March 30th, 2021

верный рыбак - и кружево сирены

в Венеции рассказывают красивое преданье о происхождении изысканного узора их кружев.
Давным-давно - а можетбыть, и неочень, - на венецианском Бурано жил молодой рыбак, который понравился королеве сирен. Часто она подплывала к его лодке и облокотившись о борт, разговаривала с юношей, предлагая свою любовь. Он отказывался. И это было странно королеве морских красавиц - ведь рыбак был беден, и жизнь его зависела от первой бури! Сирены же слыли хозяйками бурь, и владели неисчислимыми богатствами надне моря. Но парня на берегу ждала невеста. И он был твёрдо верен. Изумленная сирена сняла свою корону из белой пены - и подарив ее рыбаку, пропала в море... Он привез ее невесте; та сплела узор из белых нитей, тойже иголкой, которой чинила сети. И жизнь их стала нарядней

что лучше для развития - шахматы или мяч (Италия, XIII - XIV век)

Гвидо Кавальканти, выдающийся человек и философ, побежден хитростью ребенка
однажды известный флорентийский гражданин, носивший имя Гвидо де Кавальканти (- аристократ, поэт, философ и друг Данте. – germiones_muzh.), играл в шахматы; какой-то мальчик, гонявший с другими мяч или волчок, как это обычно бывает, неоднократно с шумом подбегал к Гвидо, как они делают это в большинстве случаев. И вот мальчик этот, которого толкнул один из его товарищей, толкнул, в свою очередь, упомянутого Гвидо. Тот, как это бывает, может быть потому, что положение его в игре ухудшилось, поднялся в бешенстве и, ударив мальчика, сказал: «Ступай играть в другое место».
После этого он снова сел и продолжал играть в шахматы.
Мальчик же, рассерженный, со слезами на глазах, покачивая головой, сделал круг и отошел на очень небольшое расстояние, говоря про себя; «Я тебе за это отплачу». Подобрав лежавший неподалеку подковный гвоздь, он вместе с другими своими товарищами возвращается снова к тому месту, где упомянутый Гвидо играл в шахматы. Взяв в руку камень, он подошел к Гвидо сзади, к стенке или лавке, и, держа над ней руку с камнем, время от времени ударяя им по ней. Начав с редких и тихих ударов, он затем постепенно учащал и усиливал их, пока Гвидо, обернувшись, не сказал: «Ты хочешь получить еще? Ступай домой; так тебе же будет лучше. Во что ты ударяешь там этим камнем?»
– «Я хочу выпрямить этот гвоздь». Гвидо возвращается снова к шахматам и принимается играть.
Ударяя своим камнем, мальчик постепенно приблизился к краю платья или плаща Гвидо, который лежал на скамье, спустившись со спины Гвидо. Поднеся затем одной рукой упомянутый гвоздь, он стал вколачивать его в названный край платья, все усиливая удары, с тем, чтобы прибить его покрепче и заставить Гвидо подняться.  Как мальчик думал, так и случилось. Упомянутый Гвидо, которому надоел шум, вдруг подымается в бешенстве; мальчик (- должнобыть, отпустив дяденьке щелбана и сделав нос. – germiones_muzh.) убегает, а Гвидо оказывается прибитым за полу к скамье. Почувствовав это, он останавливается смущенный, и угрожая рукой в сторону убегавшего мальчика, говорит: «Ступай с богом! ты только что уже получил от меня».
Когда он захотел высвободиться, то увидел, что не сможет этого сделать, не лишась части своего плаща, и ему пришлось оставаться в плену, пока не принесли клещи.
Какой тонкой оказалась хитрость мальчика! Ведь над тем, кому, пожалуй, не было равного во Флоренции, посмеялся ребенок, лишив его возможности двигаться, и обманул его.

ФРАНКО САККЕТТИ (ок. 1332 - 1400. умер от чумы). ТРИСТА НОВЕЛЛ

пистолет - или сабля? Поединок маршала Мюрата с Сеид Мустафой пашой (при Абукире, 1799)

