ну-ну...
- Охолостим бачка два, штоб пузяко трещало.
- Слюной истекешь ждамши-то.
Бухту заметал гул.
Сопя и фыркая, ползали буксиры. Сновали юркие ялики. На цристанях и вокруг лавчонок вилось людье, ровно рябь над отмелью. Корпуса морских казарм, похожие на черепах, грелись под солнышком на горе. Полуденную знойную тишину расстреливали судовые гудки.
Ванька харкнул на кружевной зонтик дамы, плывущей впереди, коротко проржал, будто пролаял, и повернулся облуплепнорожий к корешку.
- Монета е?
- Ма, - и карманы Мишка выворотил, разбрыливая махорку. Да откуда и взяться деньгам, ежли еще вчера...
- Хха.
- Ххы.
- Вот дело, сучий потрох, умрешь - гроб не на што купить.
- Заслужили мы с тобой алтын да копу, да...
- В три спаса, в кровину, в утробу мать!
Призадержались у лавчонки. Што один, то и другой. Одного направления ребятки.
- Дернем?
- Дернем.
- Майна брашпиль?
- Майна.
- Ха.
- Хо.
Мырнули под крыло двери.
Сидели за мраморным столиком, жадно уминали окаменелую колбасу, прихлебывали ледяное пивцо и гадали, какая сольется.
- Ходили-ходили, добра не выходили. Опять не миновать какому-нибудь товарищу в зубы заглядывать.
- Ножик вострый.
- Нашинску братву пораскидали всю.
- Край.
- Во все-то щели кобылка понабилась, а кобылка - народ невзыскательный - што в зубы, за то и спасибо
- Вань, щека лопнет.
- Г-гы... - намял Ванька полон рот колбасы и глаза выкатил. Грохнул Ванька комлястым кулаком по столу и промычал:
- Омманем... Не кручинься, елова голова, омманем...
- Главный козырь - на суденышко грохнуться.
- Первое дело.
- А в случай чего и блатных поискать можно.
- По хазам мазать?
- Почему не так? И по хазам можно, и несгорушку (- сейф. – germiones_muzh.) где сковырнем.
- Чепуха, - говорит Ванька, - нестоящее дело... Мы с тобой и в стопщиках (- гопстоп. – germiones_muzh.) пойдем первыми номерами.
- Не хитро, а прибыльно.
- Не пыльно, и мухи не кусают.
В гавани
динь-длянь:
четыре склянки.
Братки заторопились.
За шапки,
за мешки,
хозяин счетами трях-щелк.
- Колбасы пять фунтов...
Мишка засмеялся,
Ванька засмеялся.
- Не подщитывай, старик, все равно не заплатим...
Рассовывая по карманам куски недоеденного сыра - от колбасы и шкурок не осталось - Ванька примиряюще досказал:
- За нами не пропадет, заявляю официяльно...
У хозяина уши обвисли.
- Товарищи матросы, я, я...
Покатились, задребезжали счеты по полу...
Мишка подшагнул к хозяину и надвинул ему плисовый картуз на нос.
- Старик, ты нам денег взаймы не дашь?.. А?
Черный рот хозяина захлебывался в хлипе, в бормоте...
Ванька вмиг сообразил всю выгодность дела. Ухватился за ввернутое в пол кольцо, понапружился, распахнул тяжелую западню подпола.
- Живо!
- Бей!
- Хри-хри-христое...
Старика пинком в брюхо
в подпол.
Западня захлопнулась.
- Есть налево!
- Фасонно.
Деловито обшарили полки, прилавок. Выгребли из конторки пачки деньжат. Сновали по лавке проворнее, чем по палубе в аврал.
- Стремь, Ванчо.
- Шемоняй.
Мишка кинулся в комнату, провонявшую лампадным маслом и дельфиньей поганью.
Ванька из лавки вон. У двери присел на тумбу и, равнодушно поглядывая по сторонам, задымил трубкой.
К лавке подошла покупательница, хохлатая старушка.
Ванька поперек.
- Торговли нет, приходи завтра,
- Сыночек, батюшка...
- Торговли нет, учет товаров!
- Мне керосинцу бутылочку...
- Уйди!.. - рассердился матрос и угарно матюкнулся.
Старуха подобрала юбки и, крестясь, отплевываясь, отвалила.
Мишка из лавки, на Мишке от уха до уха улыбка заревом, банка конфет под полой у Мишки.
- Не стремно?
- Ничуть.
- Пошли?
- Пошли, не ночевать тут.
- Клево дело!
Неподалеку на углу, подперев горбом забор, позевывал мордастый "пес": в усах, в картузе казенном, и пушка до коленки.
Подкатились к нему.
Из озорства заплели вежливый разговор:
- Землячок, скажи, будь добер, в каком квартале проживает крейсер нашинский? До зарезу надо...
- Ищем-ищем, с ног сбились...
Щурился "пес" на солнышко... Судорожным собачьим воем вздвоил позевку и прикрыл пасть рукавом.
- Не знаю, братки...
Угостили дядю конфетами, пощупали у него бляху на груди.
- Капусту разводишь?
- Да не здешний ли ты?
Польщенный таким вниманием, милицейский откачнулся от забора,, чихнул, высморкался в клетчатый платок и окончательно проснулся... Даже усы начал подхорашивать.
- Мы дальни, ярославски... А зовут меня Фомой... Фома Денисыч Лукоянов... Моряков я страх уважаю... У меня родной дядя Кирсан, может, слышали, на Варяге плавал.
Ванька дружески хлопнул его по широкой лошадиной спине.
- И куфарка у тебя е? (- кухарка. Любовница, чтоб готовила. Заботливые парни. – germiones_muzh.)
- Есть небольшая, - виновато ухмыльнулся Фома, но сейчас же подтянул засаленный кобур и строго кашлянул.
А матросы бесом-бесом.
- Дурбило, зачем же небольшая? Ты большую заведи, белую да мяхкую, со сдобом.
- На свадьбу гулять придем, - Прощай.
- Прощевайте, братишки.
По берегу полный ход.
- По дурочке слилось.
- Ха-ха.
- Хо-хо.
Конфеты в карманы,
банку об тумбу.

