April 15th, 2021

камбоджийская сказка. - II серия

- ...бабушка! Попроси у соседей большой котел. Я нашел яйца черепахи: мы их сварим и съедим.
Бабушка пошла за котлом и рассказала соседям, что принес с охоты ее внук. Дома она налила в котел воды, положила туда яйца и уже хотела разжечь очаг, как пришли соседи. Эти люди много трудились на своих рисовых полях, но скудно питались, поэтому завидовали Поджаренной Рисовой Корочке и бабушке, которые ни в чем не нуждались, хотя у них не было даже рисового поля, а только маленький огородик, такой маленький, как два развернутых саронга.
Соседи стали кричать:
- Ах ты негодный мальчишка! Ты нашел черепашьи яйца небывалой величины. Даже наши предки не видывали таких больших яиц. А ты, у которого нет даже рисового поля, хочешь посмеяться над нами: сварить и съесть эти яйца у нас на виду. От труда и от голода кожа обтянула наши кости, а мы должны любоваться на твое набитое брюхо. Убирайся с наших глаз долой и вари эти яйца подальше отсюда!
С этими словами одна из соседок ударом ноги опрокинула котел с водой.
Поджаренная Рисовая Корочка никак не мог понять, отчего зачерствели сердца этих людей. Разве они забыли, какое у него было детство, и не помнят больше, как они с бабушкой голодали? Он вынул из котла яйца, завернул их в пояс, набрал горячих углей в котел, поднял его за ручку, позвал своего пса и пошел в лес. В глубине леса он набрал воды из родника, развел огонь под котлом, положил туда яйца, а сам пошел погулять, пока они варятся.
Все это происходило как раз в тот день, когда из яиц должны были вылупиться маленькие наги.
Тепло воды проникало сквозь скорлупу и согревало наг. И они стали изо всех сил извиваться, чтобы раздавить скорлупу и выбраться наружу. Они так сильно извивались, что котел ходил ходуном и в конце концов опрокинулся. Вода вылилась, залила огонь. Яйца раскололись, из скорлупы выползли маленькие наги.
Поджаренная Рисовая Корочка подумал, что яйца уже сварились, и вернулся к огню. Тут он увидел перевернутый котел и погашенный костер. Он очень разозлился и стал кричать:
- Кто посмел прийти и украсть яйца? Кто посмел перевернуть мой котел?
Тут юноша поднял котел и увидел под ним двух маленьких наг. Они смотрели на него во все свои двадцать восемь глаз, больших, как яйца курицы. Юноша остолбенел от неожиданности. Сразу-то он и не сообразил, что перед ним наги – потомки водяных духов, древних владык королевства Камбоджа. Он схватил палку и хотел было разбить головы чудовищам, но тут же опустил ее. Юноша услышал, как они заговорили с ним человеческим голосом, и понял, что это наги.
- О наш старший брат, ты, который дал приют коту и псу, ударишь ли ты нас палкой? Пожалей нас! Мы не простые существа, а дети морского царя Пху-Чунга и царицы Пу Наж. Это она отложила яйца в дремучем лесу. О старший брат! Отнеси нас в лесную чащу. Мы там подрастем и сможем отправиться во владения своего отца. Мы отплатим старшему брату добром за добро, исполним все желания его сердца.
Сердце Поджаренной Рисовой Корочки наполнилось жалостью к маленьким нагам. Они были слабые и несчастные и просили его о помощи. Юноша сделал так, как просили наги, и пошел в деревню за рисом.
Пятнадцать дней юноша тайно носил маленьким нагам рис и много всякой другой еды. Одна из них оказалась мужского, а другая женского пола. Они росли так быстро, что уже на седьмой день котел, в котором они лежали, стал им тесен, и Поджаренная Рисовая Корочка поместил маленьких наг – своих меньших сестру и брата – в другое убежище. Каждое утро юноша находил шкуры, которые его наги сбрасывали ночью, - так быстро они росли.
На пятнадцатый день брат-нага сказал своей сестре-нагине:
- Наш старший брат нежно любит нас и холит. Поэтому мы так быстро стали большими и тела наши окрепли. Давай погуляем по лесу – попробуем свои силы.
Наги раздули капюшоны, подняли веером головы и отправились на прогулку. А потом снова вернулись в свое убежище. Когда пришел Поджаренная Рисовая Корочка и принес им еду, они сказали ему:
- Дорогой наш старший брат! Твоими заботами и добротой мы смогли вырасти. Теперь мы хотим отправиться в свое царство. Мы приглашаем тебя пойти вместе с нами к нашему отцу – морскому царю. А потом мы проводим тебя обратно, в страну людей.
- Если вы хотите взять меня с собой, выполните одно мое условие, - сказал Поджаренная Рисовая Корочка. – достаньте для меня сампот вашего отца – морского царя. Я надену его и тогда отправлюсь с вами.
- Согласны. Обвей руками наши шеи, и мы тебя понесем. А потом мы достанем тебе сампот отца.
Юноша пошел домой и сказал бабушке:
- Напеки сухих рисовых лепешек и дай мне их полную корзину. Твой внук отправляется в далекое путешествие.
И больше он ничего не сказал. Попросил только бабушку каждый день давать коту и псу по миске супа.
Сердце юноши так чисто, что оно ни в чем не сомневается. Вот и Поджаренная Рисовая Корочка доверял своим нагам и считал их близкими друзьями. Он разделил между ними половину своих лепешек, а остальные завернул в пояс, предчувствуя долгое путешествие.
- Дорогой наш брат, - сказали ему наги, - крепче обними нас за шеи, чтобы не упасть.
С этими словами наги опустили головы, юноша крепко обвил их шеи руками и закрыл глаза. И они двинулись в путь.
Пешеход только за три месяца может осилить дорогу от того места, где находились Поджаренная Рисовая Корочка и его наги, до озера Батхабадал. Наги одолели это расстояние за три часа. Солнце еще не зашло, а они уже оказались на большом озере, которое было серым, как сосуд с расплавленным свинцом. Здесь начинались владения морского царя.
- Старший брат, - сказали ему наги, - спрячься в дупле дерева, не то другие наги увидят человека и съедят тебя. Сиди там три дня. Всех молодых наг выдерживают по три дня в озере, чтобы они отдали озеру свой яд. А после этих трех дней мы придем к тебе.
Тут над озером поднялся пар, и вода в нем закипела. Это начал действовать яд, который тела молодых наг отдавали озеру. Жар достиг морского царя Пху-Чунга. Морской царь заволновался. Он не мог уже усидеть в своем дворце. Собрал царь всех своих жен, высших сановников и слуг и сказал им:
- Все мои дети этого года рождения уже выросли и отдали свой яд озеру. Там, наверху, не может быть молодых наг, которых я не знаю. Я вижу все свое потомство. Наверное, это бог Индра решил омыть свои лучи в моих водах. Да будет благословенно его могущество.
Потом Пху-Чунг позвал всех придворных развлекаться на берег озера. Наги резвились в траве и, играя, переплетались телами. А нагини пожелали купаться и скользнули в воду. Вода к этому времени уже остыла и была белой, как молоко. Морской царь лежал на берегу и глядел на забавы своих жен.
- Сестричка, - сказал знакомый нам молодой нага, - вот царь – наш отец; давай укроемся листьями лотоса, чтобы он нас пока не заметил.
Молодая шаловливая нагиня увидела первую жену морского царя и не смогла удержаться, чтобы не погладить ее шею концом своего хвоста. Королева подняла крик:
- Кто посмел приблизиться ко мне? Кто отважился играть с главной нагиней?
И она так неистовствовала, что подняла высокие волны, прозрачные, как горный хрусталь. Лепестки лотоса, которыми прикрылись наши знакомые наги, слетели. Наги очень смутились и опустили свои головы в воду. Морской царь знал всех молодых наг Батхабадала, потому что все они были его сыновьями или дочерьми. Поэтому изумлению царя не было пределов, когда он вдруг увидел двух красивых молодых наг, которых не знал.
- Эй, вы двое, нага и нагиня, откуда вы взялись? – спросил морской царь. – Кто ваша мать? – (Он не решился спросить: «А кто ваш отец?») – И как вы посмели дотроняться до царицы?
Молодой нага поднял капюшон своих семи голов и ответил гордо:
- О нага, которого я не знаю, говори со мной не так надменно: ты, наверное, не ведаешь, что говоришь с сыном морского царя Пху-Чунга Непобедимого.
Морскойь стал громко смеяться. Смеялись все его девять ртов. Он был царь, и у него было девять голов. Он успокоился: значит, молодой нага не был сыном дяди Непобедимого и пришел не для того, чтобы оспаривать владения Батхабадала (- вот наверное батхабодалово бы началось! – germiones_muzh.). Гаверное, это просто дух. Самый обыкновенный дух, который принял облик наги, чтобы потешиться над ним. И он ответил:
- И ты осмеливаешься шутить надо мной?! Я и есть морской царь Пху-Чунг! И я знаю всех своих детей: они здесь, играют вокруг меня. Давай биться со мной и посмотрим, чья кровь в тебе течет.
Страшная битва началась в воде…

