May 25th, 2021

КРАСАВИЦА ИМПЕРИА (озорной рассказ). - II серия после полуночи

— ...госпожа, — доложила вбежавшая служанка, — а вот еще другой!
— Кто? — вскричала Империа высокомерно, как разгневанный тиран, встретивший препону своим желаниям.
— Куарский епископ хочет поговорить с вами.
— Чтоб его черти побрали! — ответствовала Империа, взглянув умильно на Филиппа.
— Госпожа, он заметил сквозь ставни свет и расшумелся.
— Скажи ему, что я в лихорадке, и ты не солжешь, ибо я больна этим милым монашком, так он мне вскружил голову.
Но не успела она произнести эти слова, пожимая с чувством Филиппу руку, пылавшую от любовного жара, как тучный епископ Куарский ввалился в залу, пыхтя от гнева. Слуги его, следовавшие за ним, внесли на золотом блюде приготовленную по монастырскому уставу форель, только что выловленную из Рейна, затем пряности в великолепных коробочках и тысячу лакомств, как-то: ликеры и компоты, сваренные святыми монахинями из аббатства Куарского.
— Ага! — громогласно возопил епископ. — Почто вы, душенька, торопите меня на вертел к дьяволу, я и сам сумею к нему отправиться во благовремение.
— Из вашего брюха когда-нибудь сделают изрядные ножны для шпаги, — ответствовала Империа, нахмуря брови, и всякого, кто узрел бы грозное ее чело, еще недавно ясное и приветливое, пробрала бы дрожь.
— А этот служка ныне уже участвует в обедне? — свирепо вопросил епископ, поворачивая к прекрасному Филиппу свое широкое и багровое лицо.
— Монсеньор, я здесь, дабы исповедовать госпожу Империю.
— Как, разве ты канона не ведаешь? Исповедовать дам в сей ночной час положено лишь епископам. Чтобы духу твоего здесь не было! Иди пасись с монахами своего чина и не смей носа сюда показывать, иначе отлучу тебя от церкви.
— Ни с места! — воскликнула, разъярясь, госпожа Империа, еще прекраснее в гневе, нежели в любви, а в то мгновение в ней сочетались и любовь и гнев. — Оставайтесь, друг мой, вы здесь у себя.
Тогда Филипп уразумел, что он воистину ее возлюбленный.
— Разве не поучает нас писание и премудрость евангельская, что вы оба равны будете перед ликом господним в долине Иосафатской? — спросила госпожа Империа у епископа.
— Сие есть измышление дьявола, каковой своих адских выдумок к Библии подмешал, но так и впрямь написано, — ответствовал тупоумный толстяк, епископ Куарский, поспешая к столу.
— Ну, так будьте же равны передо мною, истинной вашей богиней на земле, — промолвила Империа, — а то я прикажу вас превежливо задушить чрез несколько дней, сдавив хорошенько то место, где голова к плечам приделана. Клянусь в том всемогуществом моей тонсуры, которая ничуть не хуже папской! — И, желая присовокупить к трапезе форель, принесенную епископом, равно как и пряности и сласти, она сказала: — Садитесь и пейте.
Но хитрой девке не впервой было проказничать, и она подмигнула милому своему: пренебреги этим тевтоном, чем больше он отведает разных вин, тем скорее придет наш час.
Прислужница усадила епископа за стол и захлопотала вокруг него; тем временем Филипп онемел от ярости, ибо видел уже, что счастье его рассеивается как дым, и в мыслях посылал епископа ко всем чертям, коих сулил ему больше, чем существует монахов на земле. Трапеза близилась к концу, но наш Филипп к яствам не прикоснулся, он алкал одной лишь Империи и, прижавшись к ней, сидел, не говоря ни слова, кроме как на том прекрасном наречии, которое ведомо всем дамам и не требует ни точек, ни запятых, ни знаков восклицания, ни заглавных букв, заставок, толкований и картинок. Тучный епископ Куарский, весьма сластолюбивый и превыше всего радеющий о своей бренной шкуре, в каковую его заправила покойная мать, пил гипокрас, щедро наливаемый ему нежною рукою хозяйки, и уже начал икать, когда раздался громкий шум приближавшейся по улице кавалькады. Топот множества лошадей, покрики пажей — го! го! — возвещали, что прибывает некий вельможа, одержимый любовью. И точно. Вскоре в залу вошел кардинал Рагузский, которому слуги Империи не посмели не открыть дверей. Злосчастная куртизанка и ее любовник стояли в смущении и расстройстве, словно пораженные проказой, ибо лучше было бы искусить самого дьявола, нежели отринуть кардинала, тем паче в тот час, когда никто не ведал, кому быть папой, ибо три притязателя на папский престол уже отказались от тиары к вящему благу христианского мира.
Кардинал, хитроумный и весьма бородатый итальянец, слывший ловким спорщиком в богословских вопросах и первым запевалой на всем Соборе, разгадал, долго не раздумывая, альфу и омегу этой истории. Поразмыслив с минуту, он уже придумал, как действовать, чтобы ублажить себя без излишних хлопот. Он примчался, гонимый монашеским сластолюбием, и, чтобы заполучить свою добычу, не дрогнув заколол бы двух монахов и продал бы свою частицу честного креста господня, что, конечно, достойно всяческого осуждения.
— Эй, дружок, — обратился он к Филиппу, подзывая его к себе.