3
С утра бушевал штормяга. К вечеру штормяга гас.
Из дымной дали, играя мускулами гребней, лениво катили запоздалые волны и усталыми крыльями бились в мол. Зачарованный ветровыми просторами, на горе дремал город, в заплатках черепиц и садов похожий на бродягу Пройди-Свет...
В Ваньке сердце стукнуло.
В Мишке сердце стукнуло,
враз стукнули сердца.
- Вот он!.. Родной!
- Вира брашпиль!
Обрадовались, будто находке, кораблю своему.
Кованый,
стройный,
затянутый в оснастку
сила
не корабль, игрушка, хоть в ухо вздень.
Топали по зыбким деревянным мосткам.. Топали, уговаривались.
- Бухай, да не рюхай.
- Не бойсь, моря не сожгем.
- Расспросы-допросы.. Как да што? Партейные ли вы коммунисты? Лей в одно: так и так, мол, оно хошь и не гармонисты, а все-таки парни с добром. Нефть и уголь и золотые горы завоевали, сочувствуем хозяйственной разрухе и так далее.
- Не подморозим, сверетеним.
- Бултыхай: "служим за робу".
- Для них не жалко "последнее из штанов вытряхнуть...
Замусоренная бухта круто дышала перегаром угля, ржавым железом и сливками нефти.
Синий вечер.
Кровью затекало закатное око. Качелилось море в темно-малиновых парусах.
У трапа волчок (- пропускной. – germiones_muzh.).
Шапка матросская,
под шапкой хрящ,
ряжка безусая,
лощ, прыщ,
стручок зеленый.
- Вам куда, товарищи?
- Как куда? - упер Мишка руки в боки. - Имеешь ли данные нас допрашивать?
- То есть, я хотел...
- Козонок.
- ..... - и Ванька шутя попытался вырвать у парня винтовку.
Тот зашипел, как гусь перед собаками, вскинул винтовку на изготовку и чуть испуганно:
- Чего надо?
Братки в рев:
- Ах ты, лярва!
- Мосол!..
- Моряк, смолено брюхо!.. Давно ли из лаптей вывалился?
- На! Коли! Бей!
И давай-давай гамить. От их ругани гляди-гляди мачты повалятся, трубы полопаются Завопил волчок:
- Вааааахтенныи!.. Товарищ вааа...
Подлетел вахтенный начальник:
- Есть!
Вахнач такой же сморчок: из-под шапки чуть знать, клеш ему хоть под горлом застегивай, на шее свистулька, цепочка медная, кортик по пяткам бьет.
- Кто тут авралит? Ваши документы.
- Почему такое, бога мать...
- Штык в горло, имеет ли данные?
* * *
В это же время в боцманской каюте старик Федотыч мирно беседовал с выучениками машинной школы Закроевым и Игнатьевым. Завернули они к нему на деловую минутку да и застряли: любили старика, ласковее кутенка было сердце в нем.
Бойкими гляделами по стенам, по цветным картинкам.
- Товарищ боцман, а это што за музыка?
Гонял Федотыч иголку, бельишко латал, - зуд в руках, без дела минутки не посидит, - гонял боцман иголку и укачивался в зыбке воспоминаний.
- Это, хлопцы, англейский город Кулькута, в расчудесной Индии помещается... Город ничего, великолепный, только жалко, сляпан на деревенскую колодку: домов больших мало.
Оба-два:
- И чего торчим тут? Сорваться бы поскорее в дальнее...
- Расскажите нам, Лука Федотыч, что-нибудь из своих впечатлений.
Обметан быльем, глаз старика легок.
- Впечатлениями заниматься нам было не время... Неделю две треплет-треплет тебя, бывало, в море: моги-и-и-ила... Бьет и качает тебя море, как ветер птицу... Ну ж, дорвешься до сухой пути - пляши нога, маши рука, г-гу-ляй!.. Мокни, сердечушко, мокни в веселом весельице... Раздрайкаграздрайка, бабы-бабы...
Оба парня в думе, ровно в горячей пыли:
- Эх-ба...
- А волны там большие бывают?
Отложил боцман работу, плечо развернул, кремнистым глазом чиркнул по молодым лицам, перемазанным олеонафтом и жирной копотью.
- Дурни...
Помолчал, пожевал губами, строго и торжественно поднял руку.
- Окиян...
Обмяк старый боцман:
- Местечки там есть глыбиной на сотню верст... Можа, и больше, убедительно сказать не могу, сам не мерил, знающие люди сказывали... Одно слово: окиян...
