March 29th, 2021

АК-ТОМАК (Бухарское ханство, русский Ходжент, Кокандское ханство, 1860-е). - II серия после полуночи

...(не имея возможности слово в слово передать рассказ Абда-Рахмана, я задался мыслью сохранить, насколько возможно, характер самого рассказа и удержать целиком хотя некоторые, особенно характеристичные выражения. Это все, что я мог сделать, довольствуясь собственным, весьма ограниченным знанием местного языка)
Год тому назад, из дома в дом, из мечети в мечеть, из караван-сарая в караван-сарай пронеслась по всему Кокану интересная новость.
Новость эту передавали друг другу осторожно, с оглядкою; новость эта была, что называется, "из ряда вон", и все население многолюдного Кокана, особенно женская его половина, насторожило свои встревоженные уши.
Говорили, что дня три тому назад одна из любимейших жен Худояр-хана уличена в неверности своему грозному повелителю и мужу.
Ужасное, неслыханное преступление, влекущее за собою неизбежную, немедленную кару -- смерть.
Интерес события еще более возрос, когда узнали имя преступницы. Это была Ак-Томак.
Ее видели, и то весьма немногие, когда ей было всего только одиннадцать лет, а на двенадцатом она была уже заперта в стенах ханского гарема.
Но за то не нашлось бы никого, кто не слыхал бы о необыкновенной красоте этой женщины. Говорили, что одного ее взгляда достаточно, чтобы навек погубить человека, что все остальные женщины перед нею, что звезды перед месяцем, и что, ради этой неземной красоты сам Худояр-хан готов был простить ей это ужасное преступление, только боялся старшего "казы" (- судьи. Это мулла. - germiones_muzh.), который настаивал на немедленной казни, для примера всем прочим, а на стороне казы были и все почетные муллы Кокана и его окрестностей.
Молодой и красивый Авчан-наемник, Омар-шах, юсбаши (сотник) гвардии Худояр-хана, виновник этого неслыханного неуважения к сану и доблестям хана, успел бежать, что, конечно, было для него необыкновенным счастьем, ясным указанием того, что "Аллах не лишил его еще своего милосердия", иначе виновного ждала такая страшная, мучительная смерть, от которой содрогнулись бы в могилах кости его предков.
Как бы то ни было, но преступление это было доказано неопровержимыми фактами; не было ни одного обстоятельства, могущего хотя сколько-нибудь, защитить виновную, -- и приговор оскорбленного властителя состоялся.
По существующим местным обычаям, преступницу обыкновенно под строгим конвоем отводили в нарочно избранную для данной цели темную саклю и палач-сарбаз, приложив к виску несчастной раструб своего фитильного мултука, разом отправлял ее в другой мир и прекращал все мучения своей жертвы.
Для женщин был один только род смертной казни -- пристреливание. Более же благородная смерть -- зарезание, предоставлялась только высшей половине рода человеческого -- мужчинам.
Назначили день исполнения приговора.
Густые толпы народа запрудили главную улицу, ведущую через базар за Катта-Дерваз (большие ворота). По этой дороге должны были провезти несчастную Ак-Томак на берег "Дарьи" (- Коканд на реке Сох. Тогда она еще впадала в Сур-Дарью. – germiones_muzh.) и там, в одной из пустых, давно заброшенных сакель, совершить казнь. Тут же, рядом, расположены были и городские бойни, где ежедневно, сотнями, резали крупный и мелкий рогатый скот на потребу жителей столицы коканского ханства.
Тысячи народа шумели и волновались по главной улице и на прилежащих площадях. Все крыши пестрели чалмами, бараньими шапками и разноцветными халатами. Тысячи жадных, сверкающих лихорадочным нетерпением глаз пристально, затаив дыхание, смотрели на ярко освещенный солнцем, изразцовый угол мечети Солеймана, из-за которого должна была показаться печальная процессия.
Прежде всего, из-за этого угла выдвинулся "курбаши" (полициймейстер города), в красном халате, с золотыми вышивками по всей спине, в громадной белой чалме, с кривой саблей у левого бока. Он ехал верхом на статном аргамаке, около него бежали несколько пеших с длинными белыми палками в руках, которыми они расчищали дорогу и внушали уважение к высокому сану курбаши.
Наконец, показалась и желанная группа.
На крупном осле без седла, окруженная сарбазами в голубых коротких халатах, в красных шальварах и больших бараньих шапках, ехала Ак-Томак.
Увы! ожидания любопытных не сбылись. На голову красавицы был надвинут серый холщевый мешок, спускавшийся грубыми складками до самого пояса.