Бедный туренец, ни жив ни мертв от страха, решив, что сам дьявол вмешался в его дела, встал и ответствовал грозному кардиналу:
— К вашим услугам!
Последний взял его под руку, увел на ступени лестницы и, поглядев ему прямо в глаза, начал не мешкая:
— Черт возьми, ты славный малый, так не вынуждай же меня извещать твоего пастыря, сколько весят твои потроха. Могу же я потешить себя на старости лет, а за содеянное расквитаться благочестивыми делами. Посему выбирай: или сочетаться тебе крепкими узами до окончания дней своих с некиим аббатством, или с госпожой Империей на единый вечер и за то принять наутро смерть.
Бедный туренец в отчаянии промолвил:
— А когда, монсеньор, пыл ваш уляжется, дозволено будет мне сюда вернуться?
Кардинал хоть и не рассердился, однако ж ответил сурово:
— Выбирай — виселица или митра!
Монашек лукаво улыбнулся:
— Дайте аббатство покрупнее да посытнее…
Услышав это, кардинал вернулся в залу, взял перо и нацарапал на обрывке пергамента грамоту французскому представителю.
— Монсеньор, — сказал наш туренец кардиналу, пока тот выводил наименование аббатства. — Куарский епископ не уйдет отсюда так быстро, как я, ибо у него самого аббатств не менее, нежели в граде Констанце найдется солдатских кабачков; вдобавок он уже вкусил от лозы виноградной. Посему, думается, дабы возблагодарить вас за столь славное аббатство, должен я дать вам благой совет. Вам, конечно, известно, как зловреден и прилипчив проклятый коклюш (заразная болезнь. – germiones_muzh.) от которого град Париж жестоко претерпел; итак, скажите епископу, что вы сейчас напутствовали умирающего старца, вашего друга — бордоского архиепископа. И вашего соперника выметет отсюда, как пучок соломы ветром.
— Ты достоин большей награды, нежели аббатство! — воскликнул кардинал. — Черт возьми, мой милый, вот тебе сто экю на дорогу в аббатство Турпенэй, я их вчера выиграл в карты, прими от меня их в дар.
Услыхав эти слова и видя, что Филипп де Мала удаляется, не ответив даже, как она уповала, на нежный взгляд ее глаз, из коих струилась сама любовь, красавица Империа запыхтела, подобно дельфину, ибо догадалась, почему отрекся от нее пугливый монашек. Она еще не была столь ревностной католичкой, чтоб простить любовнику, раз он изменил ей, не желая умереть ради ее прихоти. И в змеином взоре, коим Империа смерила беглеца, желая его унизить, была начертана его смерть, что весьма позабавило кардинала: распутный итальянец почуял, что аббатство, подаренное им, вскоре обратно к нему вернется. А наш туренец, нимало не обращая внимания на гнев Империи, выскользнул из дома, как побитый пес, которого отогнали от господского стола. Из груди г-жи Империи вырвался стон; в тот час она бы жестоко расправилась со всем родом человеческим, будь это в ее власти, ибо пламя, вспыхнувшее в ее крови, бросилось ей в голову, и огненные искры закружились в воздухе вкруг нее. И немудрено, — впервые случилось, что ее обманул какой-то жалкий монах. А кардинал улыбался, видя, что теперь дело пойдет на лад. Ну и хитер был кардинал Рагузский, недаром заслужил он красную шляпу.
— Ах, дражайший мой собрат, — обратился он к епископу Куарскому, — я не нарадуюсь, что нахожусь в столь прекрасной компании, и тем паче рад, что прогнал отсюда семинариста, недостойного быть в обществе госпожи Империи, особенно потому, что, коснувшись его, моя красавица, бесценная моя овечка, вы могли бы умереть самым недостойным образом по вине простого монаха.
— Но как это возможно?
— Он писец у архиепископа Бордоского, а наш старичок нынче утром заразился…
Епископ Куарский разинул рот, словно собираясь проглотить круглый сыр целиком.
— Откуда вы это знаете? — спросил он.
— Мне ли то не знать, — ответил кардинал, взяв за руку простодушного немца, — я только что исповедал его и напутствовал. И в сей час наш безгрешный старец готовится прямым путем лететь в рай.
Тут епископ Куарский доказал, сколь люди тучные легки на подъем. Доподлинно известно, что праведникам, особливо пузатым, господь по милости своей и в возмещение их тягот дарует кишки весьма растяжимые, как рыбьи пузыри. И вышеназванный епископ, подпрыгнув, отпрянул назад, обливаясь потом и до времени кашляя, будто бык, которому в корм подмешали перья. Потом, вдруг побледневши, бросился он вниз по лестнице, не сказав даже «прости» госпоже Империи. Когда двери захлопнулись за епископом и он уже припустился бегом по улице, кардинал Рагузский рассмеялся и сказал, желая позабавиться:
— Ах, милочка моя, ужель не достоин я стать папою и — того лучше — быть хоть на сегодня твоим возлюбленным?
Увидев, что Империа нахмурилась, он приблизился к ней, желая заключить ее в объятия, приголубить, прижать к груди по-кардинальски, ибо у кардиналов руки лучше подвешены, чем у прочих людей, лучше даже, чем у вояк, по той причине, что святые отцы в праздности живут и силы свои зря не расточают.