в сражении при Абукире (наземном - была еще морская битва загод до того) наполеоновский маршал Иоахим Мюрат с несколькими эскадронами врубился в брешь турецких порядков, проделанную пехотой Ланна, и загнал центр и левый фланг турок в море. Дело было решено; но Сеид Мустафа-Паша с кривым ханжаром вруке лично пытался остановить бегущих... Мюрат прорвался к нему, и торжественная встреча на Эльбе произошла у стен турецкого форта. Мустафа-паша не киксанул. Египтские мамлюки предпочитали саблю, рубились изумительно и свирепо (водиночку пробивались сквозь французское пехотное каре; правда - вдырках, как друшлаг). Мюрат тоже очдаже умел: считался гением кавалерийских атак. Но паша был не мамлюк, родился в Эдирне, был заметно старше тридцатидвухлетнего противника и упражнялся явно нетак часто. Он выхватил левой пистолет. Поединщики съехались. Паша сделал Мюрату сквозное отверстие пулей в обеих щеках, неповредив даж зубов (как тот мог защититься? Саблей? Она узковата, нето что саперная лопата. Развечто надуть щеки)... В ответ гасконец рубанул по руке турка с пистолетом, лишив его двух пальцев (вот паша, возможно, пытался парировать стволом). Схватка продолжалась: практически все участвовавшие в ней французские командиры отхватили по полной, телохранители паши старались вовсю. Английский представитель при паше коммодор Смит конечно смылся на шлюпке. Мюрата отвезли на перевязку. В это время рванул зарядный ящик нахолме Шейха, откуда любовался картиной маслом Наполеон... - Обошлось. Вконце концов окруженный в своем лагере с горсткой преданных воинов, Мустафа сдался чтобы нежертвовать жизнями своих людей.

пузыри на болоте, или Холод на двоих

в эту минуту на болоте что-то глухо булькнуло.
— Жаба, — сказала Олли.
— Это была не жаба, — заметил Грабш, прошелся вдоль болота и там, где булькнуло, сунул руку глубоко в тину и выдернул за волосы человека. Это оказался пожарный, которого, очевидно, еще не успели хватиться. Он выплюнул болотную жижу и отряхнулся, так что грязь полетела у него из ушей, потом сказал «спасибо» за то, что его спасли. В конце концов он восемь раз чихнул и спросил:
— А как мне теперь вернуться в деревню, чтобы не вляпаться опять в проклятое болото?
Олли ткнула Грабша локтем и шепнула:
— Ни в коем случае не отпускай его в таком виде. А то ему обеспечено воспаление легких!
Грабш кивнул и сказал пожарному:
— Пошли лучше с нами в пещеру. Там мы тебя согреем, обсушим…
— В пещеру? — остолбенел пожарный и с ужасом уставился на Грабша. — А вы случайно не…? — и грохнулся в обморок.
— Бедняга, — пожалела его Олли.
— Не очень выносливый, — заметил Грабш. — И такие люди работают пожарными!
Они уложили его на печную дверцу, Грабш поднял ее над головой и отнес в пещеру. Олли побежала вперед и развела большой огонь. Скоро в пещере разлилось приятное тепло. Пожарный все еще был без сознания. Они вместе сняли с него грязную одежду. Грабш взвалил его на плечи, отмыл в ручье, вытер насухо пучками травы и вернул в пещеру. Олли влила в него литр теплого чая, пока у него не повалил пар из ушей. Потом они уложили его на сено, и он уснул.
Постирав вместе его одежду и развесив сушить у огня, они и сами улеглись на сено по обе стороны от пожарного, накрыли его розовым одеялом и радостно прислушались к его храпу.
На следующее утро пожарный проснулся как ни в чем не бывало и зевнул во всю глотку. Вокруг него было одно только сено, и он удивился. Пошарив руками, он случайно угодил разбойнику в рот. Грабш фыркнул и перевернулся на другой бок. Тут пожарный вспомнил, где он находится, закричал и поднял руки вверх.
— Только без паники, — замахала на него Олли, стоявшая у очага. — Сейчас будет завтрак. Можем и музыку включить.
И она включила радио. В этот день полиция вряд ли опять собиралась в лес. Но радио молчало. Олли трясла и ругала приемник.
— Это мы мигом, — сказал пожарный, который обожал чинить приемники. Просто забывал все на свете, увидев неисправное радио. Он голышом выскочил из сена, схватил приемник и начал его разбирать. Через две минуты он объявил:
— Мыши. Погрызли вам все провода. Приемник я заберу. Я вам его починю!
Они вернули ему сухую одежду, напоили горячим кофе, накормили остатками оладьев и проводили до края леса. Там еще раз пожелали ему счастливого пути.
— Ничего себе, — сказал на прощание пожарный, — я и не думал, что вы, господин Грабш, и ваша уважаемая супруга такие милые, приятные люди.
— Вот видишь, — сказала Олли, когда их гость скрылся за поворотом и Грабш снова посадил ее на плечи, — как ты уже изменился!
И она довольно застучала пятками по его груди. Разбойник ничего не ответил. Он брел к дому молча.
— Почему ты молчишь? — спросила Олли.
— Потому что устал, — угрюмо ответил он. — За эти четыре дня мне пришлось думать и разговаривать больше, чем за всю мою жизнь. Думать и разговаривать — самые утомительные дела на свете.
Вдруг он остановился и рявкнул:
— Черт побери эту команду! Теперь они знают, что я живу в пещере, и знают, как ее найти! Вот что бывает от дурацкого гостеприимства!
Два дня спустя, после обеда, когда он возвращался с удачного набега на Чихенау (в мешке подпрыгивало гусиное жаркое, в одном кармане хрустела картошка-фри, в другом лежал овощной салат), у опушки леса в папоротниках блеснул металл. Это был приемник Олли. На нем лежала записка:
«Теперь нормально работает. Спасибо и всего доброго! Ваш пожарный».
Вечером Грабш опять отнес дверцу к болоту. Олли сняла приемник с крючка, где он теперь висел. Они устроились на дверце, обнявшись. Ужин был очень плотный.
— А теперь мне жалко людей, у которых ты отнял гуся, — сказала Олли.
— Там была золотая свадьба, — ответил он. — На столе еще оставалось три порции.
— Тогда ладно, — сказала Олли, — все равно все гости наелись. Значит, будет меньше остатков.
И она включила радио. Передавали рок-музыку. Она сделала потише. А потом выключила.
— С ним не слышно птиц и лягушек, — объяснила она. — Когда тихо, здесь намного лучше.
— Вот видишь, — улыбнулся он, — как я тебя изменил!
Она засмеялась. А он взял серьезный тон. Откашлялся и сказал:
— Олли, я все-таки скрыл от тебя одну вещь. Такую, что здесь зимой невыносимый холод — если кто не привык. Ты обморозишь пальцы. Вот, посмотри на мои руки! Может, еще вернешься домой, в Чихендорф?
— Нет, — ответила Олли. — Я останусь. Если ты можешь жить с обмороженными руками, значит, и я смогу.
И тогда он осторожно взял ее руку в свою. И так они сидели, пока не зашла луна и не стало холодно.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

