June 1st, 2021

(no subject)

атеизм зародился в глубокой древности. Он появился, надо полагать, как следствие упадка общественной нравственности. (Алексей Лосев, русский философ и главный советский грековед)
- да. Ксенофан из Колофона попросту издевается в своих стихах над людьми, сравнивая их с конями, быками и львами. "Свободомыслие" греков началось с жалоб на несправедливость богов - и завершилось обессмысливанием человека и космоса во имя исполнения сиюминутных желаний.

обыкновенные "петя" и "клуша" vs коршун, ястреб и даж орёл. Кто хозяева двора?

"визиты" хищной птицы на птичий двор всегда нежданны. Вот черная точка против солнца высоко внебе - и вот "гостья" спикировала на кур и цыплят... Что может сделать обыкновенный петух-кочет?
- Он очень даже может. И должен. Главное вовремя спохватиться. Коршун для кочета совсем не проблема: этого хищника справедливо зовут цыплятником, и только цыплёнок ему по зубам. - Вернее, по когтям, которыми хищные птицы хватают; они у коршуна слабенькие. Он вообще больше мусорщик, завсегдатай свалок. Порядочный петя опрокидывает приземлившегося коршуна, как крепкий мужик вороватого приблатненного алкаша... Но и более серьезные пернатые хищники на земле чувствуют себя невполне в своей тарелке: они лезут в чужую. Ловкий ввоздухе, хваткий ястреб при атаке петуха падает наспину и отбивается лапами, как птенец... Лишь отбивается: он привычен хватать только сверху. (Рецепт добычливой атаки - первый удачный захват когтями. Если промах, еще разок перехватиться можно, но дальше... Только разве смелые соколы продолжают упорно преследовать жертву пешком: они многоборцы, умеют многое и бьют добычу крупнее себя). А у куриных ноги сильные, и петух прыгает прямо наголову врагу. Клюет, бьёт шпорой. Он может, неповерите, даж орла порой! Да что петух: курица защищая выводок цыплят, способна отогнать орла. Бывали случаи...
Скромные куры, так нужные досихпор нам, человекам - они хозяева двора.

клятва королевы и четвертование в Пече (королевство Венгерское, кон.XIV века)

…младшая королева содержалась в крепости Крупа на землях Хорватии (- Хорватский банат принадлежал тогда Венгерскому королевстсву. – germiones_muzh.). Когда бан Янош Хорвати узнал, что маркграф (- Сигизмунд, ее жених. – germiones_muzh.) находится в Буде и пользуется поддержкой знати, он был обескуражен, подавлен и очень обеспокоен. Итак, он отправился к королеве и обратился к ней с такими словами: «Я раскаиваюсь во всем, что сделал с тобой и с твоей матерью (- мать Марии, старшую королеву Эржебету, Янош задушил и утопил. Дам свиты изнасиловали. Бан Янош - венерский барон – мотивировал это тем, что королева-мать велела убить смвоего мужа, отца Марии. – germiones_muzh.), даже если вы обе это вполне заслужили. Вообще-то моим намерением было, чтобы умерли вы обе, ибо я не сомневаюсь, что если ты останешься в живых, то рано или поздно я разделю судьбу твоей матери. Но чтобы не пачкать мои руки кровью моей благодетельницы, я решил освободить тебя, однако при условии, что ты поклянешься мне верной клятвой, что я никогда не буду об этом сожалеть. В противном случае я буду считать, что надо закончить то, что начал; и при необходимости улажу все дело, потребовав от тебя той же платы, которую заплатила твоя мать». С этими словами он удалился в свою резиденцию.
Сердце королевы разрывалось от гордых слов тирана, обильные слезы навернулись на ее глаза и потекли по ее бледным щекам. Наконец, когда она достаточно наплакалась, она вытерла глаза и попросила позвать его к себе (- Марии было всего 15. – germiones_muzh.). Когда он пришел, королева, дрожа от страха, пообещала не только поклясться, но и всегда почитать его как отца за спасение своей жизни. Затем были принесены святые мощи, и все требуемые баном условия королева подтвердила своей клятвой. Наконец, благодаря этим действиям, для королевы приготовили карету, и ее, словно выхваченную из реки, проводили в город Буду, куда она так стремилась. (- историки считают, что Мария была освобождена войсками Сигизмунда позже. Но бан Хорвати, конечно, мог требовать от нее клятвы как условия сохранения ей жизни. – germiones_muzh.)

