May 17th, 2021

без договора, но с дьяволом - специфика русского колдовства

ознакомившись с небезынтересной книгой исследовательницы Валери Кивельсон "Магия отчаяния: Моральная экономика колдовства в России XVII в." - лишнийраз убеждаешься, что человек "юридической" культуры Запада уже неспособен распознавать никаких иных форм взаимоотношений ни меж людьми, ни людей с высшими либо низшими инстанцыями. Валери Кивельсон, привлекая и выстраивая любопытные факты колдовства на Руси XVII столетия, приходит к выводу, что если колдуны и ведьмы у нас не заключали договора по всей форме с дьяволом - то, значит, обходились и вовсе без него... - Между тем, обязательные связи колдуна с сатаной скреплялись вместо юридической - гораздо более древней процедурой инициации. В частности, ритуального "поглощения": либо колдун поглощал сатану через его креатуру (жабу, змею), либо наоборот сам был поглощаем. Выходя таксказать, чёрным ходом, через заднюю дверь:(

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ (1893 - 1974. поэт, белый воин, узник, воспитатель детсада)

ТЮРЬМА

Решетка ржавая, спасибо,
Спасибо, старая тюрьма!
Такую волю дать могли бы
Мне только посох и сума.

Мной не владеют больше вещи,
Все затемняя и глуша.
Но солнце, солнце, солнце блещет
И громко говорит душа.

Запоры крепкие, спасибо!
Спасибо, лезвие штыка!
Такую мудрость дать могли бы
Мне только долгие века.

Не напрягая больше слуха,
Чтоб уцелеть в тревоге дня,
Я вижу все томленье духа
С Екклезиаста до меня.

Спасибо, свет коптилки слабый,
Спасибо, жесткая постель.
Такую радость дать могла бы
Мне только детства колыбель.

Уж я не бьюсь в сетях словесных,
Ища причин добру и злу,
Но чую близость тайн чудесных
И только верю и люблю.

давай строить дом. Где?