— Ах, — воскликнула Империа, отшатнувшись, — ты ищешь моей смерти, митроносец безумный! Для вас превыше всего ваше распутство, бессердечный грубиян! Что я тебе? Игрушка, служанка твоей похоти. Ежели страсть твоя меня убьет, вы причислите меня к лику святых, только и всего. Ты заразился коклюшем и смеешь еще домогаться меня! Ступай прочь, поворачивай отсюда, безмозглый монах, а меня и перстом коснуться не смей, — кричала она, видя, что он к ней приближается, — не то попотчую тебя этим кинжалом.
И лукавая девка выхватила из кошелька свой тонкий стилет, коим она при надобности умела владеть.
— Но, птичка райская, душечка моя, — молил кардинал, — ужели ты не поняла шутки? Надобно же было мне выпроводить прочь престарелого Куарского быка.
— Да, да, сейчас я увижу, любите вы меня или нет. Уйдите немедля. Если вас уже взял недуг, погибель моя вас нимало не тревожит. Мне достаточно знаком ваш нрав, знаю я, какую цену вы готовы заплатить ради единого мига услады; в тот час, когда вам придет пора помирать, вы всю землю без жалости затопите. Недаром во хмелю вы сами тем похвалялись. А я люблю только себя, свои драгоценности и свое здоровье. Ступайте! Придите завтра, если только до утра не протухнете. Сегодня я тебя ненавижу, добрый мой кардинал, — добавила она улыбаясь.
— Империа! — возопил кардинал, падая на колени. — Святая Империа, не играй моими чувствами.
— Да что вы! — отвечала куртизанка. — Никогда я не играю предметами священными.
— Ах ты, тварь! Завтра же отлучу тебя от церкви!
— Боже правый! Да ваши кардинальские мозги совсем свихнулись!
— Империа, отродье дьявольское! Нет! Нет! Красавица моя, душенька!
— Уважайте хоть сан свой! Не стойте на коленях. Глядеть противно!
— Ну, хочешь, я дам тебе отпущение грехов in articulo mortis (- на случай внезапной смерти. – germiones_muzh.)? Хочешь, подарю тебе все свое состояние или, того лучше, частицу животворящего креста господня? Хочешь?
— Нынче вечером мое сердце не купить никакими богатствами, ни земными, ни небесными, — смеясь, отвечала Империа. — Я была бы последней из грешниц, недостойной приобщаться святых тайн, не будь у меня своих прихотей.
— Я сожгу твой дом! Ведьма! Ты приворожила меня и за то сгоришь на костре… Выслушай меня, любовь моя, моя душенька, обещаю тебе лучшее место на небесах. Ну скажи! Не хочешь? Так смерть тебе, смерть, колдунья!
— Вот как? Я убью вас, монсеньор!
Кардинал даже задохнулся от ярости.
— Да вы безумны, — сказала Империа. — Ступайте прочь, вы последних сил лишитесь.
— Погоди, вот буду папою, ты за все заплатишь.
— Все равно и тогда из моей воли не выйдешь!
— Скажи, чем могу я угодить тебе сегодня?
— Уйди.
Она вскочила, проворная, словно трясогузка, порхнула в свою спальню и заперлась на замок, предоставив кардиналу бушевать одному, так что пришлось ему в конце концов удалиться. Когда же красавица Империа осталась в одиночестве перед очагом у стола, убранного к трапезе, покинутая своим юным монашком, она разорвала на себе в гневе все свои золотые цепочки.
— Клянусь всеми чертями, рогатыми и безрогими, раз этот негодный мальчишка побудил меня задать кардиналу подобную трепку, за что меня завтра могут отравить, а сам мне никакого удовольствия не доставил, клянусь, я не умру прежде, чем не узрю своими глазами, как с него живого шкуру будут сдирать. Ах, сколь я несчастна! — горько плакалась она, на сей раз непритворными слезами. — Лишь краткие часы радости урываю я то здесь, то там и должна оплачивать их тем, что подлым ремеслом занимаюсь, да еще и душу свою гублю!
Так Империа горестные пени свои изливала, словно телок, ревущий под ножом мясника, и вдруг увидела она в венецианском зеркале румяное лицо монашка, который ловко проскользнул в комнату и тихонько встал за ее спиной. И тогда воскликнула она:
— Ты самый распрекрасный из монахов, самый миленький монашек на свете, который когда-либо монашничал, монашился, монашулил в сем священном любвеобильном городе Констанце! Поди ко мне, мой любезный друг, любимый мой сынок, яблочко мое, услада моя райская! Хочу выпить влагу очей твоих, съесть тебя хочу, убить любовью. О мой цветущий, благоуханный мой, лучезарный бог! Тебя, простого монаха, я сделаю королем, императором, папой римским, и будешь ты счастливее их всех! Твори тогда твою волю, рази мечом, пали огнем! Я твоя, и докажу тебе это, ибо станешь ты вскорости кардиналом, хоть бы пришлось мне отдать всю кровь сердца, чтобы в алый цвет окрасить твою черную шапочку!..
Дрожащими руками наполнила она греческим вином золотую чашу, принесенную толстяком епископом Куарским, и поднесла, счастливая, своему дружку; желая услужить ему, опустилась она перед ним на колени, она, чью туфельку принцы находили куда слаще для уст своих, чем папскую туфлю.
Но туренец молча смотрел на красавицу взором, столь алчущим любви, что она сказала ему, трепеща от блаженства:
— Ни слова, милый. Приступим к ужину!

ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК

ПОЛИЦИЯ НА КРЫШЕ, ИЛИ ОТПРАЗДНУЕМ ВСЕ СРАЗУ

в этот момент в небе над ними неприятно застрекотало.
— Вертолет! — крикнул Макс. — Прячьтесь!
И все трое пригнулись в камышах.
— Спасайся, Антон! — закричала Олли.
Но Антон крепко обхватил конек крыши и сунул небритую голову под красный платок. Вертолет промчался прямо над ним, но не задел, а свернул к камышам и завис на одном месте. Сверху раздался голос капитана Штольценбрука с металлическими нотками мегафона:
— Сдавайтесь, Грабш!
Одновременно прогремел залп из пушки, пробивший большую круглую дыру в доме, ровно над дверью.
— Безобразие! — завопил Антон.
— Слыхали? — прошептала Олли в камышах. — Антон заговорил!
Но ее никто не услышал, потому что снова взревел мегафон Штольценбрука:
— Ничего не выйдет, Грабш! Мы сейчас приземлимся и немедленно арестуем вас. Сдавайтесь! Сила на нашей стороне!
— А сколько вас? — поинтересовался Грабш.
— Пятеро, — ответил капитан. — Считая меня и пилота.
— Тогда сила на нашей стороне, — заорал Грабш, — потому что я дерусь за десятерых! Спускайтесь, проверите на себе. Добро пожаловать!
— На меня не рассчитывай, — шепнул Грабшу Макс. — Не могу драться с полицейскими. Они же все мои знакомые! Пожарные часто работали вместе с полицией. Мы с ними приятели.
— Да я и один с ними управлюсь, — фыркнул Грабш. Он схватил резак и бросился на край болота, где лежала печная дверца. Именно туда собирался сесть вертолет.
Но когда Олли увидела, что ее муж размахивает ножом, она повисла у него на руке со словами:
— Брось нож, ты можешь кого-нибудь ранить!
Вертолет спустился так низко, что ветер от его винта раздувал бороду Грабша и юбку Олли.
И тут случилось непредвиденное: опускаясь, вертолет подлетел слишком близко к ельнику, и лопасти винта задели верхушку ели. Вихрем взметнулись ветки, шишки, части лопастей, два полицейских шлема и резиновая дубинка. Вертолет накренился и рухнул в болото, не долетев двух метров до печной дверцы.
В лесу сразу наступила тишина. Только хрипло каркнула ворона, у которой на верхушке елки было гнездо.
— Все на выход! — крикнул Макс. — Спасаем!
И он бросился к месту происшествия. С другой стороны подбежали Олли и Грабш. Все вместе они вытащили из болота полицейских и обломки вертолета. Антон ловко спустился с крыши, чтобы помочь остальным. Скоро на дверце лежали в ряд пятеро полицейских, из ушей и носа у них текла вода, на волосы налипла тина и ряска, и сами они не подавали признаков жизни.
— Захлебнулись? — в ужасе спросил Антон.
— Плохо ты знаешь полицию, — сказал Макс. — Она и не такое видала.
Он собрал пистолеты у всех пятерых и выбросил их в болото. Грабш стянул ботинки с капитана, скинул сапоги, которые уже трещали по швам, а новые башмаки протер бородой и тут же надел. Потом по очереди поставил всех полицейских на ноги, подождал, пока из их ртов вытечет болотная жижа, и взвалил по двое полицейских на каждое плечо. Пятого понес Антон. Олли вскипятила целый котел чаю, а Грабш с помощниками отмывал полицию в водопаде. Потом он уложил пленных сохнуть на полянке возле пещеры, а Олли заливала в них теплый чай, пока они не пришли в себя и растерянно не поднялись.
Капитан Штольценбрук посмотрел на свои ноги и обнаружил, что стоит в одних носках.
— Я тут новую обувку раздобыл, — преспокойно объяснил Грабш, — наконец случай представился. А теперь полезайте все на крышу и помогайте нам ее крыть. И так потеряли из-за вас уйму времени.
Полиция приуныла, но делать было нечего: пришлось им вместе с Антоном лезть на крышу. Макс и Грабш подносили камыш и подавали его наверх. Полицейские недовольно передавали пучки камыша друг другу и нарочно работали неуклюже и медленно.
И тогда Антон запел. Он пел во весь голос, слой за слоем укладывая камыш на стропила и укрепляя его. Ах, какой красивый у него голос! Капитан Штольценбрук — сам обладатель мощного тенора, певший в том же чихенбургском мужском хоре, в который раньше ходил Антон, — чуть не свалился с крыши.
— Случилось чудо! — удивился он. — К Антону Шпехту вернулся голос!
Он знал песню, которую пел Антон. Поэтому, конечно, не мог удержаться и вступил вторым голосом. Остальные полицейские, Макс и Олли подхватили мелодию. Даже Грабш подпевал басом, и далеко в лесу отзывалось эхо. Теперь камыш так и взлетал на крышу. Макс и Грабш тоже влезли наверх. Все дружно работали в общем ритме «три четверти». И когда Олли позвала обедать, крыша была готова.
Друзья и враги спустились на землю, умирая от голода. Но полицейские опасались, что приглашение Олли их не касается, и смущенно покашливали.
— Все идите сюда, к вам это тоже относится! — позвала их Олли и попросила вынести из пещеры на поляну большой дубовый стол и двенадцать стульев. На этот раз, когда все расселись, пустовали только два стула. Издалека казалось, что незаняты три стула. Но это потому, что на одном из них лежала Салка.
Олли напекла оладьев.
— А ведь нам есть что отпраздновать, — сказал вертолетчик. — Если бы вы нас не вытащили, мы бы все пошли на дно.
— А заодно отпразднуем и конец строительства, — сказал Макс.
— И то, что у Антона вернулся голос, — добавила Олли. Праздник получился торжественный, какого Грабш еще никогда не видывал. Он даже произнес речь. Вначале он плюнул до самого болота, а потом сказал:
— Вот мой новый дом. Вот я, и тут я буду жить. Олли со мной. Салка тоже. А кто будет мешать — того суну в болото головой. Все!
Олли, Макс и Антон захлопали. Полицейские сложили руки и мрачно уставились в стол. Тогда слово взяла Олли:
— Я хотела бы добавить несколько слов к речи моего мужа, чтобы аплодировать смогли все. В общем, слушайте, люди: желаю мира и счастья этому дому! Чтобы он не сгорел, не провалился в болото, не подвергался обстрелу и не пустовал. Пусть все будет хорошо у тех, кто в нем живет. Пускай они будут довольны, любят друг друга и приглашают много гостей. Пускай они поют, танцуют и празднуют. А главное — пусть скажут спасибо за свою жизнь, за прекрасную жизнь!
— Браво! — крикнул капитан Штольценбрук, а Антон влез на стол, подпрыгнул на коротеньких ножках и грянул:
Ах, капитан полиции,
Наш Фолькер Штольценбрук!
Прекрасно жить, когда ты нам
Не враг, а лучший друг!