прок от внуков, как важно считать коршунов и кто убил внучка лопатой?

ПРОКА, ЦАРЬ АЛЬБАНЦЕВ
у царя альбанского Проки было два сына — Амулий и Нумитор; он оставил им царство, которым они должны были управлять по очереди, по одному году. Но Амулий не предоставил власти своему брату (- как это понятно! Дай порулить - а я еще не наигрался. - germiones_muzh.) и, чтобы лишить его потомства, он сделал главной весталкой (- хранительницей свящ.огня. – germiones_muzh.) дочь его, Рею Сильвию и тем обрек ее на девственность до конца жизни; однако она сошлась с Марсом (- вот это партнёр! Не ктонибудь. – germiones_muzh.) и родила Ромула и Рема. Амулий заключил ее в темницу, а младенцев велел бросить в Тибр, но вода [не унесла их (- несомненно, по причине сильной замусоренности промышленными отходами. - germiones_muzh.), и они] остались на сухом месте. На их плач прибежала волчица и вскормила их своим молоком. Вскоре их подобрал пастух Фаустул и отдал на воспитание своей жене Акке Ларенции. Они впоследствии, убив Амулия (- ну почемубы не убить дядю? Притом такого засранца. Пральна, мальчики! – germiones_muzh.), восстановили власть деда Нумитора, а сами, собрав пастухов, основали город, который Ромул, победив брата в соответствии с гаданием — он увидел 12 коршунов, а Рем — только 6, — назвал Римом. Чтобы укрепить его законами прежде даже, нежели стенами, он запретил кому-либо прыгать через вал (- атакже оскорблять честь и достоинство ветеранов Великой Троянской войны. - germiones_muzh.); но Рем, насмехаясь над этим [распоряжением], перепрыгнул через него и, как передают, был центурионом Целером (- сподвижником Ромула. – germiones_muzh.) убит заступом. (- Целер стал основателем целого корпуса целеров. Резерв сената: 300 сенаторов – триста целеров на вакансию. Действовали восновном лопатами. – germiones_muzh.)