через два дня у Салки на попе выросла плесень. Олли рассердилась.
— У нас все дети, что ли, будут с плесневелыми попами? — ругалась она. — Если тебе так дорога твоя пещера, можно оставить ее для летних каникул!
Грабш пораженно уставился на Салкину попу.
— Уже и за ушами проступило, — пожаловалась Олли и отвернула Салкины красные уши.
— Ну хорошо, давай строить дом, — вздохнул Грабш, устроился на одном из двенадцати стульев и подпер голову руками.
— Ура! Наконец-то! — обрадовалась Олли и бросилась к нему с объятиями.
— Но когда я вспоминаю домик твоей чистюли-тетушки… — мрачно сказал он, — помнишь, как я там врезался в люстру и не помещался в ванной?
— Но наш-то дом будет совсем другой! — восторженно объяснила Олли. — Представляешь: большие комнаты, высокие потолки…
— И где все это поместится? — спросил он.
— Пошли, — предложила она и подпрыгнула, — поищем место для дома. Прямо сейчас!
Из мужниной бороды она сплела люльку-гамак, положила в него Салочку, а саму ее Ромуальд легко подхватил одной рукой. И они отправились в путь. Приходилось идти очень осторожно, потому что пещера находилась среди болот, и нужно было точно знать, куда ставить ногу. Но Грабш родился и вырос среди этих топей и отлично ориентировался. Олли была родом из Чихендорфа, но он и ей успел показать все еле заметные дорожки и тропки, бегущие по болотам вдоль и поперек. Теперь и она знала не хуже него, где кочка, а где трясина.
Перейдя болота, они побрели по лесу. Начиналась весна, в березняке дул теплый ветерок. У Олли развевались рыжие кудри. На одной поляне уже расцвели первые анемоны.
Они набрели на чудесное место в лесу, где рос мягкий мох, а в ручье даже водилась форель. Но в эту низину почти не заглядывало солнце.
— Нашим детям это не годится, — сказала Олли.
Дорога домой оказалась долгой, и вернулись они поздним вечером. На следующее утро снова пошли на поиски. Светило солнце, и плесень на попе у Салки почти прошла. Сегодня они пошли в другую сторону и наткнулись на скалу, торчавшую прямо из озера. Грабш воодушевился:
— Дом на вершине скалы! — воскликнул он. — Туда ни в жизнь не доберется полиция!
— Зато наши дети оттуда свалятся, — сказала Олли. — Один за другим. А может, и мы за ними.
Этого Грабш, конечно, не хотел. В тот вечер они вернулись приунывшие. К тому же последнюю часть пути пришлось идти на ощупь в густом тумане.
— Не расстраивайся, пончик мой, — сказала Олли мужу, — это еще ничего не значит. Завтра продолжим.
— Ты, Олличка, только сама не грусти, — ответил Грабш. — Найдем что-нибудь!
На третий день они запаслись провизией и ушли далеко в лес, в третью сторону, шагая все время прямо, пока не дошли до склона, сплошь заросшего вереском.
— Здесь, наверное, очень красиво, когда зацветает вереск! — обрадовалась Олли. — Здесь можно разводить пчел, продавать отличный мед, и, может быть, ты наконец перестанешь разбойничать.
Грабш придержал бороду, где спала Салочка, с трудом нашел в вереске место без муравейников и осторожно сел.
— Олли, тут поблизости нигде нет воды. Как ты будешь готовить и стирать? На слюнях?
— Да, — вздохнула Олли, — об этом я не подумала. Без воды скоро и во рту пересохнет. Опять не подходит.
Они забрели так далеко, что вернулись домой лишь на следующее утро — с первыми лучами солнца, упавшими перед входом в пещеру. Грабш нес Олли на закорках. Она держалась за его шею цепко, как мартышка, и крепко спала, когда он остановился у ежевичных зарослей и загляделся на старую добрую пещеру, алевшую в рассветных лучах. Спозаранку все здесь выглядело по-другому. Наверное, так падал свет, меняя форму теней и их направление.
— Понял, — громко сказал он.
— Что ты понял? — в полусне спросила Олли.
— Где нам строить дом.
Она во все глаза уставилась на поляну и радостно завопила:
— Лютик мой, какая красотища!
— Тут тебе и солнце, — торжественно объявил он, — и воды сколько хочешь. Отсюда даже водопад слышно. А главное, вокруг везде болота, непроходимые для полиции. И до Чихенау рукой подать. Трех часов ходу не будет. А сколько тут ежевики — просто завались…
— Да, — согласилась она, — здесь не хуже, чем дома. Тут и построим дом. И как ты нашел это чудное место?
Она спрыгнула на землю и забегала, осматриваясь. Вдруг она замерла как вкопанная и воскликнула:
— Как ты меня надул, Ромуальд!
— Надул? — расплылся в улыбке Грабш. — А разве это не чудесное место? Разве тут нет всех плюсов, которые я назвал?
Она на минутку задумалась, а потом сказала:
— Их тут даже больше. Еще один плюс: когда мы построим дом на лугу, то, стоит тебе соскучиться по пещере, — она тут как тут! Два шага, и ты внутри. Дети там смогут играть. А в самую жару мы все спрячемся в ней, потому что там всегда прохладно. Истинная правда — лучше места нам не найти.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