И все захлопали в такт и присоединились к песне.
— А теперь полонез гуськом! — развеселился капитан Штольценбрук и взял Олли за руку. С песнями и со смехом они вереницей, положив руки на плечи друг друга, протанцевали вокруг нового дома. Последним шел Макс со спящей Салочкой.
— Да, — сказал капитан Штольценбрук, — теперь мне стыдно смотреть на дыру, которую мы пробили у вас в стене.
— Отличная дыра, — ответил Грабш, — и у меня есть для нее неплохая идея.
Он притащил из леса заднюю половину свиньи-копилки, и вместе с капитаном они просунули ее в дыру хвостом вперед. Зад точно подошел по размеру. Макс раствором укрепил свинью по краям. Теперь она торчала над дверью, нагло помахивая розовым хвостиком, и прекрасно подходила к физиономии, которую вырезал Антон, — та показывала язык.
— Что ж, — одновременно сказали Грабш и Штольценбрук, похлопав друг друга по плечу. Капитан еще похлопал по плечу Макса, а Макс — капитана. Тут подбежал Антон и тоже похлопал обоих по плечу.
— Друзья! — сказал капитан. — Чихенау ждет вас! Макс, возвращайся в пожарные! Команда тебя примет. Потому что без тебя — погорим. А ты, Антон, обязательно возвращайся в хор. С тех пор как ты перестал петь с нами, публика ни разу не плакала.
— Правда? — спросил Антон, и глаза его широко раскрылись от удивления. — Ну тогда…
И все-таки под конец праздника они чуть было не перессорились. Случилось это по вине капитана. Обгладывая окорок, он сказал:
— Признаюсь, наша вылазка потерпела поражение. Зато теперь я наконец узнал, где ваше жилище.
Грабш вздрогнул. У него кусок встал комом в горле. Он медленно поднялся, сжимая кулаки.
Но Олли успела кокетливо вставить:
— Ну и что же? Не скоро чихенбургская округа скопит денег на новый вертолет… А пешком ведь к нам не добраться. Непролазные болота, сами знаете!
Да, она хорошо сказала. Грабш закивал, сел за стол и залюбовался Олли. Какая же она умница! Как находила нужные слова в нужный момент!
— Но если соберешься в гости, мы всегда рады тебе, Фолькер, — продолжила Олли.
— Ах, Ромуальд, — вздохнул капитан и растроганно обнял разбойника, — у тебя замечательная жена!
— Ничего примечательного по сравнению с нашей Салкой, — сказала Олли, обдула малышку от сухих листьев и протянула ее капитану.
— Первая из десятерых, — гордо сказал Грабш. — Еще девять на подходе.
Тут капитан Штольценбрук испугался и решил, что надо будет усилить полицейский отряд. Но вслух этого не сказал. Он долго откашливался, вернул девочку Олли и вздохнул.
— По-человечески ты парень хоть куда, Ромуальд. Но в профессиональном плане вы как были, так и остались опасным врагом чихенбургской округи, с которым нужно сражаться до последней капли крови!
— Тогда встречайтесь только по-человечески, — предложила Олли.
— Немного профессионального тоже не помешает, — сказал Грабш, — а то скучно.
В обратный путь полиция собралась, только когда солнце заалело, отражаясь в болоте. Чтобы перевести гостей через трясину, Грабш завязал им глаза пеленками Салки.
— Не дай бог кто-нибудь запомнит нашу потайную тропинку, — объяснил он. — И начинайте копить на новый вертолет!

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

мамбеле - боевой серпокрюк азанде (Заир)

серповидный меч азанде часто по внешнему подобию помещают в линейку африканского "метательного железа". Рядом с многоклинковыми причудливыми кпингой, тромбешем, нгалио и прочими швырковыми "молниями". Причина здесь в том, что по ширине и углу изгиба мамбеле напоминает бумеранг. Однако мамбеле очевидно является оружием контактного боя (что неисключает возможность метания), и ближе к эфиопскому боевому серпу шотелу. Метательное же железо в генезисе - топорики...
Жало этого заирского меча усиливают клювовидным крюком-зацепом гарпунного типа, позволяющим как нанести мощный "клюющий" удар, так и проведя беспощадный разрез с поворотом, выхватить из тела врага ребро или еще что-нибудь. Внутренняя сторона мамбеле заточена: "жни" головы в своё удовольствие! Практически по всей длине полосЫ идут одно-два ребра жесткости. Гарду у простейшей деревянной рукояти заменяет оригинальная стрела с широким разлетом лопастей и наружной насечкой (она должна остановить и зажать клинок противника). Рукоять бывает отгнута в обратную от лезвия сторону, для усиления как клюющего удара, так и рывка на себя... - Вещь откровенно жестокая даж на первый взгляд. Подобное оружие предполагает простейшую технику применения, комбинирующую вертикальные удары с горизонтальными. И те, и другие прекрасно огибают вражеский щит и обходят по дуге прямые траектории обычного холодного оружия.

НА МРАМОРНЫХ УТЕСАХ (немецкая аллегория. 1938). - II серия

а вот весной мы устраивали карнавальные попойки, как заведено в тех местах. Мы облачались в пёстрые шутовские наряды, бахромчатая ткань которых светилась как птичьи перья, и надевали твёрдые маски с клювом. Потом, дурашливо прыгая и размахивая руками, как крыльями, мы спускались в городок, на старой Рыночной площади которого уже было возведено высокое масленичное дерево (- скорее майское: Maibaum. Но можбыть автор нарочно смешивает весенний праздник и Fasching – в котором ничего фашистского: так зовут масленицу в Германии. – germiones_muzh.). Там при свете факелов устраивалось карнавальное шествие; мужчины наряжались птицами, а женщины были одеты в великолепные платья минувших столетий. Высокими, подражающими бою часов голосами они кричали нам всякие шутки, а мы отвечали им пронзительным криком птиц.
Из таверн и винных погребков нас уже манили марши пернатых гильдий — тонкие, пронзительные флейты Щеглов, жужжащие цитры Сычей, трубные контрабасы Глухарей и пищащие ручные органы, звуками которых сопровождает свои пародирующие стихи стая Удодов. Мы с братом Ото присоединялись к Чёрным дятлам и, выбивая марш поварёшками по деревянному чану, высказывали глупые советы и мнения. Здесь приходилось пить осторожно, поскольку вино из стаканов нам нужно было соломинкой тянуть через ноздри клюва. Когда голова начинала гудеть от выпитого, нас освежала прогулка по садам и рвам кольцевого вала, мы роем влетали на танцевальные площадки или в садовой беседке какого-нибудь хозяина сбрасывали маски и в обществе случайной милашки лакомились прямо из жаровен блюдом улиток, приготовленных по бургундскому рецепту.
До самого рассвета в эти ночи повсюду раздавался пронзительный птичий крик — в тёмных переулках и на Большой Лагуне, в каштановых рощах и виноградниках, с украшенных лампионами гондол на тёмной поверхности озера и даже между высокими кипарисами кладбищ. И всегда, словно отвечая на него эхом, тут же слышался испуганный, убегающий возглас. Женщины этого края красивы и полны жертвенной силы, которую Старый Запальщик (- Ницше. Кстати, хороший никнейм для него. – germiones_muzh.) называет дарящей добродетелью.
Ведь не страдания этой жизни, а задор и щедрое её изобилие, когда мы вспоминаем о них, вызывают у нас почти слёзы. Эта игра голосов до сих пор отчётливо слышится мне как живая, и прежде всего сдерживаемый возглас, с каким меня на валу встретила Лауретта. Хотя стан её скрывал белый, обшитый по краям золотом кринолин, а лицо — перламутровая маска, я в темноте аллеи тотчас же узнал её по манере сгибать при ходьбе бедро и коварно затаился за деревом. Потом я напугал её смехом дятла и кинулся преследовать, размахивая широкими чёрными рукавами. Наверху, где на винограднике стоит римский камень, я настиг утомившуюся бегунью и, трепеща, обнял её рукой, склонив над её лицом огненно-красную маску. Когда, словно во сне очарованный волшебной силой, я ощутил её в своих объятиях, меня охватило сочувствие, и я с улыбкой сдвинул птичью маску на лоб.
Тут она тоже заулыбалась и очень нежно прикрыла мой рот ладонью — так нежно, что в тишине я слышал только дыхание, веявшее сквозь её пальцы…