СЕКСТ АВРЕЛИЙ ВИКТОР (IV в. н.э.). О ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЯХ

РОЖДЕСТВО В РАЗБОЙНИЧЬЕЙ ПЕЩЕРЕ

а как же Олли? Да, она выздоровела и без «Доктора Шнуффеля» и знала, что приключилось с ее Ромуальдом. Это передавали в новостях. С тех пор она целыми днями не выключала радио, надеялась, что сообщат о побеге. Потому что она была уверена: Грабш воспользуется любой лазейкой, чтобы сбежать. Но через две недели в приемнике сели батарейки, и теперь она слушала только, как шумит лес и как потрескивает огонь. Слух у нее обострился. Она замечала каждый шорох в пещере и каждый раз надеялась, что это Грабш. Иногда, в безветренные дни, она выходила из пещеры размять ноги и повторяла: «Не бойся за меня, Ромуальд. Я справлюсь и одна. Я не вернусь к тете Хильде. Не дождется она. Впрочем, она и не захочет со мной иметь дела. Потерпи! Ты выберешься на свободу. Во всяком случае, мы с тобой можем положиться друг на друга, правда?»
Она все полнела и полнела, и ей даже показалось, что в животе у нее что-то шевелится. Сначала она испугалась паразитов, которых видела в тетином справочнике. Но потом, когда она колола орехи, ей пришла в голову другая мысль.
— Мамочки! — воскликнула она. — Кажется, я жду ребенка!
От радости она совсем потеряла голову, выбежала из пещеры на снег и крикнула во все горло:
— Ромуальд, мы ждем ребенка!
Когда еще немного похолодало, она перестала ходить к ручью за водой, а просто отламывала по утрам сосульки с потолка и растапливала в котле. Все дрова, которые она нарубила осенью, она занесла в пещеру, завесила вход розовым стеганым одеялом, а сама надела шубу госпожи Штольценбрук. И было у нее всего четыре дела: топить печку, есть, спать — и вязать. Она вязала кофточки и штанишки, связала даже чудесный спальный мешочек. Она поддерживала огонь, и он больше не гас. По утрам она ела буковые орешки, в обед — ежевичное варенье, вечером — лесные орехи, и один раз в неделю у нее был разгрузочный день. Ах да, вот еще что: она отмечала дни на календаре. Двадцать третьего декабря она постирала платья и развесила их у огня. Закутавшись в шубу, она подмела в пещере пол и вымела из углов паутину. За пещерой она срубила малюсенькую елочку, поставила ее на стол и украсила одной свечкой.
В канун Рождества она надела свежевыстиранное платье, подкинула в огонь толстое полешко, зажгла свечу, закопалась в листвяную постель и стала смотреть на маленькое пляшущее пламя. Незаметно она запела «Рождество Христово, ангел прилетел…»
— и подумала о Грабше. Она так соскучилась по нему, что вдруг набралась решимости, вскочила с постели и обула ботинки.
— Мне сейчас все равно, — громко объявила она. — Мне надо к нему! А может быть — может быть, меня посадят прямо к нему в камеру?
Снега насыпало по колено. Каждый шаг давался Олли с трудом. Она дошла до болота. Его тоже засыпало снегом, и Олли не понимала, куда ступить, чтобы перейти на ту сторону. А проверять, достаточно ли промерзла трясина, чтобы по ней ходить, она не решилась. Поэтому она развернулась, доковыляла до пещеры, упала на кучу листьев и накрылась шубой с головой.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ПЯТНАДЦАТЬ РАДОСТЕЙ БРАКА (в XV веке. Французское фабльо)

РАДОСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ
тринадцатая радость брака в том заключается, что какой-нибудь человек, женившись и прожив с женою пять, шесть или более лет, видит, что ему повезло найти супругу добрую и разумную, с которою и дальше ждет его лишь довольство и утешение. Но, будучи дворянином, он желает также всему свету доказать, как разумеет он дворянскую честь и доблесть, а для того решает отправиться из дому на ратные подвиги, о чем и объявляет своей половине, та же, бросившись ему на шею, давай рыдать и причитать над ним, а пуще всего над собою: «Увы мне, милый мой дружочек, на кого вы меня с детьми покидаете да оставляете, ах, да увижу ли я вас еще когда-нибудь!» И эдак хлопочет над ним день и ночь, добиваясь удержать мужа при себе. Но он ее урезонивает: «Голубушка, надобно мне ехать попытать счастья, на то и королевское повеление, иначе лишусь я фьефа (- земельное владение или регулярный доход, жалованный вассалу сюзереном. – germiones_muzh.), королем пожалованного, а вы не убивайтесь так, мы с вами вскорости опять свидимся, да будет на то Господня воля». И вот вступает он в армию, что собирается в заморские края за счастьем да удачей, ибо принадлежит к тем мужам, благородным и храбросердечным, коих не смутит и любовь к жене да детям, ежели дело зашло о чести и славных подвигах. И хотя жена себя не помнит от горя, он, затаив печаль в душе, все же расстается с нею, не подавая виду, что огорчен, и крепясь, как оно и подобает настоящему мужчине. А ведь есть же такие — да и немало их, — что даже ради защиты земли, а то и живота своего не в силах оторваться от бабьей юбки, — эдаких храбрецов на десять-двенадцать лье от дома не оттащишь, разве что подгоняя их сзади острою пикою. Вот такие трусы и позорят наше дворянство, и все добрые люди, знатные и благородные, чураются их и не водят с ними компанию. Пусть хоть отцы их в свое время были храбрыми воинами, но даже и такого отца сын за трусость и робость свою навеки должен быть лишен дворянского звания.
Вернемся, однако же, к нашему дворянину, с которого начали мы рассказ: он собирается, стало быть, в путь, а жену и детей своих, которые после чести ему дороже всего на свете, поручает ближайшим своим друзьям. И случается иногда так, что, сражаясь за морем, попадает он в плен к врагам и томится в неволе два, три или четыре года и невозможно ему вернуться домой. Жена его вся исплакалась по нем, а бывает, что до нее доходит слух о его смерти и уж тогда скорбь ее не знает границ и пределов. Но не все же горевать — печаль, слава Богу, мало-помалу утихает, и, глядь, дама выходит за другого, сменив вдовье горе на брачные радости и позабыв о прежнем супруге, которого, если ее послушать, любила без памяти. Теперь же все другое; куда и подевались ее любовь к первому мужу и детям: ласки, поцелуи, объятия да нежные слова — все кануло в прошлое, стоит только взглянуть, как вьется она вокруг второго мужа, и всякому ясно, что любит она его куда больше, нежели первого, а тот горемыка одну лишь награду и обрел за свою храбрость — суму да тюрьму. Да и дети, некогда любимые отцом и матерью, заброшены и запущены хуже последних нищих, пока мать забавляется да милуется с их отчимом.
Но судьба иногда и так подстроит, что храбрый и благородный супруг возвращается на родину, хотя и сломленный невзгодами и старостью, — да оно и немудрено после трех, четырех или более лет заточения; и вот достигает он наконец пределов своей страны и первым делом расспрашивает о своих жене и детях: живы ли они, нет ли и не терпят ли какой нужды. Ведь еще томясь в плену, этот добрый человек чего только не передумал, от каких черных мыслей не плакал, вспоминая о семье, но в тот самый час, как бедняга молил Господа бога охранить его близких от напастей, милая его женушка не терялась, позабыв в объятиях другого о первом муже, как о прошлогоднем снеге. И вот доходит до него весть, что она во втором браке. Не сказать, как убит он такою новостью! Вспомните, как горевал великий царь троянский Приам, узнав о гибели славного Гектора, как убивался Иаков по якобы мертвому сыну своему Иосифу, но даже и эти скорби не сравняются с терзаниями бедного покинутого мужа. Вот добирается он до своего города и то, что было пока слухом, становится явью. И ежели он благородный человек, то никогда не простит неверную супругу, а тот, второй, скорее всего, ее бросит. Вот и покинута она в бесчестии да так и пойдет по дурной дорожке, учинив мужу своему нестерпимую обиду, до самой смерти неизбывную. И дети станут все равно что сироты при такой шальной матери. И ни мужу, ни жене в брак уж не вступить, пока один из них жив.
А еще случается, что из-за неподобного поведения жены муж вызывает своего обидчика на поединок, защищая честь свою и звание, да, неровен час, и погибнет бесславно в таком поединке. К несчастию, посылает судьба и такое, когда правый погибает, а неправый побеждает. А еще бывает иногда, что дворяне равного сословия и состояния заводят ссору из-за жен своих, каковые по глупой гордости и неразумию оспаривают друг у дружки место в церкви и готовы в глотку вцепиться одна другой из-за того, кто первой подойдет к распятию. И нет конца их раздорам, куда вовлекают они и друзей, и родных, доводя дело до того, что никто из них и вспомнить не может, с чего началось. Только понапрасну губят они в бестолковой этой сваре силы, и деньги, и даже земли свои, часто впадая в нищету из-за пустых тяжеб и нескончаемых судилищ.
Заключим же из всего сказанного, что те, кому выпала такая несчастливая доля, как раз и запутались прочно в брачных сетях, — они все искали там благоденствия, нашли же совсем обратное, о чем раньше и не ведали. Так вот и промаются они всю свою жизнь в нужде да кручине и в горестях окончат свои дни.