тропические траги-комедии
было уже поздно, когда слуга пришел мне сказать, что какой-то господин ожидает меня в патио. Оказалось, что это дон Пепе. Паспортные формальности задержали его на несколько дней. Мы сели в тени колонн. Приближалась ночь. Свет лампы падал на худощавое лицо старого баска. Какая у него странная манера пристально глядеть на вас! Дон Пепе говорит, потирая руки, с выразительной мимикой и на его лицо поочередно изображается то жестокость, то ирония, то удивление. Он знает эту страну, да и многие другие, как человек, который потел и трудился на дорогах, в копях, по рекам. Никто как дон Пепе не сумеет так рассказать про эти тропические страны, где все, в одно и то же время, и просто и сложно.
— Французы не преуспевают здесь, — говорит он. — Они слишком торопятся. Здесь надо уметь выжидать. Главное, это придерживаться принципа «tanana», что значит: «откладывай всегда на завтра то, что может быть сделано сегодня»… Вам нужно срочно переговорить с кем-нибудь. Благодарите бога, если вам это удастся через две недели! Никогда не ждите определенного ответа, точного указания, ясной справки. Вежливости хоть отбавляй, но решения не добьетесь никогда. Креольская кровь течет медленно. Здешние жители фаталисты. Они ведь столько перевидали, даже самые молодые из них! Они привыкли к ударам грома, к катастрофам и теперь уже ни на что не реагируют. Воздух здесь слишком вялый.
Но если вы их обидите, берегитесь. Они мстительны и потихоньку доберутся до вас: в один прекрасный день вы будете лежать на земле, сами не зная почему.
Здесь есть две вещи, которые губят человека: тафия (- водка. – germiones_muzh.) и покер. Женщины менее опасны. Прежде всего алкоголь: в тех торговых портах, в Гвиаре, в Сиудад- де-Воливаре, в Сан-Фернандо, в Маракаибо, ничего не делается без водки и вина. Всегда со стаканом в руке! А под этим небом, с лихорадкой, малярией и со всеми их последствиями алкоголь губит вас в два счета. Но, если вам предлагают стаканчик и вы отказываетесь, тот привскакивает: «Es un desprecio»! Вот вам одним врагом больше и вдобавок неудавшееся дело. Игра здесь в крови у людей. Целые состояния создаются и рушатся за карточными столами. Ловкий человек обогащается очень скоро, но так же скоро и разоряется. Игра является хорошим очищающим средством для карманов людей, добывших деньги сомнительным путем.
Здесь ворочают миллионами, строят дворцы и умирают без гроша в кармане. Обществу это, впрочем, даже приносит пользу.
Ссуды под залог недвижимостей выдуманы для мошенников, и один бог знает сколько их развелось, явившихся неизвестно откуда; ведь сюда приезжают отовсюду, даже с каторги. Теперь, представьте себе, что один из таких богачей на час, сквозь руки которого прошло очень много денег, но который удержал их весьма мало, умирает, оставляя свою семью в бедности. Но после него остались недвижимости, плантации или концессии на копи, словом, нечто такое, что для женщины в стесненном положении может служить источником добывания денег. Появляется ростовщик, которых сколько угодно, и предлагает нуждающейся женщине наличные деньги, — конечно, возможно меньшую сумму, — под верное обеспечение. Он не сомневается, что через несколько лет — срок платежа ведь всегда наступает скоро — овладеет недвижимостями, плантациями, вообще всем имуществом своей клиентки, и, таким образом, получит чуть ли не в сто раз больше данных им взаймы денег.
Не мало громадных состояний создалось здесь таким образом. Во времена Кастро (- Сиприано, президента. – germiones_muzh.), правительство принимало участие в таких операциях. Когда кто-нибудь начинал обогащаться слишком скоро и слишком открыто, выжидали, чтобы он как следует разбогател, после чего объявляли его лицом подозрительным и — готово дело! в тюрьму, тридцать фунтов железа на ногах и все имущество конфисковать «pro patria».
Общественные обязанности обогащали людей. Но крайней мере так было во время владычества Кастро.
Должности президентов штата, префекта, директора таможни или почт предоставлялись только креатурам президента республики и притом на сравнительно короткое время. Нужно было набить себе карманы и затем убираться, — иначе беда! Раз как-то, случайно, на место префекта был назначен честный человек. Через шесть месяцев он был уволен. Тогда он явился к президенту и почтительно спросил его о причине такой немилости.
«Никто, — сказал он, — не имел повода быть мною недовольным». — «Что доказывает, что ты болван»! — ответил ему опереточный глава государства.
В один город назначают префекта. Он начинает с того, что закрывает, под предлогом охраны нравственности, все игорные дома, увеселительные заведения и тому подобные притоны, куда приходили играть, петь, танцовать и прочее. Выгоняют всех владельцев этих заведений. Привычные посетители несколько дней сидят дома и вдруг к величайшей своей радости видят, что через неделю все эти места вновь открываются подставным лицом префекта, который прикарманивает половину доходов от игорных домов и заработка девиц. Этот уважаемый чиновник, по той же системе, делается собственником всех кинематографов и всех танцевальных зал и, таким образом, получает возможность в короткое время накопить порядочное состояние, которое позволит ему спокойно ожидать того момента, когда он будет уволен или, не торопясь, хлопотать о другом месте.
Некий директор почт, содержание которого составляло от восьми до десяти тысяч боливаров, к концу своего управления, построил себе дворец, который обошелся ему в шестьсот тысяч. Что касается служащих, то они получали очень маленькое жалованье, но имели порядочные доходы. Во всем округе между ними существовало соглашение. В такой то день недели, телеграммы за такими-то нумерами, посылаемые Х… — Y… или Z… W… не должны были регистрироваться. Доход от этой комбинации делился по-братски.
Что касается армии, в которой насчитывалось, — да и теперь еще насчитывается, — так много генералов и полковников и так мало солдат, то она представляла также широкий простор для изобретательности офицеров. В Венецуэле вновь народился обычай подставных солдат. Какой-нибудь генерал обязан был содержать в гарнизоне двести человек. На это количество он получал деньги на жалованье, продовольствие и обмундирование. Нечего и говорить, что в казармах находилось всего на всего двадцать пять или тридцать человек, которых держали впроголодь и награждали побоями. Но вот получается известие об инспекторском смотре (об инспектировании ведь всегда предупреждают заранее). Тотчас же генерал приказывает произвести облаву по всем правилам искусства при выходе из кафе, театров и кинематографов.
