May 18th, 2021

сексуальные фрукты буддийского древа Макалифон в Тайланде

в мистическом лесу Химвант бог Индра посадил дерево, на котором вырастают плоды в виде настоящих девушек! Они даж могут плясать и петь, (неговоря уже о...) - История такая. Бодхисаттва Вессантара, поселившись с семьёй в поисках духовного начала в лесу, испытывал многочисленные опасности со стороны всяких иогов и таксказать отшельников, накапливавших невероятное количество лишней энергии и стремившихся использовать ее - энергию - не поназначению. Вессантара выбивался из сил, защищая дочерей от их преследований. Медитации пропускал. И добрый Индра придумал по его просьбе дерево, чьи плоды полностью походили на красавиц. Похитив их и совокупившись с фруктом (бррр! Какая гадость), мужык засыпал аж на 4 месяца, а потом полностью терял сексуальный интерес. - Ну, так ему и надо, козлу...
В инете ходит также вариант названия дерева: "Макалипорн" - но я его категорически отвергаю как инсинуацию! Говорят, пара семян Макалифона хранилась в храмах Бангкока. По крайней мере, плоды ввиде девушек широко продаются теперь в Тайланде. - Правда, восновном это подделки... Зелёненькие такие. Но ведь тинки теперь в моде, верно:)?

ТЁТУШКИН ДОМИК ИЛИ ПЕЩЕРА РАЗБОЙНИКА?

в тот же день Олли и Грабш начали придумывать план нового дома. Но тут же заспорили, потому что Грабш представлял себе красивый дом совершенно не так, как Олли. Ему хотелось круглый дом. А Олли представляла себе четырехугольный. Грабшу хотелось высокую остроконечную крышу, как колпачок у гнома. А Олли хотела крышу пологую, как в загородном доме директора фабрики свиней-копилок. На этой фабрике в Чихенау она работала раньше, пока случайно не повстречала своего Ромуальда, собирая чернику в лесу.
В уме она даже распределила комнаты и теперь рисовала на стене пещеры:
— Тут будет спальня, тут кухня и ванная, здесь прихожая, а здесь — большая комната. Тут детские — полный мансардный этаж. Сначала, конечно, будут несколько про запас, но, когда строишь дом, надо подумать о будущем. Кто знает, может быть, через девять лет родятся все наши десять ребят, правда?
— Мне это все не нравится, — перебил ее Грабш. — Опять получится тетушкин домик, только побольше. Я вообще не хочу дом с перегородками, как в стойле. В моем доме должна быть только одна большая комната.
— А ванная? — спросила Олли.
— Для этого у нас есть водопад, — сказал Грабш.
— А туалет?
— Да тут кругом лес!
— А где вся семья будет спать?
— Где будет обедать, там будет и спать, — ответил Грабш. — Навалим у одной стены сена или листьев, вечером все зароемся в кучу. Будет очень уютно, правда?
— А еду готовить я тоже буду у кучи сена? — возмутилась Олли. — А где я буду рожать, ты подумал?
— Конечно, на куче сена, — сказал Грабш. — В хорошую погоду можно и на улице.
— Нет! — разъярилась Олли. — Ты опять придумал такую же пещеру, только, может быть, посветлей! А я хочу жить, как все нормальные люди, например, жители Чихенау!
— Да они не нормальные, — заметил Грабш. — Нормальный-то как раз я.
Олли расплакалась и пригрозила, что уйдет с Салкой в Чихендорф к тете Хильде или в Чихау-Озерный к бабушке Лисбет. Остаток дня они не разговаривали.
Ночью им не давали спать мрачные мысли, и каждый слышал, как другой ворочается, вздыхает и не может уснуть.
Наутро за чашкой крепкого кофе Олли откашлялась и сказала:
— Ну ладно, на ванной я не настаиваю. Но туалет должен быть обязательно!
— Согласен, — сказал Грабш и подправил чертеж на стене пещеры.
— А спать мы будем на чердаке, — сказала Олли.
Грабш решил, что это блестящая идея, и они совещались и правили чертеж, стирая и рисуя заново, пока не продумали все до конца. Довольны остались оба: Грабш настоял на том, что новый дом не будет похож на тесный домик фрау тетушки, а Олли добилась, что он не будет похож на пещеру разбойника.
— Даже голова разболелась, — пожаловался Грабш.
— Нужно еще решить, где именно мы построим дом, — сказала Олли.
Они вышли из пещеры, осмотрелись, и скоро сомнений не оставалось: они построят его между пещерой и болотом.
Грабш с облегчением рухнул на кучу листьев. Но Олли не оставляла его в покое.
— А из чего мы построим дом? — спросила она.
— В лесу полно камней и деревьев, — ответил Грабш.
— А гвозди? А цемент? Инструменты?
— Награблю, — сказал Грабш, зевая. — Как же еще?
— Нет, только не разбой! — громко рассердилась Олли. — Хватит с нас ограбления поезда…
— Опять ты за свое, — протянул Грабш.
— А как мы вдвоем построим целый дом? — спросила Олли.
— У нас будет разделение труда, — ответил Грабш. — Очень простое. Ты будешь думать, а я делать грубую работу.
— Глупости, — сказала Олли. — Например, кто будет подавать потолочные балки? Нужны помощники. Давай подумаем как следует, где бы нам их раздобыть.
— Только не сейчас! — взмолился Грабш и схватился за голову. — На сегодня я думал достаточно.
— Хорошо, — согласилась Олли, — тогда подумаем завтра.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