почему тиары царей Двуречья обвивали бычьи рога?

- древние религиозные представления народов Ближнего Востока включали образ бога грозы как великого Быка. Это некий эталон силы - оплодотворяющей природу и сметающей всё враждебное со своего пути. - Потому цари Шумера и возникших вследзаним царств меж Тигром и Евфратом: Вавилона и Ассирии носили взнак своей божественной власти высокий кидарис - тиару, обвитую бычьими рогами. Позднее их переняли новые хозяева Востока - цари-царей Персидской империи... Бог грозы окутан непроницаемой тучей, откуда сверкают только разящие молнии. Считалось, что кидарис аккумулирует некое грозное сияние - Меламму. Хотя ни Геродот, ни Николай Дамасский, ни другие древгреческие историки не раскрывают нам в подробностях обычаи владык Вавилона и Ассирии (а о более древнем Шумере они и понятия практически неимели), контекст их записей позволяет предполагать, что торжественная занавесь - серапердэ - которая отделяла персидских шахиншахов от простых смертных, досталась им от ассирийских предшественников. И манифестирует она эту грозовую тьму...
Вождь ариев-мидийцев - закаленный вбоях Арбак, увидев-услыхав случайно ассирийского царя воочию и собственноушно (а не гигантской тенью за занавесом, не искусственно сгенерированные раскаты голоса), был поражён! Вот этот женоподобный намазанный помадами червяк и есть Повелитель, которому я и мой народ служим поколенье за поколеньем? Ради него я убивал его врагов и отбирал у своих сородичей их достояние? Чем он лучше меня??? - Вот так пала усталая Ассирия... И рогатую тиару возложил на своего царя Иран.
История продолжалась