Полицейские хватают всех, кто более или менее подходит к роли солдата, и, несмотря на протесты несчастных, командуют: «в казармы, марш!» Инспектирующий находит роту в полном порядке, которая после его отъезда немедленно распускается.
Бывают также случаи реквизиции. Нередко случается, что на границе Колумбии шайка конных иррегулярных войск устраивает набег на Венецуельскую территорию. Это просто бандиты, которые захватывают несколько быков, вешают пастуха и удирают. Но начальник приграничного округа — генерал или полковник — конечно, не упускают подобного случая. «Неприятель перешел на нашу территорию». Немедленно объявляется мобилизация и реквизиция лошадей, седел, оружия, продовольствия, которых владельцы, конечно, не получат обратно, когда победоносный отряд, во главе с увенчанными славою начальниками, возвратится с охоты на грабителей, которых давным-давно и след простыл.
— Да, дорогой monsienr, — продолжает дон Пепе, — если бы у меня было время, я мог бы представить вам целую галлерею портретов замечательных негодяев! Теперь эта страна отчасти обрела свою жизненную силу, но я, monsieur, знал времена владычества Кастро и был его жертвой.
Освещенное во мраке лицо дон Пепе принимает печальное выражение, но оно скоро заменяется иронической улыбкой, — Я был тогда землемером в небольшом прибрежном местечке, которое терроризировал президент штата, один из фаворитов Кастро. Я привез с собой несколько бочонков рому, который в этих местах считался редкостью. Дон Антонио, т.-е. тот президент, о котором я говорил, изъявил желание купить у меня часть этого запаса. Я назначил ему цену, но он нашел ее дорогой; я же, несмотря на его гнев, стоял на своем. В два часа дня я был арестован, по обвинению в шпионстве, и посажен в «Ротунду», с несколькими кило железа на ногах. Понадобилось вмешательство посланника Соединенных Штатов, чтобы мои ноги освободили от прикованных к ним ядер, да и то это сделали только через три дня. Я оставался в тюрьме четыре месяца и лишь благодаря настояниям того же посланника, являвшегося тогда представителем Франции, я был выпущен на свободу, но с запрещением пребывания в этом местечке.
— За эти четыре месяца, дорогой monsieur, я был свидетелем нескольких забавных сцен.
— Один политический деятель, дон Мартын… враг Кастро, сидел и днем, и ночью на цепи, недалеко от меня. Он был лишен права, получать пищу извне и ему давали самую отвратительную еду, в которой плавали насекомые. Раз как-то тюремщики, для забавы, посадили этого несчастного в кадку с нечистотами, так что видна была лишь голова, и, потрясая топориками, делали вид, будто хотят его обезглавить. Обезумевший от ужаса, заключённый нырял с головой в нечистоты. Эта шутка очень позабавила тюремных надзирателей, а Кастро, узнав об этом, хохотал до упаду.
— Молодой колумбиец, арестованный, как и я, без всякой причины, был закован совершенно голым. Каждое утро он получал сорок палочных ударов, а затем на него выливали сорок ведер воды, для его успокоения. После моего освобождения я отправился на Тринидад и явился в Колумбийское консульство, чтобы засвидетельствовать об обращении с моим злополучным сотоварищем. Молодого человека вскоре после этого выпустили. Понадобилась угроза интервенции, и тогда только обратили внимание, что его приняли за другого.
Наша тюрьма, со всеми ее ужасами, была еще хороша в сравнении с гнилой тюрьмой в Маракаибо, где в камерах постоянно стояла вода. Несчастные заключенные сидели там годами, самым жестоким образом позабытые правосудием, которое не могло предъявить им никакого обвинения, кроме только того, что они не понравились Кастро. Полковник Гонзалес К. был заключен в эту тюрьму. Скованный с ним другой заключенный оказался журналистом, страдавшим дизентерией. И вот он должен был до двадцати семи раз подниматься ночью, чтобы сопровождать до ямы человека, к которому был прикован. Этот последний умер. Полковник три дня оставался прикованным к полуразложившемуся трупу.
Кастро был большим любителем женщин. Раз у него являлось желание, он не переносил отсрочки в его осуществлении; вследствие этого он был окружен целой компанией сводников и сводниц, из коих многие принадлежали к лучшему обществу. Стоило ему встретить на каком-нибудь собрании или даже на улице девушку или молодую женщину, которые ему нравились, как тотчас же тайный уполномоченный шел к родителям или к мужу с предложением торга. Дело обстояло просто. Если они не соглашались — тюрьма или конфискация имущества. Предлог всегда находился да к тому же кто стал бы протестовать? Каждый боялся раскрыть рот. Вошло в обычай, когда он бывал на балах, приготовлять ему маленькую гостиную для его интимных удовольствий.
Этот достойный презрения циничный пастух, который в продолжение многих лет ежедневно плевал в лицо Европе, этот «гаучо», обладал только одним качеством — он не был неблагодарным и не забывал оказанной ему услуги.
Глава государства едва умел писать. Но его это очень мало озабочивало. Одним мановением руки он мог поднять дикую кавалерию «льяносов», а интеллигенция Каракаса не очень-то жаждала увидеть вблизи их мрачные физиономии. Так царствовал Кастро, всеми ненавидимый и презираемый, но могущественный.
Болезнь сыграла с ним плохую шутку. По совету врачей, он решил отправиться для операции в Европу. Он сел на французский корабль и по прибытии на Тринидад узнал, что новое правительство объявило его низвергнутым, признало его деятельность преступной, и что его друзья находятся в тюрьме или бежали. Для этого достаточно было двадцати четырех часов. Больной, в лихорадке, он велел вынести себя с парохода, с намерением добраться до какого-нибудь Венецуэльского порта и снова попытать счастье; он надеялся на страх, внушаемый его именем. Но англичане отказались принять его, и он насильно был водворен на корабль.
Никто в точности не знает, какова была его дальнейшая судьба. В Каракасе, впрочем, есть несколько человек, которым это известно. За ним тщательно следят. Кастро кочует, перебирается с острова на остров, от Сан-Жуана де Порто-Рико до Сан-Доминго, постаревший, преследуемый, скрывающийся под чужим именем. Может быть он устраивает заговор? Но кому в голову придет восстановить этого неудачного Гелиогабала.
Дон Пепе умолкает. Наши шаги звонко раздаются в пустом патио.
— Завтра я уезжаю, — говорит старый баск. — Еще два или три таких путешествия и я покупаю себе домик вблизи Сен-Жан-Пье-де-Порт (- Франция, Пиринеи: баскские края. – germiones_muzh.). Madame и я закончим там наши дни. Я трепался всю свою жизнь и нуждаюсь в отдыхе. Баста! Еще одно маленькое усилие… И старик поднимается, надвигает шляпу на голову и скрывается в ночной темноте.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