Молодые языки россыпью смеха, молодые языки бойки:
- Ого.
- Эге.
- Страны, народы... Интересно, комсомольцы у них теперь есть?
- Понятно, - подсказал Закроев. - Тянет ветер от нас, ну и там волну разводит...
Старик разохотился, свое высказывает:
- Этого не знаю и врать не хочу... А бабы вот у них е-е-есть... Прямо, надо сказать, проблинатические бабы: за милу душу уважут, так уважут чуть уползешь. В наших некультурных краях ноги на нет стопчешь, а таких баб не сыщешь...
И год пройдет, и два пройдет, и пять годов пройдет, а она тебе, стерва, все медовым пряником рыгается...
От хорошей зависти зачесался Закроев, ровно его блохи закусали: сосунок, волос густой, огневой отлив - метелка проса спелого, по дубленому лицу сизый налет, в синеющих глазах полынь сизоперая. Пахло от Закроева загаром, полынью и казенными щами.
Наслушался парень, защемило в груди, разгорился:
- Хренова наша службишка... Сиди тут, как на цепи прикованный...
- Хуже каторги...
Старик на растопыренных клешнях разглядывал латки, выворотил подсиненные голодовкой губы:
- Не вешай, моряк, голову...
- Да мы ничего...
- Разве ж не понимаем, разруха. Ничего не попишешь, разруха во всероссийском масштабе.
- Про берег думать забудь... О марухе, о свате, о брате, о матери родной - забудь... К кораблю льни, его, батюшку, холь...
Так-то, ребятушки, доживете и вы, все переглядите, перещупаете... А пока вникай и терпи. Служба, молодцы, ремесло сурьезное. Где и так ли, не так ли - молчок... И навернется горька солдатская слеза - в кулак ее да об штанину, только всего и разговору. Дисциплинка у вас форменная, это верно, да и то сказать, для вашей же пользы она: жир лишний выжмет, силой нальет.
Игнатьев сказал, ровно гвоздь в стенку вбил:
- Дисциплина нам нет ништо, с малых лет к ней приучены.
- Советские начальники ваше деликатное обращение уважают. Чуть што, счас с вами за ручку, в приятные разговоры пустятся, выкают... С матросом и вдруг за ручку, это дорогого стоит... Эх, коммунята вы, коммунята, ежли бы знали, сколько мы, старики, бою вынесли...
- И мы, Лука Федотыч, не из робких... И мы мяты, терты, на всех фронтах полыскались.
- Ну мы-ста, да мы-ста, лежачей корове на хвост наступили, герои, подумаешь! Говорено - слушайте, жевано - глотайте.
- Вари-говори.
- Послушать интересно.
- Д-да, так вот еще на памяти, дай бог не забыть, в ту Кулькуту, в индейскую землю, довелось мне плавать с капитаном Кречетовым. Ох и лют же был, пес, не тем будь помянут, беды... В те поры я еще марсовым летал (- по мачтам, по снастям. – germiones_muzh.). В работах лихой был матрос, а вот, поди ж ты, приключилось со мной раз событие:
не успел с одного подчерку марса-фал отдать... Подозвал меня Кречетов и одним ударом, подлец, четыре зуба вышиб... Строгий был капитан, царство небесное... А то еще помню...
В дверь стучок.
В дверь вахнач. (- вахтенный начальник. - germiones_muzh.)
- Лука Федотыч, на палубе безобразие.
- Лепортуй.
Вахнач доложил.
- Ежли пьяны, гнать их поганым помелом! - приказал боцман.
- Никак не уходят, вас требуют.
- Меня?
- Так точно.
- Кто бы такие?.. Пойти взглянуть...
На палубе свадьба галочья вроде.
Мишка в обиде, Ванька в обиде:
- Штык в горло...
- Собачья отрава... Ччырнадцать раз ранен.
И прочее такое.
Боцман баки огненные взбил и неторопливо грудью вперед:
- В каком смысле кричите?
Ванька зарадовался,
Мишка зарадовался:
- Федочч!..
- Родной!..
И старик узнал их. Заулыбался, ровно сынам своим.
По русскому обычаю поцеловались и раз, и другой, и третий.
- Баа... Ваньтяй... Бурилин...
- Жив, Федочч?.. А мы думали, сдох давно...
- Каким ветром вынесло?.. Ждал-ждал, все жданки поел.
Волчок с недовольным видом отшагнул, пропуская на корабль горластых гостей...