За нею, примкнув почти вплотную к ослиному крупу, шел высокий, пожилой сарбаз в кольчужной, остроконечной шапке, перелинаи наушники которой прикрывали ему шею, плечи и спускались тяжелыми лопастями в полгруди. Старик этот нес на плече тяжелый мултук; окрученный для прочности сыромятными ремнями. Конец фитиля, зажатый в развилку спускового крючка, дымился.
Ак-Томак сидела на осле задом наперед. Безобразное оружие, которое должно было через несколько минут покончить ее существование, было так близко от нее. Сквозь редкую ткань мешка она слышала пороховой, горелый запах тлеющего фитиля; она могла бы сорвать его руками, если бы эти руки не были крепко связаны у нее за спиною.
Сарбазы шли, лениво зевая по сторонам и набивая себе рот тертым зеленым табаком. Курбаши много опередил их и уже дожидался на месте казни. Густая толпа народа, раздаваясь по сторонам и пропуская процессию, скоплялась сзади все гуще и гуще и неотступно следовала за сарбазами.
Прибыли на берег.
Неуклюжую человеческую фигуру с связанными руками и закутанную в мешок сняли с ишака и поставили на ноги. Она зашаталась, чуть было не упала; сарбаз-палач поддержал ее и втолкнул в какую-то темную зияющую дверь. Сам он, согнувшись, нырнул туда же и протащил за собою свое оружие. Курбаши слез с лошади, отдал ее пешему полицейскому и с любопытством нагнулся к двери, не входя, впрочем, в роковую саклю.
Все замерли, затаили дыхание, ждали выстрела.
Но тут случилось совершенно неожиданное обстоятельство.
Раздался выстрел, но совсем не там, где его ожидали: простреленный навылет крупною чугунною пулею, корчился на земле тот самый полицейский, который держал лошадь. На эту лошадь вскочила какая-то фигура, очень похожая, впрочем, на палача-сарбаза, и скрылась за саклею. И в ту же минуту тот же всадник снова показался из-за этой сакли, только теперь за его седлом сидела Ак-Томак, крепко уцепившись за его пояс. Рядом с ними, сверкая на солнце кольчугою, давил растерявшийся народ бог-весть откуда появившийся Омар-шах.
Произошел невыразимый переполох. Многие бросились бежать по домам; кое-кто вскочили в саклю. Последние увидели там, в противоположной стене, большой пролом, очевидно заранее приготовленный. Тут же валялся и мешок, бывший на Ак-Томак, и веревка, скручивавшая ей руки; из-за угла торчали рогатые подсошки брошенного мултука.
Прежде чем все успели опомниться и сообразить, в чем дело, всадники исчезли из виду; да и немудрено было исчезнуть в этих кривых, перепутанных переулочках, в густых базарных толпах, где если бы и могло проявиться участие в этом деле, скорее, это участие выразилось бы в сочувствии побегу, нежели в желании ловить беглецов, ничем против толпы неповинных.
Покуда весть о побеге дошла до Худояр-хана, покуда сформирована была погоня, прошло несколько часов времени, и наши беглецы, дав волю скакунам, давно уже потеряли из виду сады и зубчатые стены Кокана.
К вечеру они подъезжали уже к подножьям Кашгар-Давана, где им легко было спрятаться от преследования.
Пускай-ка угоняются за ними и найдут их в этих черных, глубоких ущельях, в которые солнце заглядывает только тогда, когда поднимется над самою головою, да и то всего на час, много на полтора времени.
Скоро стемнело. Дорога шла излучистым ущельем, поднимаясь все выше и выше.
Впереди ехал палач-сарбаз на своем благоприобретенном аргамаке, измучившемся под двойною пошей; сзади Омар-шах.
Через час спутники свернули в сторону. Было очень темно, дорога становилась все круче и круче и была сплошь усеяна обсыпавшимися каменными обломками. Скоро продолжать путь верхом не было уже никакой возможности; надо было спешиться. Так и сделали.
Все трое пошли или, правильнее, поползли вверх, таща в поводу тяжело дышащих, спотыкающихся коней.
Свернули еще в боковое ущелье, еще свернули раза два. Стали.
-- Тут нас сам шайтан не разыщет; тут мы и отдохнем, -- сказал сарбаз, -- и коням пора, да и нам тоже, а?..
-- Давно пора! -- подтвердил Омар-шах. -- А то, совсем из сил выбьемся, а до русской границы еще далеко.
-- Если Аллах поможет, после завтра, к вечеру, будем под самым Ходжентом.
-- Там русские живут... -- проговорила Ак-Томак; -- они хорошие люди, и не бьют нас, бедных женщин...
Это были первые слова, сказанные ею с самой минуты выхода из каменных подвалов ханских тюрем.
Место, на котором предполагали расположиться на ночлег, составляло нечто в роде площадки, с одной стороны которой почти отвесно спускался обрыв, а с другой -- поднималась, вся растрескавшаяся, поросшая мхом стена, теряясь высоко в нависшем темном облаке.