О КОРОНАЦИИ КОРОЛЯ СИГИЗМУНДА
В течение трех или чуть больше лет после смерти короля Людовика ход событий сильно менялся, сопровождаясь значительным кровопролитием и разграблением. Наконец, в год нашего Господа 1386 дворяне королевства, предпочтя радости мира мучениям жестокой войны, собрались в Секешфехерваре в великий праздник Пятидесятницы. Это происходило тогда, когда весна, самое приятное время года из-за сладкого пения маленьких птиц, приближалась к своему концу, чтобы освободить место для приближающейся летней жары. Весна украшала жилища красными пионами, а Близнецы, несущие колесницу Феба, все выше поднимались на небесах (- c 12 иая по 12 июня Солнце в доме Близнецов. Хронист увлекался астрологией. – germiones_muzh.).
Когда королева Мария, чьи щеки ранее были мокрыми от потоков слез, стояла посреди общего дворянского собрания, она обратилась к людям с такими словами, перемежая их глубокими вздохами: «Господа и братья, помня заслуги моего отца, вы были благосклонны ко мне и не помешали осуществлению моей власти, которую вы мне дали! Я выражаю глубокую благодарность Богу и вам. Вы знаете, какими жестокими были войны, которые в последние дни мешали нашему правлению, и сколько грозных опасностей пережила я сама. Мне вовсе не обязательно рассказывать о них здесь, в вашем присутствии, потому что вы сами либо их видели, либо слышали о них. Я также не думаю, что вы забыли о моем брачном договоре с этим принцем (Сигизмунд стоял там, и она указала на него), — соглашении, которое соответствовало вашим пожеланиям и было заключено еще до кончины моего счастливой памяти отца. Я полагаю, что те договоренности, которые вы тогда сочли приемлемыми, приемлемы и сейчас. Итак, из своего обручения я делаю короля и вместе с короной уступаю ему всю власть над королевством. Я делаю это главным образом потому, что знаю: вам не нравится правление женщины и такое правление, как показывают события, недостаточно сильно, чтобы управлять столь буйным народом». С этими словами, поставив маркграфа на свою сторону перед всеми людьми, она сказала: «Это мой муж и господин, это ваш король. Воздерживайтесь от причинения королевству вреда, не уничтожайте себя во взаимной бойне. Мир во всем мире — это величайшее благо, а людей, живущих в гармонии, боятся соседние царства». Речь королевы понравилась всем присутствующим. Вот так в торжественный праздник Пятидесятницы двадцатилетний маркграф Сигизмунд был с великим ликованием торжественно помазан и коронован королем по обычаю других королей Венгрии.

О НАКАЗАНИИ БАНА ЯНОША ХОРВАТИ
Король Сигизмунд благополучно приобрел скипетр венгерского королевства, а королева Мария обрела надежду спустя некоторое время отомстить за пережитые ей несчастья и горела желанием ее осуществить. Она очень часто обращалась к нему с просьбой отомстить тем, кто ее обидел; утомляла его неоднократными слезными призывами и упрекала за бесчисленные и разнообразные трудности, которые она перенесла.
В это же время бан Янош Хорвати тайком вошел в королевскую крепость Пожегавар, чтобы защитить свою жизнь. Тогда король Сигизмунд, побуждаемый постоянными жалобами своей жены, подготовил свои войска и сначала сделал вид, что послал их через Дунай в направлении Болгарии, но потом заставил их сменить направление, чтобы осадить вышеупомянутую крепость. И когда во время осады ее яростно штурмовали военные машины (- комплексный штурм: лом стен таранами и обстрел двора камнями из требюшетов. – germiones_muzh.), а нападавшие не сомневались в ее скором захвате, бан Янош Хорвати обнаружил, что однажды ночью, когда всю землю покрывает тьма, предоставляя удобный случай для тайных дел, он сможет бежать. Он спрыгнул с той части крепостной стены, за которой недобросовестно следили присоединившиеся к королевскому походу воевода Иштван Лакфи и другой Иштван из Шимонторни. В ту же ночь он пересек реку Сава — неизвестно, на лодке или вплавь — и прибыл в крепость Добор, расположенную в той части Боснии, которая называется Озора. Там он встретил Пала, епископа Загреба (- своего брата. – germiones_muzh.), и еще нескольких сообщников своего преступления.
Тогда же боснийцы, далматинцы и хорваты, подкупленные убедительными доводами бана Яноша и его знатных соратников, восстали против верности, которой они были обязаны скипетру Венгрии, и с огнем и мечом наносили значительный ущерб самым границам королевства. Поэтому король Сигизмунд увеличил число своих войск, намереваясь добиться подчинения этих королевств своему сюзеренитету и штурмовал крепость, в которой защищались его нелояльные вассалы. Он пересек реку Сава и в сопровождении большого числа вооруженных людей пробился в королевство Босния. В ужасе от множества войск короля, бан Янош больше доверял бегству, чем прочности замка (которое ранее считал удовлетворительным). Прежде, чем он мог быть заблокирован, он покинул крепость с несколькими своими союзниками, пораженными той же язвой, что и он сам; и, подобно беглецу, пробирался через холмы и крутые горы. Но это бегство ему совсем не помогло, потому что он угодил в устроенную ему королем засаду и попал в плен. Что же касается короля Сигизмунда, то он вернулся домой, захватив крепость Добор и связав клятвой [вассальной] верности короля Боснии и королевства Далмации и Хорватии. А бана Яноша приказал предать смерти в городе Пяти Церквей (- город Печ. – germiones_muzh.), используя ужасный метод казни, как требовала королева в своей ярости. Сначала его привязали к лошадиному хвосту и протащили по улицам города. Потом его пытали раскаленными клещами, а затем разделили на четыре части и развесили эти части у городских ворот в качестве страшного урока для будущих злоумышленников. Вот так он на себе испытал ту жестокость, с которой обращался с другими. А епископ Загребский, хотя и не был предан смерти, как многие другие, никогда уже больше не мог быть восстановлен на своем епископском престоле (- умер в Неаполе. – germiones_muzh.)…