ВОЗВРАЩЕНИЕ

нагрузка угля
Форт-де-Франс (на о. Мартиника в Карибском море. – germiones_muzh.)! Предпоследняя остановка на обратном пути. Время года более прохладное. Нет больше гнетущей жары, ослепляющего сверканья воды, жестоких лучей октябрьского солнца. Небо подернуто дымкой, краски стали не такими яркими.
Я гляжу на деревья с узорной листвой, на пальмы, на окутанные облаками вершины вулканов, на всю эту декорацию островов, которую я, может быть, никогда больше не увижу.
На набережной возвышается гора угля. Деревянные мостки доходят до люков угольный ямы на корабле. Около сотни негритянок заняты нагрузкой угля. Они берут лопатой из кучи угольную пыль и черные куски угля и кидают все это в корзину, весом по меньшей мере тридцать кило. Одни из них помогают другим поставить эту корзину на голову. Тогда они становятся в очередь перед маленьким окошечком, где за каждую корзину им выдается билетик. Держась совершенно прямо под тяжестью ноши, с напряженными мускулами шеи, они долго так ожидают, стараясь обмануть усталость и нетерпение болтовней, смехом и спорами. Большая часть из них, если смотреть на них сзади, прекрасно сложены, лоснящиеся длинные ноги, мускулистые шеи, гладкие, как ветви пальм. Одна из них, стоящая первой в очереди, похожа на богиню из бронзы. Но лица отвратительны: выдающиеся подбородки и кости (- скул. – germiones_muzh.) среди всей этой черноты белые кружки глаз. У многих толстые животы и груди, как бутылки из тыквы. Они одеты в грязные и пыльные лохмотья, в отвратительные тряпки, в балахоны из старых мешков и бумажной материи; головные уборы самые невероятные, соломенные шляпы, найденные среди отбросов, старые каски, мадрасские платки, фуражки; опрокинутые корзинки.
Одна за другой, по данному им знаку, они спускаются по мосткам, одним движением головы опрокидывают корзину в открытую пасть угольной ямы и опять бегут наполнять корзины. В то время как они роятся в угле, обрушиваются части кучи, поднимая густую черную, как дым, пыль, затемняющую свет. (- угольрыль забивалась везде, вплоть до люксовых кают. Доходило до того, что опасно было зажечь спичку. – germiones_muzh.)
Они шумят, как крикливые птицы на берегу моря. Две женщины вцепились друг другу в волосы. Вокруг них другие болтают и бранятся. Два негра разнимают дерущихся. Поднимаются крики, вой. Затем они снова становятся в очередь, не сгибаясь под тяжестью ноши.
Так ходят они взад и вперед, целыми днями и ночами, под палящим солнцем. Машина легко могла бы заменить этих невольниц; она работала бы скорей и дешевле и сберегла бы напрасный труд. Но грузчицы угля взбунтовались, как только зашла речь о том, чтобы отнять у них корзины.