Вся площадка была усеяна большими черными камнями, такими большими, что за ними могли совершенно укрыться все трое и даже спрятать своих лошадей.
Эти тяжеловесные глыбы свалились оттуда, из-за этой заоблачной вышины; одни из них, сделав рикошет, покатились дальше, на дно ущелья, другие удержались на площадке, врезавшись в нее своими острыми гранями.
Подобные куски могли и теперь, в эту ночь, свалиться оттуда и раздавить беглецов. Но они могли также и не свалиться: "жизнь человеческая вся в руках Аллаха!"
-- Это место хорошее! Я уже три раза здесь был, -- говорил старик, снимая дорогую попону с седла курбаши и расстилая ее на земле. -- Что это, как темно стало? Да и сыровато что-то. Нас скоро промочит до нитки...
-- Туча спустилась и накрыла нас, -- сказал Омар-шах, снял с себя верхний халат и закутал им Ак-Томак.
С его стороны это тоже было первое проявление внимательности к любимой и спасенной женщине.
Мне показалось подозрительным то обстоятельство, что Абда-Рахман так хорошо и обстоятельно знает все подробности побега. Я не утерпел, чтобы не спросить его об этом.
-- Это оттого, -- отвечал мне на вопрос рассказчик, -- что палача-сарбаза звали так же, как и меня, -- Абда-Рахманом.
Дело было теперь совершенно понятно!
Несколько раз в продолжение ночи на площадку набегали сырые, холодные тучи; платье промокло насквозь.
Огня разложить было невозможно, -- во-первых, потому, что не было никаких горючих материалов, а во-вторых, если бы и нашлось что-нибудь подходящее, то свет костра мог бы указать дорогу преследователям.
Омар-шах и Ак-Томак лежали под самою стеною и холод набегающих туч вряд ли проникал за их ватные, шелковые халаты. Зато бедному старику, в эту ночь, досталось таки порядком.
Он и приглядывал за лошадьми, и прислушивался к свисту ветра в ущельях, и к неожиданному шуму каждого оборвавшегося камня. Ему все чудилось, что кто-то невидимый поднимается к ним по узкой тропинке. Да и не один, а как будто много. Ему показалось даже, что о камень звякнуло что-то металлическое.
"Неужели они найдут нас",
-- думал Абда-Рахман, и холодный пот выступал у него под тюбетейкою, неприятная дрожь пробегала по всем его членам.
Он подошел к краю обрыва, лег на живот, свесил голову и начал внимательно прислушиваться.
Все было тихо. Недалеко, действительно, зашуршало что-то по камням, но это "что-то" была громадная горная ящерица, которая выползла из-под черной плиты для того только, чтобы, проползши на своем чешуйчатом брюхе несколько шагов, забраться под другую.
Старик покосился в ту сторону, где лежали Омар-шах и Ак-Томак.
-- Что, никак спят? -- проворчал он. -- А что, если бы нас теперь накрыли?.. Вот было бы неожиданно! Ее бы опять того... Его бы тоже, -- да, ему было бы очень, очень нехорошо, гораздо хуже, чем ей... А мне? Ой, ой! Что бы мне было! бррр... О, Аллах, Аллах, не допусти до такого несчастья!
Чуть-чуть забрезжил рассвет и путники совсем было собрались продолжать дорогу, как зоркий глаз Абда-Рахмана заметил одно подозрительное обстоятельство, помешавшее им начать свое опасное нисхождение в лощину.
Далеко внизу, там, где невооруженный глаз европейца не увидел бы ничего, кроме сверкающей, извилистой ленточки ручья и ярко-зеленых береговых полос, старик ясно различал двигающиеся красные точки. Он даже рассмотрел лошадей, пущенных на траву, и тонкие струйки дыма у самой воды.
По всему можно было догадаться, что там бивакировала погоня из Кокана. Вероятно, измучив долгою скачкою своих лошадей, всадники расположились отдохнуть и перекусить тем, что успели наскоро захватить с собою, собираясь в дорогу.
Надо было оставаться на площадке и наблюдать, что неприятель намерен будет делать дальше и куда он направится после своего отдыха. Так и сделали.
Часа через два томительного ожидания беглецы видели, как всадники сели на лошадей и стали переправляться в брод на другой берег горного ручья. Они выбрались на дорогу и направились обратно к Кокану.
Вероятно, они рассчитывали догнать беглецов еще до начала гор, и ошиблись в своем расчете, а зная по опыту всю трудность, почти невозможность преследования в горах, они решились махнуть рукою, возвратиться домой и принять на свои головы гнев грозного властителя.