ЭРНСТ ЮНГЕР (1885 – 1998. герой Германии, 14 ран в ПМВ, мыслитель и боевой офицер, военный теоретик и мистик)

из цикла О ПТИЦАХ

ВЫВОДКОВЫЕ - И ГНЕЗДОВЫЕ
птицы принципиально делятся на выводковых - и гнездовых. Грубо говоря, выводковых птенцов много, они сразу шустрые, бегают и готовы к активной жызни - это куриные, утиные (заметьте! Все домашние птицы выводковые: гнездовые нафиг нужны). Гнездовые же несут два-три яица, вылупляются голыми с закрытыми глазами, и долго еше нуждаются в опеке родителей. Так долго - что и оперившись, и слетев из гнезда (которое выводковые покидают практичски разу после яица), гнездовые неготовы ни летать, ни искать пищу, ни уходить от врага. - Совсем как нынешние тины.
Я тут намедни вез телегу педагогических журналов в РКП на Звёздный бульвар. Гремлю по дорожке сквера - и налетаю на слётыша какого-то певчего вида. Заметил в последний момент. Но и он меня! Как я ни гремел. Сидит, гаденыш ко мне спиной в полном ауте от непомерной крутизны Вселенной. Непонял я кто - дымносизый пинджачок. Хорошо, тормознул всёже. И он задев крылами колеса моей телеги, оттолкнувшись от туфель, заполошно-низко стартовал... - Ну, подарок кошке, что ещё скажешь.
А нововылупленные выводковые по одному сигналу маман рассредоточатся молча, притворятся кактусами и нигугу. Хоть граблями по ним шарь. Готовы к труду и обороне тутже: плавать, корм искать. И подлётывают сразу!
И что всего интересней, беспомощноинфантильные гнездовые - это и хищные, и певчие, и... Тойсть самые выдающиеся. - Если выживут.
Выводковые скромнее.

возвращение грека в Карфаген (250 до н.э.)