из цикла О ПТИЦАХ

СОЛОВЬИНЫЙ ХАРАКТЕР
щас у нас май - соловьиное время. Давайте о соловьях.
Соловей непревзойденный вокалист птичьего мира. И хоть многие его слышат - а видали немногие. Он скрытен и нелюдим; даже "нептичИм"; есливам нужен адекват блаженному общительному добряку МоцАрту - это жаворонок. В отличие от него, соловей никогда в стайки несбивается. Ему Сальери ненужен: он индивидуалист. Характер у соловья "нервный, легковозбудимый и реактивный". - Вон как хвостом дергает во все стороны! Шырокораспространены рассказы про возвышенные соловьиные песенные дуэли... Эт верно: самцы, рассевшись на расстоянии друг от друга, начинают петь поночам, привлекая потенциальную подругу. А соловьихи делают променад, оценивая претендентов поголосу. Так и происходит выбор. Но те, кто остался одиноким и недовольным, часто от вокала переходят к полному контакту! Соловьи дерутся ненашутку, уже с "трескучим чириканьем", как верно отмечает дедушка Брэм. Недаром их ловят на особого, "манного" соловья: дикий ярый певец налетает на коварного "живого манка" - и попадает вловушку... В неволе соловья держали издревле. Это нетак просто: он пуглив и бьётся в клетке, которую приходится надолго накрывать, устраивая ему "тёмную ночь". Но постепенно пленник распоётся. Клетка должнабыть просторная; жердочки почти ненужны: он гнездится в корнях кустарника и больше по полу прыгает. А вот купаться любит - без "ванны" никак.
Питается эта птица насекомыми, слетая за ними наземь или доставая из-под коры. Может бузины поклевать. Летает быстро, но ввоздухе ловит редко. Ничем он непривлекает внешне: бурый, стройненький правда. С большими черными глазами. Главное у соловья - внутри. 280 разных манер! Чоканье, дудки, дроби, щелканье, пульканье, трели, росчерки... Одна "лешева дудка" чего стоит... Из глубины, наразрыв. Часами. А надож еще насиживающую жену кормить, птенцов; гнездо стеречь. Самому неумереть сголоду. - Откуда сил берёт? Да! Имейте ввиду, что соловьи поют и днём. Но ночью для соловьихи; а днем - чтоб другие самы знали: место занято! Здесь ссуки живу пою я.