May 14th, 2021

стали ли турниры безопасными в XV веке?

- нет, не стали. Рыцарский турнир - принципиально травмоопасный вид спорта, предназначенный для обучения бою. Ну, и для дворянского выпендрёжа, конечно - как без него? В XII - XIII столетиях, воспетых Кретьеном де Труа и позднее Вальтером Скоттом, ни один турнир не обходился без тяжелых увечий и гибели участников. Поэтому сие мероприятие регулярно запрещалось католической церковью (в православных краях, посчастью, он почти небытовал). Постепенно нарабатывались меры безопасности: мгновенное прекращение поединка по знаку маршалов бросавших жезл на поле; введение предохранительной "короны" вместо боевого наконечника копья... Но таранный удар копьями на противоходе продолжал быть смертельно опасен. 200 - 300 джоулей (удар болта арбалета только 100 - 200)! Сплошные пластинчатые доспехи лишь несколько "размазывали" этот удар. Полое набитое свинцом копье только исключало проникновение его внутрь после - оно ломалось. Но сила была та же. При ударе в шлем (при всем совершенстве креплений и подшлемника) как минимум контузия. В корпус - очпоразному. Левую руку вообще при попадании в нее могло оторвать! Падение с коня головой на всем скаку представьте сами. XV век знал более и менее безопасные форматы турнирного поединка - совсем безопасных небыло.
К томуже рыцаря всегда можнобыло "подначить": рыцарь на то и рыцарь, что бросает и принимает вызов.
Император Максимилиан I Габсбург славился как сильный боец. Узнав о славе итальянского кондотьера Гаспаре Сансеверино д'Арагона, прозванного Фракасс ("Разрушитель"), он решил помериться с ним лично. Сказано - вызвано. Фракасс прибыл ко двору - ему нужнабыла такая победа. Как назло, Макс как раз перед тем получил рану в настоящем бою... Пришлось выйти его тренеру. В результате схватки с итальянским чемпионом немецкий рыцарь погиб. Фракасс оставил в Вене в качестве моральной компенсации свой турнирный доспех работы знаменитого миланца Миссалья. (Стал бы он так же жестко "работать" при турнирной встрече с императором? Врядли. Но травмировать и искалечить тренированного упорного монарха мог. Как говорится, бить аккуратно, но сильно. И никто б слова несказал! Рыцари) ... Уже в следующем веке, в 1559 французский король Анри II встретился на турнирном поле с собственным капитаном Монтгомери - и умер от попадания обломка его копья в щель забрала. - Незастегнул какнадо крючок! Нарушение ТБ. Правда:)? Однако какая рыцарская смерть: в муках, десять дней спустя... Конфетка.
- А всего-то турнир. После этого случая он, правда, закончился вовсе.