…протянувшаяся от мыса Камарт на северо-западе до гавани стена не позволяла врагу захватить город с моря. Нападавшие на смогли бы даже закрепиться на изгибистом скалистом берегу. На песчаной косе между морем и заливом просто не хватило бы места для размещения большого войска. Кто-то весьма удачно сравнил Карт-Хадашт с кораблем, накрепко зацепившимся якорем за дно. Опасность могла грозить ему только с суши, а именно с Истмоса — узкой полоски земли между заливом и мелкой бухтой западнее мыса Камарт. На севере, где построенные на перешейке укрепления вплотную примыкали к стене, имелось два узких прохода между бухтой и Мегарой (- купеческое предместье Карфагена. – germiones_muzh.). В южном направлении тянулась еще одна линия стен со множеством башен и выступов.
И тиран Сиракуз Агафокл шестьдесят два года назад, и римлянин Регул совсем недавно в конце концов отказались от мысли осаждать, а уж тем более брать штурмом так хорошо укрепленный город. (- у Анафокла всеравно нехватилобы сил на это. Но карфагенян он напугал. - germiones_muzh.) Ширина внешнего рва достигала двадцати двух шагов. Посредине он был настолько глубок, что там на дне вполне можно было поставить на плечи друг другу пятерых высоких мужчин и голова верхнего была бы полностью покрыта водой. Ее можно было спустить в ров, разрушив возведенную между северной бухтой и заливом не слишком прочную плотину. Кроме того, дно было утыкано острыми серпами, наконечниками копий и бронзовыми пиками. Далее следовали еще две стены, из нижних выступов которых торчали железные колючки, еще один ров и, наконец, так называемый Большой вал с четырехэтажными башнями, расположенными на расстоянии восьмидесяти шагов друг от друга, передвижными катапультами, котлами с кипящей смолой, грудами каменных ядер и хранилищами оружия.
Непосредственно за Большим валом находились соединенные помостами, лестницами и проходами два ряда конюшен на четыре тысячи лошадей и загоны для боевых слонов, где могли разместиться триста гигантских животных. Частично непосредственно в стене, частично рядом на широкой улице располагались казармы для двадцати тысяч пехотинцев и четырех тысяч всадников, а также оружейные, шорные и кожевенные мастерские и хранилища военного снаряжения и съестных припасов. (- Карфаген был малой торговой колонией семитов-финикийцев в Африке. Его армия могла быть только наемной. Потому казармы были то полны – то пусты. – germiones_muzh.)
Хотя в городе осталось совсем мало слонов и воинов — почти всех их перебросили на Сицилию, где вот уже шестнадцать лет бушевала война (- с римлянами. Карфаген хорошо закрепился на Сицилии, подвинув греческих колонистов. Но римляне, включившись в игру, поменяли расклад. – germiones_muzh.), и в глубь Ливии, на усмирение мятежных племен, — Антигону пришлось потратить на поиски Гамилькара несколько часов. Он обнаружил его сидящим на краю бойницы второго этажа одиннадцатой башни. Младший начальник конницы был одет в кожаные сандалии и короткую пурпурную тунику. Конец не менее ярко-красного, перетянутого золоченой лентой платка небрежно свисал на его левое плечо. Он был без оружия. Даже пустые ножны не висели сегодня на его широком кожаном поясе, Гамилькар небрежно кивнул Антигону с таким видом, словно видел его не далее как вчера, и жестом попросил немного подождать.
Прислонясь к кирпичной стене, Антигон напряженно вслушивался в разговор Гамилькара со старейшинами иберийских наемников. Насколько он понял, речь шла об убийствах и отравлениях, широко использовавшихся вождями горных иберийских племен в борьбе за власть.
Наконец Гамилькар отпустил иберийцев. Антигон тут же встал на колени у его ног и торжественно произнес традиционную церемониальную фразу:
— О слуга Мелькарта, бесправный чужеземец жаждет твоего расположения и молит богов ниспослать милость на твою голову.
Гамилькар вздернул его за ухо и крепко прижал к груди.
— Не говори глупости, Тигго. Очень рад тебя видеть. Говорят, ты вернулся из Гадира (- еще одна колония финикийцев, на территории Испании. Ныне город Кадис. – germiones_muzh.)? Зто правда?
— Откуда ты знаешь?
— Не бывает бесполезных сведений. Я припадаю к любому их источнику.
— Ну да, конечно. — Кожа на лбу Антигона собралась в мелкие морщины. — Наверное, поэтому ты так внимательно слушал истории про убийства в иберийских горах.
В глазах Гамилькара промелькнула настороженность. Он провел ладонью по холеной бороде и сдвинул в раздумье кустистые черные брови:
— А я и не знал, что ты понимаешь их язык. Иначе бы…
— Для купцов-метеков также нет бесполезных знаний, — Антигон положил руку ему на плечо. — Но если тебе хочется сохранить свой разговор с ними в тайне… Словом, считай, что я уже забыл о нем. — Он протянул Гамилькару сверток из звериной шкуры. — Вот что я тебе привез.
Пун чуть наклонил голову в знак благодарности, не изъявляя, однако, ни малейшего желания взять подарок.
— Если ты и впрямь сумел уподобиться своим доблестным предкам, в чем я, учитывая твою молодость, честно говоря, сильно сомневаюсь, — недовольно заявил он, — значит, ты что-то задумал. И я желаю знать, что именно. Но сейчас у меня нет времени, и потом здесь не самое подходящее место для серьезной беседы. Ты вечером свободен? Тогда приходи к нам после захода солнца. Кшукти будет очень рада. Она часто спрашивала про тебя.
Четырехэтажный дворец Гамилькара считался одним из наиболее роскошных и древнейших зданий Мегары. Его нынешний владелец являлся прямым потомком кормчего корабля, давным-давно доставившего сюда легендарную основательницу и первую правительницу Карт-Хадашта — Нового города, дочь царя Тира Элиссу. Основу огромного состояния Баркидов (- пун, то есть карфагенянин Гамилькар был из рода Барка. – germiones_muzh.) заложили доходы с обширных угодий в плодородной южной части Ливии. Богатство им также принесло умение торговать с заморскими странами и превосходное знание лабиринтов власти Карт-Хадашта.
Еще издали Антигон увидел на площадке широкой мраморной лестницы улыбающуюся Кшукти. Он спрыгнул с колесницы, бросил поводья конюху и ринулся вверх по гладким ступеням.
— О повелительница, — сдавленным голосом произнес он, — мое сердце скачет в груди, как горный козленок по камням.
— Если бы ты приехал чуть раньше, нам бы не пришлось забивать другого козленка. — Она обняла его и повела внутрь.
Кшукти была дочерью вождя одного из балеарских племен (- островитяне с Балеар были знаменитыми пращниками и служили в войсках Карфагена. – germiones_muzh.) и, выйдя замуж за Гамилькара, согласно обычаю Карт-Хадашта, тут же взяла себе пуническое имя, которым ее, однако, никто никогда не называл.
За мраморным столом сидели обе дочери Гамилькара. Младшей совсем недавно исполнилось восемь лет. Она уже немного говорила по-гречески. Антигон называл девочку не иначе как «Сапанибал, дочь моего повелителя» и на прощание — ее довольно скоро отправили спать — даже впервые поцеловал свою любимицу в лоб. Старшая же, десятилетняя Саламбо, очевидно, изрядно страдала от придирок воспитательницы — молодой жрицы храма Танит. Саламбо двигалась медленно и степенно, словно почтенная мать семейства, а ее большие темные глаза, казалось, были устремлены в другой мир и не замечали ничего вокруг.
— Саламбо нужно дать эллинское воспитание, — обратился Гамилькар к Антигону и жестом приказал дочери удалиться в спальню.
— Хочешь, чтобы я нашел подходящих учителей?