дармоеды
Поэнт-а-Питр. Ревет сирена. На этот раз это последняя остановка. Вода на рейде нежно-зеленого цвета. Голубые парусники покачиваются на якоре. На закругленном, покрытом зеленью, берегу домА кажутся серыми и коричневыми пятнами. Бледные облака неровной полосой протянулись по лиловому и розовому небу. Я опять встретился с дон Пепе. Он облокачивается рядом со мной на борт и бормочет тихим голосом: «Вы слышали про гибель „Африки“ при выходе из Жиронды? Масса жертв. Капитан скрывает это». И он добавляет: «Предстоит бурная погода. „Порто-Рико“ идет с опозданием на две недели. Придется нам поплясать».
Он тащит меня к себе в каюту, чтобы показать свои сокровища. Замечательно тонкие и белые перья хохлатых цапель, перья серой и голубой цапли; жемчуг. Он доволен своим путешествием. Но зато пришлось порядочно потаскаться.
Пассажиров немного: коммерсанты, жандармы, какие-то неопределенные личности, должно быть чиновники. Все они пьют, едят, спят, валяются на раскидных креслах. В баре покер и неизменная соломинка.
Моряки называют пассажиров дармоедами, людьми, которые только работают челюстями. И, действительно, для корабля они не больше, как пара челюстей! С верхней палубы, нагнувшись над этим колодцем, из которого несет запахом масла и угля, я вижу внутренность корабля. Глубоко, внизу, отгороженное железными решетками машинное отделение, освещенное отблеском топок: полуголые люди целыми лопатами бросают уголь в красную пасть топок. Повыше, в отдельной клетке, машины: сталь, бронза, медь, отполированные, блестящие, обильно смазанные маслом, равномерная работа поршней и рычагов; громадный котел, трубы для пара, все то, что составляет сердце корабля, правильное биение которого не могут нарушить самые большие волны; механик в синей блузе, не отрывая глаз от манометра, следит за давлением пара. Подняв голову, я вижу, на фоне ночного неба, силуэт вахтенного офицера, шагающего по мостику; ниже его рулевой у колеса; немного дальше, в капитанской каюте, с разложенными картами, лицо капитана. Каждый на своем посту, каждый в сознании своей ответственности, каждый, как гвоздь или заклепка в постройке, чувствующий себя необходимой частью целого. Дармоеды исключены из этой могучей солидарности. Корабль плывет и привезет их в порт. Они не задаются вопросом, сколько для этого требуется энергии, расчета, труда и непрестанного внимания. Все это должно делаться для них: ведь они платят.

тревога на корабле
Спокойное море неопределенной окраски с набегающими длинными полосами волн. По бледному небу плывут мелкие серовато-розовые тучки. Свежий, почти холодный воздух. Вот снова появились водоросли Саргасского моря.
Я лежу у себя в каюте и мечтаю.
Вдруг раздается звук сирены, зловещий, протяжный рев. Слышен топот бегущих ног. Я выскакиваю из каюты. Кто-то кричит: «спасательные пояса!» Я дергаю веревочку и целых три пояса падают мне на голову. «Все на свои места! готовься покидать корабль!» Что это такое? серьезная опасность?
Нет. Это только маневр (- учения. - germiones_muzh.) Но этого вполне достаточно, чтобы напомнить, если вы это забыли, что корабль находится в открытом океане, на четырех тысячах метрах глубины, и что в один из ближайших вечеров можно легко очутиться в лодке, дрожа от холода и страха, так что зуб не будет попадать на зуб. Все бегут к лодкам: доктор, комиссар и толстая горничная, которой никак не удается надеть спасательный пояс. Командир кричит в мегафон: «на свои места! на корабле пожар!» и пожарные трубы начинают действовать во всю. Затем корабль поворачивается, так как его нужно вывести из сферы действия ветра.
Когда это случается на самом деле, — говорит пароходный служитель, — это бывает не так забавно. Я был на «Венеции», большом судне в десять тысяч тонн, груженном ромом и сахаром; мы находились в середине Мексиканского залива. В половине второго ночи дали знать, что в одном из трюмов показался огонь. Сейчас же начали действовать пожарные насосы. В продолжение трех часов трубы извергали целые потоки воды. Но когда сделали измерение, то оказалось, что трюм наполнился водою только на пятьдесят сантиметров. А огонь все распространялся. Стали давать сигналы о бедствии. В девяноста милях находился корабль «Чикаго». Тогда направились в его сторону. Но в машинном отделении произошел взрыв. Пришлось ожидать на месте. «Венеция» не шла ко дну, так как ни один лист обшивки не был поврежден. Горело внутри. В металлической обшивке образовался громадный костер, питаемый тюками сахара и бочонками рома: получался великолепный пунш, уверяю вас! Растаявшим сахаром, как цементом были залиты все отверстия в трюме. К девяти часам утра курительная комната, гостиная и мачты на носу, объятые пламенем, обрушились в трюм. В одиннадцать часов корабль начал крениться; экипаж и пассажиры должны были его покинуть. Их подобрали только к вечеру.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)