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

золотоискатели
некоторые улицы, с их барами, которые ветер продувает со всех сторон, и вид спиртных напитков, наводят на мысль о Клондайке. Здесь ведь тоже есть золото.
Старая легенда о Маноа-дель-Дорадо, о погребенных сокровищах, об озере со спящими водами, скрывающем город Металла, эта легенда не позабыта еще на берегах южной части Атлантического океана. На грубых вывесках читаешь надписи: «Здесь покупают золотой песок и самородки».
Золотоносные участки находятся далеко; чтобы добраться до них, нужно целыми неделями плыть на пирогах. Открывающие их дают им много говорящие названия. Есть «участок Спасибо», «участок Елисей», «участок Путь к богу» и «участок Наконец», название которого выражает, очевидно, вздох облегчения измученного человека.
Несмотря на это, вдоль пути золотоискателей, по рекам и речкам, на лесных тропинках, постоянно можно встретить людей, которые то направляются к золотоносным местам, то возвращаются оттуда.
Одни несут добытое золото с ножом наготове, ежеминутно ожидая нападения; но их подкарауливает с ружьем в руке или беглый каторжник, или негр-маррон (- сообщества беглых негров. Скрывались в сельве, сотрудничали с пиратами и контрабандистами, кой-где даж «выходили в дамки» - как в Мексике. – germiones_muzh.), или индеец, так как там существуют еще индейцы, настоящие индейцы Фенимора Купера (- нунет, не Фенимора: Купер писал о североамериканских. – Индейцы Габриэля Ферри и Аркадия Фидлера. – germiones_muzh.), с их поселениями, где пляшут военный танец, курят трубку мира и важно совершают религиозные обряды (только кацик их одет теперь в европейскую форму, более достойную его звания, в сюртук с галунами и цилиндр). Другие, полные надежды, упорные в своем стремлении, закаленные тяжелой жизнью, с саблей для рубки лиан у пояса, идут за золотом.
Разработка некоторых участков превратилась в широкую эксплоатацию их, с состоящими на жаловании рабочими. На таких участках находятся инженеры, надсмотрщики, годная для питья вода и бараки. Но настоящие авантюристы не признают такой эксплоатации. Они ищут участок для себя.
Разведка представляет весьма скучную эпопею. Золотоискателя нередко ждет бесславный конец в зарослях. Об его исчезновении узнают через долгие недели и когда весть об этом дойдет до города, кости его уже будут тщательно обчищены муравьями. Ему непрестанно грозит опасность. Но не все ли равно, когда его увлекает мираж! Люди отправлялись одни, через джунгли, за сказочными богатствами. Мало кому посчастливилось. Многие никогда не вернулись. Но всегда найдутся жаждущие невозможного. В большинстве это негры из английских колоний. Они идут в контору, получают аванс на экипировку и, без лишних разговоров, отправляются за золотом.
Обыкновенно составляют отряд человек в десять в состав которого входят плотник, землекоп и другие специалисты. Уезжают на двух пирогах. Надо плыть по реке насколько это представится возможным. Пробираться сквозь заросли гораздо труднее, чем плыть. Но и плаванье дается нелегко. В продолжение трех недель приходится сидеть, согнувшись в длинной и узкой пироге, которая может опрокинуться от малейшего неудачного движения, под палящими лучами солнца, без признака тени. Если течение слишком сильно, нужно держаться ближе к берегу и плыть под высунувшимися, как щупальцы, корнями прибрежных деревьев. Иногда целое гнездо мух-тигров обрывается с ветки и падает в лодку; иногда это бывает змея. Что делать тогда? Броситься в воду? — Но это невозможно. За пирогой всегда следует целый кортеж верных спутников — кайманов.
Когда поднимаются вверх по реке, громадным препятствием являются дымящиеся быстрины. Приходится разгружать пироги, тащить на руках провизию и лодки, чтобы затем, после обхода препятствия, снова спустить их на воду.
Целыми днями перед глазами развертывается одна и та же монотонная картина — темные берега и массы отливающей металлическим блеском зелени. Лишь попугаи своей болтовней нарушают унылую тишину. Их красные и зеленые перья мелькают в вершинах деревьев, как цветные флажки. Серый нырок скользит по воде.
Треугольник розовых фламинго, похожий на опрокинутый парус, исчезает в голубом просторе неба.
Обвивающие ветви прибрежных деревьев боа (- констрикторы. Это удавы. – germiones_muzh.) лениво покачиваются, вытягивая свою голову при плеске весел.
И направо, и налево джунгли, и кажется, что их угнетающая тишина исходит от этого необозримого тропического неба и заглушает непрестанный шум леса, крики птиц и обезьян, невидимую работу растительности, топот броненосцев, жужжание мух, тысячи агоний, тысячи рождении, хрипение смерти, глухое брожение разлагающейся падали, шум этого особого мира, где под каждым листком таится угроза смерти.
Иногда навстречу, попадается пирога с индейцами или неграми Бош, которые известны тем, что умеют преодолевать на пироге одним прыжком пенящиеся быстрины. Встречаются в полном молчании, потом, когда пироги разойдутся, один из гребцов затягивает тихую, унылую мелодию.
В удаляющейся пироге другой гребец слышит его и отвечает. Они переговариваются так, не видя друг друга, но не прекращая своего таинственного диалога. И долго еще продолжает гребец петь свою песню, приостанавливаясь лишь на мгновение и прислушиваясь к ответу, которого мы не слышим, но который доходит до него по воде от невидимого и далекого певца.