— Да, Тигго. А теперь хочу напомнить тебе, что за едой ты далеко не все рассказал. Поведай нам теперь о свертке из звериной шкуры.
Они сидели на верхней террасе, пили пряное, вяжущее рот вино и смотрели на прыгающие по поверхности моря розовые закатные блики.
— Вообще-то… тут есть трудности, — замялся Антигон.
Кшукти тихо рассмеялась и уже хотела было встать, но Гамилькар осторожно коснулся ее локтя.
— Останься. Знай, Тигго, что от Кшукти у меня нет тайн.
— Счастливые острова, — просипел Антигон и закашлялся, прочищая горло.
— Так, — Гамилькар резко выпрямился. — Кто там у них? Все еще Гулусса?
— Ты знаешь его? Он всегда такой злой?
— Да нет, — Гамилькар равнодушно повел широкими плечами, — просто притворяется. На самом деле он довольно вежливый, обходительный человек.
— Он… — Антигон запнулся, пытаясь найти нужные слова. — Тут… Ну, если только в общих чертах. Я дал клятву… Понимаешь?
Кшукти кивнула. Гамилькар невесело усмехнулся и деланно-равнодушным голосом спросил:
— Наверное, это связано с теплыми течениями?.. Видимо, он объяснил тебе, как добраться до Гадира?
— Выходит, ты знаешь?..
— Я знаю только, что если плыть от Счастливых островов на запад, течение как бы само несет тебя. Я уже не говорю о попутном ветре. И через много-много дней перед тобой необъятный кусок суши.
— Но ведь это строжайшая тайна, не так ли?
— Да, Там очень большие залежи золота, но знают о них лишь несколько членов Совета. Вновь избранных казначея и суффетов (- два суффета были выборными верховными сульями Карт-Хадашта. – germiones_muzh.) ставят в известность сразу же после вступления в должность. И плавать туда имеют право исключительно капитаны четырех кораблей, находящихся в ведении Совета. Понятно, почему мне довелось побывать там. Но вот как ты попал туда?
Антигон чуть наклонился, и в пламени светильников стали отчетливо видны незаметные днем маленькие дырочки в ушах.
— Я решил изобразить, из себя знатного молодого пуна. Когда купцы из Карт-Хадашта в большом городе на берегу Гира (- один из притоков Нигера. – germiones_muzh.) не увидели на мне серег и заподозрили неладное, я немедленно обратился к чернокожему лекарю, и он проколол мне уши…
— Ясно. Дальше, — Гамилькар неторопливо взял с блюда из черного дерева крупную виноградину.
— Я, не верящий ни в какие небесные силы, сотню раз клялся нашими и чужими богами. Сперва Гулуссе… Я сразу выяснил, что со стоявшими возле маленького островного мола судами все далеко не так просто. Я приставал с расспросами, молил, допытывался и в конце концов поклялся Мелькартом, Эшмуном, Танит, Решефом и еще неведомо кем, что никогда не посвящу никого в эту великую тайну. Лишь тогда мне позволили сесть на корабль.
— Гулусса, похоже, сильно постарел. Но продолжай.
— Не помню, рассказывал ли я о том, что семь, ах нет, восемь лет назад я попал к оракулу храма Амуна в пустыне?
— Того самого древнего эллинского святилища? — Кшукти изумленно приподняла брови.
— Именно, — Антигон понизил голос до хрипловатого шепота, — Тогда Кирена отделилась от Египта, и Птолемей готовился к войне с ней. Поэтому я вместе с купцами предпочел идти через пустыню, а не плыть вдоль побережья. Храм Амуна меня вообще не интересовал — да и какое дело двенадцатилетнему мальчику до нелепых старых стен? Правда, я знал, что оракула посещал сам Александр Великий и что его весьма чтили фараоны. Но меня гораздо больше привлекал рынок возле храма, куда стекались люди чуть ли не со всех концов света. Я сидел на краю колодца, ожидая, когда караван соберется в дорогу. Вдруг что-то коснулось моего плеча. Я оглянулся и увидел человека с очень страшным лицом. Будто плохо выдубленную кожу натянули на очень шаткую опору. Но зато сверкающие глаза обжигали, как палящее солнце. Он сказал: «Плыви на закат. Откинь назад волосы, и пусть все идет своим чередом. Мир содрогнется от грозного рыка трех львов. А золото уйдет к Богу». Глаза его внезапно потухли, рука скрылась в широком белом рукаве, как голова черепахи в панцире, и он удалился в храм. Только ночью, в озаренной мертвенным светом луны пустыне, я понял, почему мне было так страшно. Ведь жрец не только не открыл рта, нет, он даже не шевелил губами! Его пророческие слова просто звучали в моей голове.
— Закат… волосы… три льва. Вот откуда у тебя шкура? — глухим безжизненным голосом спросил Гамилькар.
— Простите. — Антигон тяжело опустился на колени перед супругами. — Простите меня за все, что теперь произойдет. О многом я вынужден умолчать, а сказанное причинит вам боль…
Глаза Кшукти расширились и влажно заблестели. Она чуть коснулась губами лба Антигона. Гамилькар же, с силой сжав его лицо, тихо сказал:
— Ты сын моего друга и мой друг. Мы внимательно слушаем тебя.
От выпитого вина у Антигона закружилась голова. Он зажмурился и осторожно взял шкуру.
— Мы плыли по Внешнему морю (- Атлантический. – germiones_muzh.) на запад. Я высадился на одном из многочисленных, покрытых зеленью островов. Его обитатели доставили меня на челне до уже известного тебе места. Я провел там всего несколько дней, но зато полностью использовал все свои знания, полученные в Александрии, Индии, Тапробане и здесь. Они ничего подобного не умели. Короче, у меня оказалось больше двух талантов золота, и Амуну я, безусловно, пожертвую его долю. Только не просите меня рассказать, как я его добыл. Потом я познакомился с мудрым старым жрецом довольно странного племени. Он живет в горах, но властвует над побережьем. Мои серьги не вызвали у старика неприязни, напротив, я ему очень понравился. — Антигон открыл глаза, он говорил мягко, но очень серьезно. — Три дня и три ночи мы не отходили друг от друга. Я так гордился перед ним своими знаниями, так… Но это не важно. В ночь перед отплытием он сказал: «Помощь тебе не нужна, но ты получишь от меня подарок». Я попросил совета, как закончить войну (- Карфагена с Римом. – germiones_muzh.) или хотя бы предсказать ее исход, но он ответил: «Не могу. Вот если бы в твоих жилах текла кровь римлянина или пуна…» А ведь он не знал, что я метек (- греческое слово: мигрант, некарфагенянин. – germiones_muzh.). И тут я вспомнил о вас и поведал ему о великом человеке, способном спасти Карт-Хадашт, если город, конечно, этого захочет, о его красивой, доброй, умной жене и о том, что у них две дочери, а они очень хотят сыновей. Он закрыл глаза, немного помолчал и сказал: «Да, я их вижу». Потом вытащил из золотого сосуда звериную шкуру, несколько минут подержал ее в руках и дал мне.
Антигон стремительным движением прикрыл шкурой колени супругов. Ее нижняя сторона напоминала дубленую кожу, верхняя была покрыта чем-то вроде верблюжьего волоса.
— Этого зверя, называемого ламой, они принесли в жертву богам. Старик доверительно сказал: «Пусть твой друг с женой лягут на эту шкуру, и у них родятся трое доблестных сыновей. Старший прославится больше отца, средний почти так же, младший чуть меньше. После рождения третьего сына отец должен окурить шкуру дымом горящих священных трав своей страны и в сражениях прикрывать ею грудь. Но брызги пены ни в коем случае не должны попасть на нее».
— А ты, — после довольно долгого молчания поинтересовалась Кшукти, — ты от него больше ничего не получил?
— Ну почему же. — Антигон уселся поудобнее и отпил из кубка. — Он дал мне много мудрых советов. И самое удивительное — я ничего не говорил ему про оракула, тем не менее он шепнул мне на прощание: «Не забудь отдать часть золота Богу, жрец которого прислал тебя сюда»...

ГИСПЕРТ ХААФС «ГАННИБАЛ. РОМАН О КАРФАГЕНЕ»