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

III. ПОЗОРНАЯ КОЛОНИЯ

Кайена
выкрашенная красной охрой казарма среди темной зелени унылого Сеперу (- форт защищавший город. – germiones_muzh.). Широкая бухта, в которой можно двигаться только с помощью лота. Густая и желтоватая тина. Беспокойные, палящие лучи солнца, подобные расплавленному свинцу. Растущие полукругом по берегу деревья. Светлые дома. Чувствуешь себя отрезанным от остального света, затерянным навсегда в пустыне, полной горя, позора и лихорадки.
На пристани наигрывает музыка. Целое сборище белых и черных толпится на помосте. От него отделяются три негритянки, одетые в красное, желтое и лиловое, с головами, повязанными яркими мадрасскими платками. У них в руках убранные зеленью цветы, похожие на змеиную кожу. Высокий негр, худой и расхлябанный, стоя, играет на трехструнной виолончели, ему аккомпанирует корнет-а-пистон и кларнет.
Залитая ослепительным светом, процессия двигается, с музыкантами во главе, по каменистым углубленным улицам. Почва повсюду кроваво-красного цвета. Дома по большей части деревянные, вблизи кажутся грязными и отвратительными.
Большая площадь, заросшая буйной растительностью, в которой кишат травяные вши, обсаженная гигантскими пальмами, с длинными белыми стеблями, на конце которых на фоне бледно-голубого, но жаркого и ослепляющего глаза неба покачиваются букеты зеленых и рыжеватых цветов. Наверху гнездятся стервятники, которые загаживают землю едким пометом.
Крики, возгласы, речи… речи без конца, прерываемые звуками музыки. После речей музыканты допивают остатки пунша.
Затем обширные, пустые комнаты колониального дома; зеленоватый лимонад в громадном стакане; покачивание на качалке; поиски сквозного ветра; окна: без рам, с опущенными жалюзи, сквозь которые, не могут проникнуть смертоносные лучи полуденного солнца. Служанка, уроженка Мартиники, убирает со стола. Ей около тридцати лет. Глаза у нее светлокофейного цвета; ее сильно курчавые волосы разделены пробором с двух сторон и собраны в шишки с воткнутыми в них золотыми булавками, которые поддерживают оранжевый мадрасский платок. Затих шум разговоров, в комнате царят полумрак и тишина, все успокоилось. Это время сиесты. Но большая муха своим жужжанием заставляет вскочить спящего.

меблированная комната
В этом городе или, вернее, местечке, где. нет ни одной гостиницы, я нанял комнату у одного сирийца. Эта комната громадная, и вся сквозная, как курятник. В ней три окна, или, выражаясь точнее, три, заменяющих окна, больших отверстия.
Две кровати, с красными одеялами и раздвижным пологом от москитов. Но ни одного кресла, которое не было бы качалкой. На вешалке висит портрет маршала Жоффра, писанный масляными красками. Стены оклеены рекламами парфюмерных изделий. На мебели разбросаны пыльные книги: «О проституции в Париже» в двух томах и «История искусств» — Виле. На комоде дребезжат при каждом шаге разнообразные стеклянные вещи, целая горка бокалов, ваз, цветных безделушек (мой хозяин, сириец, торгует всевозможными вещами). При малейшем движении раздается мелодичная музыка — точно звенят хрустальные колокольчики.
Моя хозяйка — сборище грязных тряпок, желтое лицо под черным тюрбаном. Болтливая, как неаполитанка, она так и сыпет непонятными словами; ее окружает куча голых детей, розовых и грязных, наполняющих дом криком, визгом и шумом возни.
Под моим окном двор с утрамбованной красной землей. Рядом с фонтаном баниан раскинул свои жирные листья. Двор с одной стороны ограничен моим домом, с трех других — низкими строениями без окон, с одной дверью или занавеской. Там живут женщины, целое племя негритянок, с атласными грудями и красивыми ногами. Они готовят себе кушанье на дворе, на маленькой жаровне, распространяя чад и вонь. Тут же у фонтана совершают свой туалет и стирают белье. За хижинами восходит солнце и при нежном свете утренней зари я вижу иногда, как одна из этих девушек, стоя перед дверью, раскрывает свой пенюар и медленно, сладострастно приподнимает руками свои тяжелые, бронзового оттенка груди. Она видит меня и смеется.
И утром и вечером идет бесконечная болтовня, слышен смех и споры. После полудня наступает мертвая тишина; иногда из-за опущенной занавески или полузакрытой двери доносится вздох или стон. Двор похож на громадный котел с застывшей кровью. Стройные пальмы неподвижно вырисовываются на небе цвета цинка; коршун-стервятник, с взьерошенными на шее перьями, делает большие круги, потом сразу падает вниз, на какую-то падаль, над которой кружится рой мух.
Иногда вечером приходят мужчины, искатели золота или каучука, в тщательно выутюженных костюмах, в соломенных или мягких фетровых шляпах. Один из них наигрывает на мандолине. От лунного света пальмы и крыши кажутся покрытыми инеем. Другой поет. Это тягучие мелодии, в которых один напев повторяется тысячи раз. Огненная муха вспыхивает внезапно, потом гаснет, потом снова зажигается в отдалении, среди лилового сумрака.
И, вдруг, раздается вопль женщины, слышны проклятья, шум драки, мужской голос, потом еще несколько голосов. В одно мгновение двор наполняется развевающимися пенюарами, которые кажутся голубоватыми при свете луны. Выскакивают все женщины и кричат резким и глухим голосом.
К ним присоединяются собаки. Но крики женщин громче собачьего лая. Затем наступает тишина. Образуется круг. Между двумя мужчинами происходит схватка. Их тени выделяются на розовой земле. Раздаются глухие удары, похожие на те, которые слышатся, когда булочник месит тесто. «Бац!» наносят дерущиеся пощечины. Какая-то женщина плачет, точно кудахтает. Зрители стоят неподвижно и молчат. Удары следуют один за другим, быстрые и яростные. Противники чуть не ломают один другому ребра, бьют друг друга по лицу, сойдясь почти грудь с грудью и образуя одну темную массу.
Луч лунного света скользит по листьям бананов и озаренный им фонтан светится фосфорическим блеском.
Но вот среди жителей происходит какое-то движение; слышны крики ужаса. Один из противников упал и лежит с поднятыми кверху коленями. Женщины суетятся около него. Они рады возможности охать и причитать. Крики и жалобы снова несутся к звездам. Но вот убитый начинает приходить в себя. Пререкания возобновляются. Они окончатся только на заре. Каждый говорит по-очереди. Я слышу, как чей-то гнусавый голос начинает говорить тоном проповедника: «каждый человек с сердцем…» Какая-то собака с отчаяния начинает выть. Далеко, далеко, из джунглей, которые кончаются у окраины города, другие звери ей отвечают.