После долгих недель, в продолжение которых длится путешествие вверх по реке, достигают места впадения маленькой речки. Пирогу оставляют; провизию взваливают на спину; в руку берут саблю для рубки лиан. Вперед через заросли, по компасу и секстану! Дорогу нужно расчищать саблей, перерубать переплетшиеся лианы и ветви, перелезать через поваленные деревья. Движение вперед — это непрестанная борьба с тысячью препятствий, с враждебным растительным миром.
Полуголые, обливаясь потом, задыхаясь в душном и влажном, как в бане, воздухе, с трудом продвигаются вперед не более как на восемьсот метров в день.
Годэн наткнулся раз на целую стену громадных, колючих бамбуков, круглых и гладких, как металлические столбы. Сабли притуплялись об их твердую древесину. Однако, необходимо было пробраться сквозь эту гущу.
Продвигались вперед на тридцать метров в день.
По мере того, как Годэн и его люди проникали в чащу, появлялись удивительные звери и насекомые. Заросли бамбуков служат убежищем для всего, что боится хищных зверей. При внезапно проникшем в эту гущу свете жужжали мухи, копошились пауки, ящерицы, сороконожки. Вялые змеиные шкуры висели как лианы. Разных пород змеи избрали это убежище, чтобы менять кожу.
Золотоискатели идут вперед. В лесу ночь наступает быстро. К пяти часам уже темно. Тогда устраивают шалаш. Четыре столба, крыша из листьев, гамак. Несколько ударов саблей, чтобы очистить место от зарослей и лиан. С собой обыкновенно бывает только прогорклое сало; едят дичь, с острыми приправами. Затем зажигают на ночь костер. Обуви не снимают из-за вампиров. Спится плохо. Ночь в лесу полна разных звуков и крик лягушки-вола не дает покою. Тот, кто проснется, подкидывает хворост в костер.
Иногда во время сна вас внезапно захватывает наводнение. Едва успевают спастись, схватив ружье и патроны. Затем во время дождливого периода идут постоянные дожди, страшные ливни, которые барабанят по листве, как гром; прибавьте к этому запах разложения, исходящий от пропитанного влагой леса, отчаяние человека, у которого обувь изъедена плесенью, а платье в лохмотьях, но все же преследующего свой мираж.
Есть еще невидимый враг, который изводит вас без устали, непрестанно преследуя вас, — это насекомые. Во-первых, москиты, отравляющие вам все вечера; потом мухи разных сортов: муха-тату, муха-майпури и муха-тигр, от которой надо спасаться, как только услышишь ее жужжание. Клещи, которые впиваются в кожу; нигвы, кладущие яйца под ногтем большого пальца на ноге; червяки-макаки, личинки одной мухи, которая кладет их под кожу и которые, изъедая тело, развиваются в громадных, волосатых червяков, длиною в дюйм (чтобы заставить их выйти, достаточно приблизить к ране немного табаку); самые разнообразные вши; паук-краб, величиной с блюдечко, покрытый волосами, укус которого смертелен и который делает прыжки в три метра; лучше перейти на другую тропинку, чем пройти около него; наконец, верх ужаса, муха «hominivorax», которая кладет яйца в ноздри спящего человека и ее личинки заползают в мозг. Если их не извлечь немедленно, то в лучшем случае можно лишиться носа.
Есть еще змеи: змея-граж, змея-Жако, гремучая змея и змея-лист, тонкая, как веревочка, которая совершенно сливается с листвой и убивает человека в три минуты.
Наконец, есть лихорадка!
На каждом шагу опасность, страдание, смерть! И никто не обращает на это внимания.
Годэн вспоминает ежедневную драму леса.
Он описывает ужасную жизнь золотоискателя.
Он жил этой жизнью. Он перенес удушающую жару, лихорадку, укусы насекомых и пресмыкающихся и, улыбаясь, заключает:
— А все-таки я жалею лес. Там я был счастлив.
И, кроме того, там находится золото.
Золотоискатель избирает направление, руководствуясь только своими наблюдениями, своим чутьем и полученными им указаниями. Он останавливается на берегу ручья или потока. Иногда растительность служит ему приметой и по ней он определяет, золотоносная это почва или нет, так как, например, некоторые породы деревьев растут только на очень глубоком черноземе.
Раз как-то, утром, золотоискатели остановились позавтракать около нагромождения скал. У одного из них в трещину скалы упала ложечка. Чтобы найти ее, он должен был при помощи своих товарищей сдвинуть с места огромный камень. Они нашли не только ложку, но и самородок в несколько кило.
Легенда награждает эту землю смерти скрытыми сокровищами. Золото не такой металл, как железо или серебро. Оно находится в земле в чистом, девственном виде. Не существует никаких способов, чтобы открывать его присутствие. Иногда его находят, копая колодезь, в глине и кварце. Таинственный желтый порошок, сверкающий блестками в некоторых потоках, тщательно промывают. Каждая золотая жила истощается более или менее скоро. Затем золото находят в других местах, где никто не мог ожидать его присутствия.
Предполагают, что в неисследованных горах Тумук-Гумак находятся сказочные золотые россыпи.
В озере с темными водами скрыт город Маноа-дель-Дорадо; богатства исчезнувших индейских династий погребены там навсегда. И вот, в продолжение веков, люди, смущенные этим миражем и этой легендой, поднимаются вверх по большой реке в поисках Эльдорадо. Сколько из них возвратилось назад? Золото окружено тайной. Кажется, что оно является чем-то чуждым даже самой природе. Есть птица, которая обнаруживает его присутствие, ее зовут птица-рудокоп, своим пением она призывает золотоискателя. И там, где она находится, там бывает и золото.