ДОМОЙ С НАБИТЫМИ ШТАНАМИ

под утро Грабш добрался до пещеры. При виде его Олли запрыгала от радости.
— Воришка ушастый! Я уж думала, тебя опять арестовали и заперли в подвале, колокольчик ты мой! — приговаривала она. — А зачем ты пошел разбойничать? Все не можешь отвыкнуть…
Тут только она заметила его голые ноги. И залилась громким смехом. А он гордо показал ей битком набитые штаны, вынул палку колбасы, дал откусить, и сам откусил большой кусок. Потом он вытряхнул добычу, надел штаны как следует и собрался за остальными трофеями, припрятанными в скальном тайнике.
— Может, подождешь, пока рассветет? — предложила Олли.
— Нет, — ответил разбойник, жуя колбасу, — к завтраку, самое позднее к обеду, в лес нагрянет полиция.
Он был уже у края болота, когда Олли крикнула ему вслед:
— У Салки начался насморк! Между прочим, от пещерной сырости. Нам правда нужен дом, и как можно скорее!
— Ерунда! — прокричал в ответ Грабш. — Отец и дед прекрасно жили в пещере, и все мои предки в ней…
Но Олли перебила его:
— Какое мне дело до твоих предков? Я думаю, Грабшам пора выбираться на свет, на свежий воздух.
Она убрала добычу в двенадцать ящиков огромного шкафа. Как обычно, она подергала за ручку, пытаясь выдвинуть тринадцатый, потайной ящик. Но он давно застрял.
Грабш бегал к расселине дважды. Вернувшись из второго похода с тяжелым мешком и подкатывая к пещере бочку с селедкой, он услышал полицейскую сирену.
— Наконец-то, — сказал он. — Я уж удивился, что их все нет. Олли, погаси огонь, а то они заметят дым.
Но Олли лежала на куче листьев совершенно без сил. Нос у нее был в сахарном песке. На куче по обе стороны валялись колбасные шкурки и селедочные хвосты. И по всей пещере пахло кофе.
— Чего удивляешься? — выдавила из себя Олли. — Я целую зиму протянула на орехах и ежевичном варенье. Зато теперь я наелась!
— Вот молока-то будет! — весело ответил Грабш. — Салочка (- Schmalzchen? Лень, понимаете, снова найти на немецком. А интересно. - germiones_muzh.), радуйся!
Но Салка, похоже, не собиралась радоваться, потому что орала как резаная.
Грабш перепугался:
— Ее слышно до самого Чихенау!
— У нее заложен нос, — сказала Олли. — Построй дом, и она замолчит.
Он схватил котел и залил огонь в очаге остатками кофе. Переложил Салку поближе к Олли. Она приложила ее к груди, и девочка принялась сосать, а за стенами пещеры, в лесу полицейские тем временем переходили болото — как случалось не раз, когда они пытались пробраться к логову разбойника. Тут и там раздавались приказы, кто-то ругался, эхо разносило по лесу крики. Наконец послышалась пожарная сирена, и Грабш сказал Олли:
— Опять у них кто-то провалился в болото. Каждый раз одно и то же. Повезло нам, что оттепель.
Он пересел поближе к входу и деловито прислушался к шуму в лесу. Да, каждый раз одно и то же, пожарным снова пришлось вытаскивать из болота нескольких полицейских. Джип тоже провалился в трясину. А капитан Штольценбрук сердился и кричал:
— Ах, негодяй! Вы у меня дождетесь, поймаем — сотрем в порошок!
— Поймайте сначала! — откликнулся Грабш в пещере, протяжно и с чувством рыгнул и выковырял кусочек колбасы из зубов. Потом лег рядом с уснувшими Олли и Салкой.
— Нет, — повторил он, засыпая, — не буду я строить дом. Дом слишком заметная вещь. Его и видно издалека, и обстрелять можно. Самое надежное место для разбойника и его семьи была и будет пещера.
С этими словами он уснул и захрапел так громко, что старый лесник Эммерих, который бродил по лесу и наткнулся на идущих домой полицейских, удивленно остановился и сказал собаке:
— Да, Чапа, если бы мы не знали, что в Чихенбургской округе нет моря, я бы поклялся, что слышу морской прибой.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

дом священника
деревня раскинулась по склонам холма, среди деревьев и лужаек. Издали она кажется красным пятном на фоне зелени. Вблизи ее чистенькие и новые дома оказались ярко красными, розовыми с зеленым и розовыми о голубым. Церковь точно сделана из коралла. Совершенно как раскрашенные игрушки. Нас приглашает к себе падре, и мы завтракаем на веранде его деревенского домика. Падре достал стулья, у него нет мебели, и вся обстановка состоит из стола и двух гамаков. Зато в садике цветут розы и по стене вьется виноград.
Старая служанка, с морщинистым, как старинный пергамент, лицом, похожая немного на колдунью, расхваливает жизнь в деревне: «Деревня, — говорит она, — гораздо поэтичнее города». Молодая служанка-индианка, с стройными ногами и черными глазами, помогает ей и подает нам сдобренные перцем сосиски, соленую треску и варенье, с вкусом ипекакуаны. Согретое солнцем шампанское совсем нас не освежает.
Долго живший в Париже художник забавляет нас разными историями, которые странно слышать под этим широко распростертым знойным небом, и показывает фотографии своих подруг с парижских бульваров. Андалузский гидальго оспаривает у него первенство и перебивает его. Это большой барин; между прочим, он занимается литературой. «Я создал, — говорит он, — только одно произведение, но должен вам сказать, что это лучший из всех появившихся в наше время романов. Он очень своеобразно трактует философию истории». По поводу испано-американской войны он говорит: «Она имела и хорошую сторону. В ней американцы впервые встретились с людьми благородного происхождения». Одной из присутствующих дам нравится его жилет. «Это исторический жилет, сударыня», — скромно замечает он. Он поэт, государственный деятель, первый во всем свете кавалер и, конечно, покоряет все женские сердца. О своих успехах он рассказывает весьма охотно: «М-me X…, которую я обожал… графиня Z…, которая была моей любовницей». Но его тщеславие встречает отпор в тщеславии художника, и разговор кончается кислыми словами, чему не мало способствует плохое пищеварение.
Но вот автомобиль уносит нас через изрезанные оврагами Анды. Дорога вьется змеей по краю темных расщелин, поросших густыми зарослями, из которых поднимаются почти заглушенные ими, обвитые лианами пальмы. Вершины гор окутаны облаками. На склоны набегают лиловые, голубые и зеленоватые тени, похожие на выцветшую парчу. По небу кружатся коршуны. На встречу нам попадаются метисы в остроконечных шляпах, верхом на маленьких лошадках и женщины с длинными серьгами в ушах.
У дверей небольшого кабачка молодые люди танцуют марикиту, под звуки гитары. Сидящий рядом с шоффером падре превозносит достоинства этой страны, богатой дичью. «Я стреляю куропаток из автомобиля, трах! трах! и всегда попадаю». И он делает вид, будто прицеливается из ружья. По его словам, на склонах Найгуаты есть целые поля земляники и источники, вода которых имеет цвет бренди.