ЯНОШ ТУРОЦИ (1435-1489. дворянин, нотариус). ХРОНИКА СИГИЗМУНДА

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1938). - VII серия

Старший лесничий был давно известен у нас как Старый хозяин Мавритании. Мы часто видели его на конвентах и иногда ночью ужинали и бражничали с ним за игрой. Он принадлежал к тем фигурам, которые считаются у мавританцев настоящими господами и одновременно воспринимаются немного скептически — как, например, воспринимают в полку какого-нибудь старого полковника кавалерийского ополчения, который время от времени наведывается туда из своих имений. Он запоминался уже тем, что привлекал к себе внимание своим зелёным фраком, украшенным вышитыми золотом листьями падуба.
Он был несметно богат, и на праздниках, устраиваемых им в его городском доме, царило изобилие. Там по старому обычаю плотно ели и крепко пили, и дубовая поверхность большого ломберного стола прогибалась под грузом золота (- золотой посуды. – germiones_muzh.). Были также известны азиатские вечеринки, которые он устраивал для своих адептов на своих маленьких виллах. Мне часто представлялся удобный случай видеть его вблизи, и его овевало дыхание старой власти, исходившее из его лесов. И в ту пору мне почти не мешала застылость его существа, поскольку во всех мавританцах со временем появлялось что-то автоматическое. Оно проступает, прежде всего, во взоре. Так и в глазах Старшего лесничего, особенно когда он смеялся, мерцал проблеск пугающей приветливости. На них, как на лицах старых пьяниц, лежал красный налёт, но одновременно выражение коварства и непоколебимой силы — иногда даже суверенитета. В ту пору близость его была нам приятна — мы жили в задоре, пируя за столами владык сего мира.
Позднее я слышал, как брат Ото, вспоминая наши мавританские времена, говорил, что заблуждение только тогда превращается в изъян, когда в нём упорствуют. Высказывание показалось мне тем более верным, что я подумал о положении, в котором мы оказались, когда этот орден привлёк нас к себе. Существуют эпохи упадка, когда стирается форма, определяющая жизнь изнутри. Оказываясь в них, мы шатаемся туда-сюда, как люди, потерявшие равновесие. От смутных радостей нас бросает в смутную боль, и сознание утраты, которое постоянно оживляет нас, заманчивее отражает нам будущее и прошлое. Мы живём в ушедших временах либо в дальних утопиях, а настоящее между тем расплывается.
Едва заметив этот недостаток, мы постарались избавиться от него. Мы чувствовали тоску по участию, по действительности и проникли бы в лёд, огонь и эфир, чтобы избежать скуки. Как всегда, когда сомнение соединяется с преизбытком, мы обратились к силе — а не является ли она тем вечным маятником, который продвигает стрелки вперёд, будь то днём или ночью? Итак, мы начали мечтать о власти и силовом превосходстве, и о тех формах, которые, смело организованные, движутся друг на друга в смертельном бою жизни, будь то к гибели, будь то к триумфу. И мы с радостью изучали их, как рассматривают травления, оставленные кислотой на тёмных зеркалах отполированных металлов. При такой склонности было неизбежно, что мавританцы заинтересовались нами. Мы были введены Capitano, который подавил крупный мятеж в Иберийских провинциях.