monsieur Огюст
Бесконечно долго поднимались мы вверх но тинистой, желтоватой реке, окаймляющей лес. Лишь полет попугаев и ибисов, да ныряние каймана нарушали однообразие воды и темной зелени.
Вы выехали слишком поздно и гребцам приходится усиленно работать, чтобы преодолеть течение. Лодка тяжело нагружена. Нас захватит ночь, внезапно наступающая тропическая ночь.
Уже повеяло вечерней свежестью и появились тучи назойливо гудящих комаров. Вот спускается ночь. Тишина становится угнетающей. Загораются первые звезды. Нас окружает мрак. Слышно тихое журчание воды. В темноте чувствуется близость непроницаемой и враждебной массы леса.
Вдруг показывается огонек. Это пристань в деревне. С лодки стреляют, чтобы дать знать о нашем прибытии. Мы с трудом пристаем между пустыми пирогами. Двигаются тени туземцев с фонарями; они поведут нас к хижинам, где нас ожидает отдых.
Я нахожусь один в помещении вроде киоска из плетеных лиан, которое озаряет дрожащий свет лампы. Вместо пола — убитая земля, покрытая цыновками, стоит белая кровать. Все очень чисто. Блестит лоханка и — что я вижу? — на столе флакон с ярлыком известной парижской парфюмерной фирмы, — но пустой.
Мы находимся среди девственного леса, в десяти часах езды от ближайшего населенного места.
Я чувствую страшную усталость, ложусь и тушу лампу. Но мною овладевает смутное чувство тревоги при мысли, что я здесь один, ночью, так близко от леса. Другие хижины находятся далеко и разбросаны.
В двух шагах от меня начинаются джунгли.
Меня отделяет от них только тонкая стена из лиан. Малейший шум производит впечатление угрозы или предупреждения; мне кажется, что сквозь стены я чувствую дыхание какого-то огромного, близкого от меня существа.
Но усталость берет свое и я начинаю засыпать среди шорохов тропической ночи, полной гудения и жужжания насекомых.
В хижине свежо и москитов нет, — здесь вообще гораздо лучше, чем в домах жителей колонии.
Трещат кузнечики. Внезапно, в полусне, я привскакиваю. Что-то тяжелое ударяется о стену, слышен шорох крыльев. Это ночная птица, может быть один из тех маленьких вампиров, которые впиваются в палец на ноге и высасывают кровь, тихо обвевая вас своими крыльями.
Утром, через все щели этой плетеной клетки проникает солнце, горячее и безжалостное даже на заре.
Деревня состоит из нескольких хижин в тени пальм и манговых деревьев, построенных на расчищенном месте, и со всех сторон окружена зарослями.
Впрочем, эта деревня, со своей мэрией из плетня и обмазанной глиной розовой церковью, не более как место для собраний. Туземцы живут постоянно в зарослях. У наиболее значительных из них здесь только временное пристанище. В продолжение недели они живут голые или почти голые, с своими женами и детьми, заняты добыванием розового дерева и каучука. По, воскресеньям они иногда приходят в деревню, мужчины в белых костюмах, некоторые даже в обуви, женщины в разноцветных платьях, повязанные мадрасскими платками или с «катури» на голове (которая представляет собою не что иное, как опрокинутую корзинку) и с золотыми кольцами в ушах. Впрочем, сегодня более редкое развлечение, чем церковная служба, сегодня политическое собрание.
Все это избиратели. Но мало кто из них разбирается в тонкостях парламентских комбинаций в метрополии. К людям, приехавшим из Европы, они, по большей части, относятся с недоверием.
«Мой хороший негр, мой все понимает», говорят вам старые деревенские дипломаты, хитрые и лукавые, каких не встретишь и в городе.
Они очень недоверчивы, но страшно интересуются выборной борьбой, благодаря присущей им склонности к интригам и, в особенности, вследствие непоборимой потребности говорить, той особой страсти к напыщенному красноречию, которая свойственна черным.
Затем наступает очередь пунша. Тафия (- сэм из тростникового сахара. – germiones_muzh.) течет рекою. Кандидат платит за угощение. Вокруг него толпится народ. Подходит человек и протягивает странного вида руку. Кандидат не скупится на рукопожатия и готов проявить дружелюбие, свойственное лицам при поездках их во время предвыборной кампании.
— Ради бога, берегитесь! — шепчет ему на ухо приятель, — это прокаженный!
Кандидат ни мало не смущается. Он привык ко всему. Этот прокаженный все-таки лишний избирательный листок. Он кладет руки на плечи человеку, который размахивает своими искалеченными руками, изъеденными розовыми пятнами, держит его на приличном от себя расстоянии и восклицает:
— А! старый друг! Ведь вот уже лет десять, как мы с ним друзья!
Яркое солнце льет жестокий свет на площадь, покрытую высохшей с острыми стеблями травой. В жарком воздухе раздаются звуки там-тама, как для пляски. Никакого признака тени. Глазам нестерпимо больно.
Этой жары и всеобщего голосования вполне достаточно, чтобы у вас затрещала голова.
В конце тропинки начинаются джунгли, с их орхидеями. огненными бабочками, змеями, ядовитыми растениями и хищными зверями. Иногда недалеко от мэрии бродит тигр (- ягуар. Латины зовут его тигром. – germiones_muzh.). И стоит только переступить порог джунглей, как слова «права человека» начинают звучать глубокой иронией.
За завтраком нужно очень внимательно следить за руками, в которых не вполне уверен. За столом, убранным по-европейски, прислуживает с непринужденным видом расторопный каторжник, в серой куртке, с повязкой на голове, как у пирата… Лицо у него молодое и улыбающееся, он очень добродушен и кажется трудно найти лучшего и более внимательного слугу. Его привезли из Франции и теперь он служит у негров и считается у них своим человеком. Негры зовут его: Monsieur Огюст.
После завтрака monsieur Огюст просит, чтобы я оказал ему милость и позволил переговорить со мной наедине.
— Monsieur, — говорит он, — у вас есть связи, не можете ли вы попросить, чтобы меня перевели в первую категорию? Тогда я мог бы попасть в город!
— Как вас зовут?
— Л… Я парижанин, monsieur, настоящий парижанин! Здесь я всем известен под именем monsieur Огюста. Вам дадут обо мне только самые лучшие отзывы. Все вам скажут: «Monsieur Огюст славный малый и, главное, услужливый». Вы понимаете, monsieur. что если бы я мог поступить в приличную семью, к белым…
— Хорошо. Но вы, вероятно, сыграли какую-нибудь шутку, чтобы попасть сюда?
— Что поделаешь, monsieur, со мной приключилось несчастье. Но я из хорошей семьи.
— На сколько лет вы приговорены?
Сначала он колеблется, потом с смущенным видом говорит:
— В бессрочную, monsieur.
— Чорт возьми! Но что же вы сделали для этого?
— Украл, monsieur… совершил небольшое воровство!..
— С маленьким насилием, взломом и может быть также…
Он добродушно улыбается и, подняв голову, говорит энергичным тоном:
— Что касается служанки, нечего и говорить, это дело моих рук. Но я не хотел ей делать зла. Несмотря на то, что Анри-Роберт и показывал это на суде. Все они путали, monsieur, уверяю вас. А Анри-Роберт был другом моей семьи. Во всех газетах было об этом напечатано. Обо мне писали в «Matin» как о Пуанкаре. Как вам это понравится? Но уверяю вас, monsieur, я хороший слуга. Окажите об этом директору; чтобы мне выбраться отсюда. Вы видели, как я прислуживаю за столом. Я могу служить в лучших семьях.
Он идет за мной, с своим худощавым лицом, тонкими губами и фуляровой повязкой корсара.
— Monsieur Огюст! Вы запомните, дорогой барин? Огюст… 912, второй категории.
Совершенно оглушенные ружейными выстрелами, звуками там-тама, кларнета и коробки с гвоздями, отбивающей такт «кассэко» в тесных хижинах, с температурой электрической печи, мы садимся в лодки при заходе солнца.
Вечерняя заря темно-красного цвета, с громадными лиловатыми тучами, в которых сверкают молнии. Наши черные гребцы отчетливо обрисовываются на фоне полного грозою неба.
Один из них мурлыкает надтреснутым голосом песню Майоля (- Феликса. Бодренько, слегка изнеженно. – germiones_muzh.).
На темную стену прибрежных деревьев садится точно хлопок снега. Это хохлатая белая цапля. Кто-то из нас прицеливается и стреляет. Один из гребцов бросается в воду, заглядывает под коренья и приносит белую птицу, у которой из раны сочится кровь.
Кровь заливает белоснежное оперение; глаза неподвижны, длинный черный клюв тяжело приоткрывается; парализованные тонкие зеленые лапки вытягиваются.
Наступает ночь. Гребцы поют вместе, в лад быстрым и уверенным ударам весел, грустную мелодию со смешными словами:
«Вставайте! вставайте!»
Маленькая «мамзель» с черной мордочкой, в шелковых чулках, довольно худощавая, сосет большой кусок сахарного тростника, который она кладет в рот, как трубу.
Я думаю о monsieur Огюсте, о бале там-там, о политике, о людях с ребяческими воззрениями, опьяненных словами и порохом, о безмолвной жизни джунглей, о беспощадном солнце. И потихоньку глажу рукой перья лежащей у меня на коленях еще теплой белой цапли, убитой нами.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