диктатор
Сегодня день выставки. Внутренний двор большого желтого здания украшен флагами. Играет военный оркестр. Множество черных сюртуков и серых мундиров. Вокруг галлерей ящики, в которых разложены образцы кофе, какао, минералов, дерева и кожи, представляющие пока еще неэксплуатируемые богатства лесов, орошаемых Ориноко равнин и льяносов; рядом с сырьем фабричные произведения — обувь, одежда, разные металлические и фарфоровые вещи, — первые признаки нарождающейся промышленной жизни в этой стране плантаторов и скотоводов. Что касается до произведений искусства, то живопись не лучше тех ужасных раскрашенных фотографий, которыми заполнена целая зала; скульптура и декоративное искусство соответствуют вкусам пожарного и местных выскочек. Здесь еще не успели создаться художники. Усилия жителей были направлены не на развитие искусства, а на приобретение богатства. Имеются великолепные здания для университета, но они пустуют. Есть музей, но в нем находятся только плохие копии; существует прекрасная библиотека, с очень милым, развитым и немного грустным библиотекарем, но нет читателей.
Но вот раздаются звуки национального гимна. Толпа раздается, грубо оттесняемая полицией. Проходит президент, в сером генеральском мундире, окруженный своим штабом. Он рассеянно раскланивается. Это коренастый, сутуловатый мужчина, волосы с проседью, лицо смуглое, громадные усы, вид суровый. Вокруг него офицеры, все загорелые молодцы, с черными волосами и усами, в белых перчатках.
Президент ходит вразвалку, с опущенной головой, как дикий кабан. Этот человек держит в своих властных руках громадную страну (- это Венесуэла. – germiones_muzh.). При его приближении разговоры умолкают и все ему кланяются.
Он простой крестьянин и очень гордится этим. Он сам называет себя: «солдат из крестьян». Он всю жизнь обрабатывал землю и любит ее жадной любовью земледельца. Ему принадлежат громадные земельные владения. В конце-концов, вся эта обширная страна составляет его собственность. Его плантации, угольные копи, нефтяные колодцы, стада быков и табуны лошадей дают ему огромные доходы. Он живет среди своих владений, в маленьком городке Маракай, далеко отстоящем от столицы и министерств, на которые он обращает очень мало внимания, будучи окружен верными и преданными людьми — всегда вооруженными офицерами и солдатами, деятельными полицейскими и несколькими подобострастными чиновниками. Его время распределено между государственными делами и хозяйственными заботами. Он посещает свои конюшни, скотные дворы и молочные заведения.
Производство; сыров, масла и консервов поставлено у него на широкую ногу; равно как и разведение скота. Но вместе с тем это и начальник. Он достиг власти с помощью переворота, как это и полагается в этих молодых и буйных республиках. Долгое время он был правой рукой слишком известного Кастро. Кастро заболел и уехал лечиться в Европу, а управление внутренними делами государства передал своему верному сотруднику. В тот самый вечер, когда пароход, увозивший Кастро, вышел в море, все его приверженцы были арестованы, дома их сожжены, имения и все имущество президента конфискованы, а он сам объявлен низверженным. Лучше не сумел бы поступить и Макиавелли. На следующий день повсюду царил порядок, благодаря смуглым «Андиносам», с винтовками в руках. Преторианцы были на стороне нового президента, оставалось только привлечь к себе симпатии народа.
Он освободил из тюрем, где изнывали забытые жертвы тирана, целую толпу несчастных, заключенных по подозрению или вследствие гнева Кастро, друзей, родителей или братьев изнасилованных им женщин. Впрочем, новый диктатор не преминул в свою очередь заполнить тюрьмы, чтобы подавить последние вспышки революции.
Все сторонники тирании Кастро, не успевшие скрыться, были размещены по тюрьмам Каракаса, Маракайбо и Валенсии. Вот уже десять лет, как тюрьмы не пустуют. Об этом заботится великолепно организованная полиция.
При малейшем подозрении, каждый может быть арестован, его имущество конфисковано, а ему самому будет дана возможность размышлять, сидя с закованными ногами, о преимуществах поддержки существующей власти.