одиночество
Голубоватые листья пальм вырисовываются на прозрачной синеве неба, покрытого полосами лиловых, с красноватым оттенком, облаков. Я стою на углу улицы. Над озаренными красным светом домами точно залив из золота и меди, окаймленный темными тучами и, как раз в освещенном месте, слегка колеблемые ветром пальмы.
Я поворачиваюсь. В конце, сжатой стенами и зеленью, улицы, красноватой в тех местах, где падает тень, на оранжевом пространстве выделяется черносиняя полоса моря.
Над портом великолепные и скоро проходящие солнечные закаты. За ними следуют дымчатые сумерки, с тучами, отливающими разными красками, с преобладанием лиловой, нежного оттенка, с золотом и пурпуром, среди зеленых островов, громадных прозрачных озер и странных языков темного пламени, будто выходящих из моря. Не вода, не земля, а тина собирает рассеянный в небе свет и раскидывает над океаном точно блестящие узорчатые скатерти из бархата и шелка, отливающие болезненным пурпуром, розовым оттенком разложения и желтым цветом серы. То здесь, то там, на ровной поверхности появляются большие светлые пузыри, вздуваются, лопаются и дышат лихорадкой.
Толстое манговое дерево вырисовывается на фоне красноватого неба и чернильного цвета моря. На пароходе, стоящем на рейде, зажигаются огни.
С океана медленно поднимаются огромные столбы дыма и точно поддерживают прозрачные своды вечернего неба. Что-то угрожающее и дикое таится в больших тяжелых тучах, неподвижно лежащих на горизонте и ограничивающих темно-бурым кругом все видимое пространство. В южной части Атлантического океана назревают катаклизмы.
На парапете набережной сидят каторжники в больших, остроконечных соломенных шляпах и в серых куртках и тихо разговаривают. Видны их бритые, зеленоватого оттенка лица, с впалыми щеками и глаза… глаза каторжников, которых нельзя забыть, с беспокойным взглядом, обесцвеченные солнцем.
Когда с моря начинает дуть ветер, я иду по дороге для караула, пролегающей ниже окруженных темной зеленью казарм, розовых и желтых, похожих на памятники Италии; эта дорога еще долго отражает свет скрывшегося солнца. Отсюда я вижу море, маяк и инстинктивно отыскиваю путь, по которому можно вернуться назад. Здесь всегда чувствуешь себя, как в изгнании.
На улицах свет электрических фонарей еще более усиливает красноватый оттенок почвы.
Пары, как из раскаленного горна окутывают стены домов и окрашивают их в бледно-зеленый цвет. В домах, под верандами, видны ярко освещенные комнаты. Проходит женщина. Над ней усыпанное звездами ночное небо. Она несет на ладони рыбу, изогнутую, как арка, и сверкающую от лунного света.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

(no subject)

ПРОПАСТЬ - ДУША РАЗУМНАЯ, ИЗРЫТАЯ НЕВЕДЕНИЕМ И ЗЛОМ. (Святой Антоний Великий)