(no subject)

есчестно, я подзабодался набирать камбоджийскую сказку. Продолжение будет в понедельник - а пока пусть Пху-чунг и его сыночка подерутся в своё удовольствие... А вы позабавьтесь историей из жызни Казановы

встреча Казановы с человеком, который считал его благодетелем (Адриатика, 1744)

…сошедши в Орсаре (- хорватский городок Врсар. Некаждый выговорит. – Уволенный кардиналом Аквавивой Казанова купил патент офицера венецианской армии и направлялся на парусном корабле к месту службы: на остров Корфу – Керкира. Эти славянские и греческие территории принадлежали тогда Светлейшей Венецианской республике. – germiones_muzh.) в ожидании, пока погрузят балласт в недра нашего корабля, чья чрезмерная легкость мешала сохранять благоприятное для плавания равновесие, я заметил человека, который, остановившись, весьма внимательно и с приветливым видом меня разглядывал. Уверенный, что то не мог быть кредитор, я решил, что наружность моя привлекла его интерес, и, не найдя в том ничего дурного, пошел было прочь, как тут он приблизился ко мне.
— Осмелюсь ли спросить, мой капитан, впервые ли вы оказались в этом городе?
— Нет, сударь. Однажды мне уже случалось здесь бывать.
— Не в прошлом ли году?
— Именно так.
— Но тогда на вас не было военной формы?
— Опять вы правы; однако любопытство ваше, я полагаю, несколько нескромно.
— Вы должны простить меня, сударь, ибо любопытство мое рождено благодарностью. Вы человек, которому я в величайшей степени обязан, и мне остается верить, что Господь снова привел вас в этот город, дабы обязательства мои перед вами еще умножились.
— Что же такого я для вас сделал и что могу сделать? Не могу взять в толк.
— Соблаговолите позавтракать со мною в моем доме — вон его открытая дверь. Отведайте моего доброго рефоско (- вино. – germiones_muzh.), выслушайте мой короткий рассказ и убедитесь, что вы воистину мой благодетель и что я вправе надеяться на то, что вернулись вы сюда, дабы возобновить свои благодеяния.
Человек этот не показался мне сумасшедшим, и я, вообразив, что он хочет склонить меня купить у него рефоско, согласился отправиться к нему домой. Мы поднимаемся на второй этаж и входим в комнату; оставив меня, он идет распорядиться об обещанном прекрасном завтраке. Кругом я вижу лекарские инструменты и, сочтя хозяина моего лекарем, спрашиваю его о том, когда он возвращается.
— Да, мой капитан, — отвечал он, — я лекарь. Вот уже двадцать лет живу я в этом городе и все время бедствовал, ибо ремесло свое случалось мне употреблять разве лишь на то, чтобы пустить кровь, поставить банки, залечить какую-нибудь царапину либо вправить на место вывихнутую ногу. (- Врсар досихпор маленький город: небольше 2 тыщ жителей… Но очкрасив. – germiones_muzh.) Заработать на жизнь я не мог; но с прошлого года положение мое, можно сказать, переменилось: я заработал много денег, с выгодою пустил их в дело — и не кто иной, как вы, благослови вас Господь, принесли мне удачу.
— Каким образом?
— Вот, коротко, как все случилось. Вы наградили известною хворью экономку дона Иеронима, которая подарила ее своему дружку, который, как подобает, поделился ею с женой. Жена его, в свой черед, подарила ее одному распутнику, который так славно ею распорядился, что не прошло и месяца, как под моим владычеством было уже с полсотни клиентов; в последующие месяцы к ним прибавились новые, и всех я вылечил — конечно же за хорошую плату. Несколько больных у меня еще осталось, но через месяц не будет и их, ибо болезнь исчезла. Увидев вас, я не мог не возрадоваться. В моих глазах вы стали добрым вестником. Могу ли я надеяться, что вы пробудете здесь несколько дней, дабы болезнь возобновилась?
Насмеявшись вдоволь, я сказал ему, что нахожусь в добром здравии, и он заметно огорчился. Он предупредил, что по возвращении я не смогу похвалиться тем же, ибо страна, куда я направляюсь, в преизбытке богата дурным товаром, от которого никто так не умеет избавить, как он. Он просил рассчитывать на него и не верить шарлатанам, которые станут предлагать свои лекарства. Я пообещал ему все, что он хотел, поблагодарил его и вернулся на корабль.
Я рассказал эту историю г-ну Дольфину, и он смеялся до упаду. Назавтра мы подняли парус, а спустя четыре дня претерпели за Курцолою жестокую бурю. Буря эта едва не стоила мне жизни, и вот каким образом (- ну, об этом вследующий раз. - germiones_muzh.)…

ДЖАКОМО КАЗАНОВА (1725 - 1798). ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