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ (1899 – 1938. сын крючника, красноармеец, писатель. казнен НКВД). «РЕКИ ОГНЕННЫЕ»

перебег: князь Курбский - первый раз против русских, под началом Радзивилла (при Улле, 1564)

...и вот все кончено — снято напряжение двух недель, которое не отпускало ни разу с того военного совета в Вольмаре и наконец провалилось под землю на этой лесной грязной дороге через смешанный елово-березовый лес. Все кончено — Петр Шуйский разбит наголову, его пятитысячная армия в панике рассеялась в лесах и болотах вдоль реки Уллы от Орши до самого Богушевска. Это случилось сегодня ночью, а сейчас раннее утро... (- гетман Радзивилл застиг корпус Шуйского на марше, без доспехов, и после заметного сопротивления разбил. - germiones_muzh.) Они едут по тылам главного полка, в который входят вся шляхетская, ляшская конница и тысяча немцев. Немцы сейчас на дороге Орша — Полоцк... Это заслон надежный, и можно расслабиться, подчиняясь шагу коня, бездумью победы, и ехать не спеша, вдыхая болотистые испарения чернолесья, запах хвои, брусники, мокрых грибов на поваленных колодах. На дорогу вытаскивают из тумана трупы и раненых, слышны голоса, треск сучьев, чавкающие шаги, всхрапывание коней, чей-то смех и очень далеко призывный звук трубы — где-то продолжают отзывать пропавшие в погоне отряды. «Это чья хоругвь?» — кричит кто-то, и кто-то отвечает, кое-где уже горят костры — там перевязывают раны, варят кашу или просто ждут, когда все соберутся и поступит новый приказ. Но во всем этом лесном временном бивуаке, растянувшемся на две версты, чувствуется то облегченное, добродушное расслабление, которое охватывает людей, вышедших из боя. Курбскому знакомо это, он отдыхает.
У одного костра слышится русская речь, толпа в литовских доспехах окружила кого-то, люди что-то разглядывают, кто-то свистит насмешливо, и все разражаются смехом, а потом смолкают — слушают чей-то напуганный высокий голос, который не то умоляет, не то рассказывает нечто всем интересное. Это — русские пленные. Курбский и Келемет (- Иван, дворянин Курбского, перебежал вместе с князем. - germiones_muzh.) едут мимо. «Воевод Захара Плещеева и Ивана Охлябина на реке пленили. Князя Острожского (- Константин. Литовский и польский магнат. - germiones_muzh.) люди. Видел их?» — спрашивает Келемет равнодушным голосом. «Видел», — отвечает Курбский таким же голосом. Но он не видел воевод вблизи — он издали следил, как их вели в лагерь Острожского, спешенных, простоволосых, грязных.