Если при новом начальнике государства способ управления остался прежним, зато прекратились беспорядки. При Кастро царил произвол креатур тирана, деспотизм генералов, полковников, префектов-воров, пьяниц, садистов. Нет возможности перечислить все те жестокости, грабительства, насилия и убийства, которые совершали Кастро и его фавориты.
Военные и гражданские начальники должны были подчиниться новой силе. Положение иностранцев улучшилось. Кастро, который в продолжение многих лет смеялся над великими державами и их силой (которую также можно назвать бессилием), мог безнаказанно сажать в тюрьму, мучить, разорять уроженцев других стран, перед носом посланников и консулов. Дело ограничивалось «разрывом дипломатических сношений», которое еще ухудшало положение несчастных, вынужденных заботиться о своем имуществе, являвшемся целью вожделений президента и его клевретов.
Теперь в Каракасе и по всей стране дарит порядок. Иностранцы могут приезжать туда, ничем не рискуя. В благодарность за ту безопасность и благоденствие, которые явились последствием мероприятий новой власти, страна передала свою гражданскую свободу в руки диктатора. Выборы являются не более как фикцией; члены конгресса намечаются свыше; трусливые министры не отходят от телефона в Маракай. Они могут быть уволены в отставку в двадцать четыре часа простой запиской. Что касается печати, то ей предоставляется писать о светских развлечениях, о книгах, о скачках, об экономических вопросах, о земледелии, словом, обо всем, кроме политики, как внешней, так и внутренней. Тенденциозная статья может привести ее автора в подземную камеру знаменитой «Ротунды». Журналисты просто обыкновенные чиновники, скромные и неуверенные в себе.
Но в глубине души интеллигенция, — а в Каракасе имеется небольшая аристократия ума — хотя и презирает мужицкую грубость существующего правительства, но охотно ему подчиняется, предпочитая отсутствие свободы анархии. Она знает, что свобода это плод, который, не следует срывать, пока он не вполне созрел.
Никто не избавлен от сурового правосудия президента Гомеца. Втихомолку рассказывают, что жертвой ее явился один из его собственных сыновей, уличенный в серьезном насилии. Родные его боятся. Вообще все боятся начальника. Для этой первобытной страны, где кипят дикие страсти, для этих полчищ авантюристов, налетевших сюда в поисках денег, концессий на железо, уголь и нефть, за золотом или платиной, нужна железная рука. Строго запрещено пускать в ход оружие. Но на многих поясах еще висят браунинги. Вследствие затруднительности сообщения с отдаленными городами существуют еще местные тирании. В десять лет нельзя изменить людей, даже при помощи палки. Некоторые штаты стонут под тяжестью налогов. Стоящие у власти люди понимают, что созданное насилием можно искоренить только насилием. Затаенный страх революции парализует власть. Злоупотребление полицейской силой, шпионство, доносы, ненормальность в социальных отношениях составляют недочеты твердого и сильного правления. И в этом розовом городе, в городе лилии и церквей, дышется плохо. Несмотря на обилие солнечного света, тюрьмы бросают вокруг себя темную тень.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

ископаемое

сидел я сёдни поутряни в офисе один, точил свой нож, как Дядюшка Ау (непомните такова?) и пел "До чего дошёл прогресс?" Не знаю, почему. Захотелось чтото... Приходит наш ЛГБТ- (по слухам) коммунист Марат 19-ти лет и спрашивает:
- А что это запесня? Я цытаты на трех ресурсах видел. А вжывую неслыхал никогда.
Вот тут я и понял, какое я ископаемое...
Песня из фильма "Электроник" Хит таксказать, моего детства: https://www.youtube.com/watch?v=KMo7aKotDoo
А вот еще, для девачек, "Умчи меня, олень" из фильма "Ох уж эта Настя": https://www.kinopoisk.ru/film/42752/video/16731/
(Настя, надосказать, играет хуже Серёги Сыроежкина. - Ну и ладно. И так пойдёт. Зато она ниразу не сексуальная! Неподумайте плохого - я очлюблю женщин. Почти всех... Именно в том смысле. Но десятилетняя девчонка сексуальной быть недолжна! Максимум - красивой... Нувот. Наверное, я о непронятном опять)