Тому, кто знает историю тайных орденов, известно, что оценить их размер весьма затруднительно. Известна также та продуктивность, с какой они образуют ответвления и колонии, так что, если следовать по их следам, скоро теряешься в лабиринте. Это касалось и мавританцев. Особенно странным было для новичка, когда в их помещениях он видел, как члены групп, смертельно ненавидящих друг друга, мирно беседуют. К интеллектуальным целям относилась виртуозная разработка дел этого мира. Они требовали, чтобы властью пользовались совершенно беспристрастно, богоподобно, и соответствующим образом их школы распространяли категорию ясных, свободных и всегда ужасных умов. Независимо от того, действовали ли они в спокойных или взбаламученных районах, — там, где они побеждали, они побеждали как мавританцы, и гордое «Semper victrix» (- «Всегда побеждающий». - germiones_muzh.) этого ордена считалось доктриной не членами его, но главой. Посреди времени и его бешеных скачков он стоял непоколебимо, и в его резиденциях и дворцах под ногами ощущалась твёрдая почва.
Но то, что заставляло нас охотно пребывать там, не было наслаждением покоя. Когда человек теряет опору, им начинает управлять страх, и в его вихрях он двигается вслепую. Однако у мавританцев, как в центре циклона, царила абсолютная тишина. Когда падают в пропасть, должно быть, видят вещи предельно ясно, словно через увеличительные очки. Этого взгляда, только без страха, достигаешь в воздухе Мавритании, который был исключительно злобным. Именно когда господствовал ужас, возрастала холодность мысли и духовная дистанция. Во время катастроф царило хорошее настроение, и о них имели обыкновение шутить, как арендаторы казино шутят о проигрышах своих клиентов.
В ту пору мне стало ясно, что паника, тени которой всегда лежат на наших больших городах, обладает своей противоположностью в смелом задоре тех немногих, кто, подобно орлам, кружит высоко над тупым страданием. Однажды, когда мы выпивали с Capitano, он посмотрел на поднимающиеся в кубке пузырьки, словно это раскрывались минувшие времена, и задумчиво произнёс: «Никакой бокал шампанского не был слаще того, который мы подняли на машинах в ночь, когда дотла сожгли Сагунт». (- Сагунт тоже в Иберии, тойсть в Испании. Тогда Капитано - видимо, Франко, как Лесничий – Геринг. - germiones_muzh.) И мы подумали: «Лучше рухнуть вместе с этим, чем жить с теми, кого страх заставляет ползать во прахе».
Впрочем, я отклонился от темы. У мавританцев можно было научиться играм, ещё радующим дух, который ничего больше не связывает и который устал даже от иронии. Мир у них расплавился, превратившись в краплёную карту, какую прокалывают для любителей маленьким циркулем и гладкими инструментами, которых касаешься с удовольствием. Поэтому казалось странным, что в этом светлом, бестеневом и самом абстрактном из пространств ты натыкаешься на фигуры вроде Старшего лесничего. Тем не менее, когда свободный дух учреждает себе резиденции господства, автохтоны всегда присоединяются к нему, как змея ползёт к открытому пламени. Они являются старыми знатоками власти и видят, что настал новый час снова установить тиранию, которая изначально живёт в их сердце. Тогда в большом ордене возникают тайные ходы и сводчатые подвалы, о местоположении которых не догадывается никакой историк. Тогда возникают также самые изощрённые схватки, вспыхивающие внутри власти, схватки между изображениями и мыслями, схватки между идолами и духом.
В таких распрях не один, должно быть, уже узнал, откуда происходит коварство Земли. То же случилось и со мной, когда в поисках пропавшего Фортунио я проник в охотничьи угодья Старшего лесничего. С тех дней я знал границы, отведённые высокомерию, и избегал переступать тёмную опушку бора, который старик любил называть своим «Тевтобургским Лесом», ибо он вообще был мастером в напускном, лицемерном простодушии.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)