Они едут дальше, молча, на свет большого костра, который в утреннем тумане кажется матовым круглым фонарем, подъезжают ближе, но к костру нельзя проехать на коне — он на поляне за ельником, — и они спешиваются, бросают поводья коноводам и идут по мокрой кочковатой ложбине, отводя от лица ветки: им хочется размяться и погреться у огня. Но у костра никто не сидит — все стоят и смотрят вниз, много людей в разной одежде, и литвины, и ляхи, и немцы. А на земле лежат мертвые тела, одно, огромное, ближе к огню, и все его рассматривают. Это тучный пожилой человек. Его тело давно окоченело, желтовато-белое лицо, черные с проседью волосы и такая же борода запачканы землей, под приоткрытыми тусклыми глазами — фиолетовые отеки. И поблескивают зубы, точно в усмешке, на щеке — засохшая кровавая царапина. Это главный воевода Петр Иванович Шуйский, убитый на реке Улле, а рядом двое князей Палецких; у одного проломлен череп и лицо залито кровью, как будто на него надели красную шелковую маску. Но Курбский узнал и его. Он знал всех троих, особенно Петра Шуйского, с которым вместе ходил на черемисов и на ливонцев, хотя и не дружил, но доверял — война всех побратала. Вот он лежит, не видя ничего и не слыша ни треска костра, ни речи человеческой, а как любил выпить и посмеяться после похода!
Какой-то шляхтич в богатом кафтане и рысьей шапке протолкался, поглядел и пнул Шуйского сапогом в лицо: «Отвоевался, схизматик!» Тупо дернулась тяжелая голова, и Курбского окатило холодом, рука рванулась к эфесу… Он повернулся и пошел прочь, и Иван Келемет — за ним, они шагали молча, чавкала болотина под ногами; совсем рассвело, побелело, Курбский все видел каменное лицо Шуйского, его усмешку, березовый листочек, запутавшийся в седоватой бороде. «Чем ты руку-то попортил?» — спрашивает он Келемета. «Руку? — Келемет поднимает правую руку, разглядывает: у ногтей запеклась кровь, и рукав тоже вымок, окровавлен. — Это не моя, — говорит он и косится исподлобья на Курбского. — Это я одного срубил, когда к реке выскочили…» Они опять идут молча, отстраняя еловые лапы, перешагивая через колодины. «Не сюда, князь, правее надо», — говорит Келемет, и они идут правее по пожухлым папоротникам и наконец выходят на лесную дорогу, где их ждут кони и люди. По дороге густо идет конница Станислава Стехановского, она возвращается после погони, которая длилась до полной темноты: конники много и громко говорят, некоторые шутят, иные, отдав все силы, дремлют, качаясь в седле, или, серолицые, бледные, едут, стиснув зубы от боли, белеют свежие повязки.
Это все знакомо Курбскому и привычно. Они смешиваются с конницей и едут на запад; лесной пар уже золотится солнцем. Первые дни теплого сентября, в елях посверкивают шишки. Курбский никак не может забыть окоченевшее лицо Петра Шуйского, его неуместную мстительную усмешку и зазубренный березовый листочек в черных с проседью волосах...

НИКОЛАЙ ПЛОТНИКОВ «АНДРЕЙ КУРБСКИЙ»

ИВАН СТРЕМЯКОВ

СОСЕДКА

Живое хороним нередко
И загодя ставим кресты.
Всю зиму болела соседка,
Ходила у самой черты.

Горела свеча у иконы,
И был припасён холодец,
И каркали в поле вороны,
Что, дескать, она не жилец.

И шастали тени зловещи
Над бедной её головой,
Делила родня её вещи...
А ей полегчало весной.

На улицу вышла – живая,
Припомнила светлые сны.

Россия моя горевая,
И ты потерпи до весны!