У Ак-Томак и Омар-шаха отлегло от сердца, они вздохнули свободно, а Абда-Рахман поспешил совершить благодарственный намаз и уселся с этою целью на пятки, лицом к восходящему солнцу, подложив под колени свою красную куртку
Дав коканским наездникам скрыться из вида, беглецы сами начали спускаться в лощину. Это было гораздо труднее и опаснее, чем всходить наверх. Особенно, в этом случае, затрудняли лошади, которые ползли почти на задах и ежеминутно грозили оборваться и сбить с ног кого-нибудь из спутников.
На одном из поворотов конь курбаши испугался чего-то, шарахнулся, оборвался и полетел вниз, кувыркаясь и окрашивая своею кровью острые камни. Другую лошадь удалось спустить на дно лощины менее вредным для нее способом.
Здесь они напились, перевели дух и тронулись в путь далее. Омар-шах вдвоем с Ак-Томак на лошади, Абда-Рахман пешком.
Целый день они не встречали никого по дороге, только раз они заметили, высоко над головою, двух мальчиков-пастухов и их маленькое стадо коз, лепившихся по обрывам и скусывавших там тощую горную травку.
Несмотря на то, что Омар-шах часто слезал с лошади и шел пешком, несчастное животное, еще задолго до вечера, отказалось продолжать свою трудную службу; силы лошади были подорваны еще накануне сильною гонкою. Аргамак пристал и не хотел идти даже в поводу. Его надо было бросить, что и было сделано, и все трое теперь уже продолжали путь пешком, сняв свою неудобную, неприспособленную к пешей ходьбе обувь.
К ночи они опять свернули в сторону и, выбрав в скалах удобное местечко, приютились на отдых.
На новом ночлеге путешественников посетило ужасное несчастье. В горах, на известной высоте, в расселинах скал, под слоем сухого мха, гнездится маленький, но страшный по своей ядовитости паук кара-курт (чернозадик). В горных областях, лежащих севернее, этот вид паука приводит в содрогание самых смелых; там укушение его влечет за собою почти немедленную, мгновенную смерть; укушенные туземцы даже не пытаются бороться со смертью, а прямо ложатся и приготовляются к переходу в вечность. В этих же местностях, особенно ближе к осени, укушение кара-курта хотя в большинстве случаев также смертельно, но бывают и счастливые исключения и укушенный отделывается только продолжительными, невыносимыми страданиями, редко навсегда излечиваемыми.
Маленький, темно-серый, бархатный шарик в орех величиною быстро бегает между камнями на своих мохнатых ножках или же, притаившись, сидит у верхнего отверстия своей трубчатой норки, поджидая, когда добыча в виде гусениц, жучков и разных букашек сама не подползет к его хитро-замаскированной засаде.
К счастью для людей, паук этот водится в таких местностях, в которые человек заглядывает случайно и очень редко, да и самое насекомое это составляет положительную редкость для энтомолога, и только счастливый случай помогает ученому добыть его для своих коллекций. Понятно, как должны быть редки случаи укушения, и, действительно, эти случаи составляют как бы эпоху для горных дикарей, о которой долго и долго, часто по нескольку лет, помнят и говорят они в своих саклях и кибитках.
На долю Омар-шаха выпал один из этих редких случаев. Кара-курт укусил его в левое колено; страшная, рвущая боль заставила его простонать целую ночь. К утру нога представляла безобразную, распухшую массу; больной находился в жару и бредил с открытыми глазами.
А между тем путь надо было продолжать во что бы то ни стало: покуда не появятся на горизонте сады Ходжента, его высокая цитадель с русским флагом на гребне стены и светлая, широкая лента Сыр-Дарьи, беглецы не могли еще поручиться за свою безопасность.
Омар-шаха пришлось нести на руках. Абда-Рахман взвалил укушенного к себе на спину, прихватил его распущенною чалмою и с такою, не совсем легкою, ношею побрел по дороге; Ак-Томак помогала ему, сколько могла. Таким образом, путешествие могло продолжаться, но уже черезчур медленно. За целый день едва ли был сделан один "таш" (около восьми верст). Эдак они не скоро могли добраться до русской границы, а между тем небольшой запас съестных припасов истощался, да и болезнь Омар-шаха развивалась все сильнее и сильнее.
Ак-Томак как будто приуныла, задумалась, но на ее лице не было заметно особого сострадания. Ее даже как будто сердила эта задержка и она недовольно поглядывала на своего возлюбленного, будто он сам был причиною случившегося с ним несчастья.
Абда-Рахман тяжело шагал, опустив глаза в землю, и в полголоса рассуждал сам с собою:
-- Странно! Аллах видимо покровительствовал нам в начале нашего пути, а теперь повернулся к нам задом. Кто же это из нас троих оскорбил его, всемогущего, всеведущего?!
Прошли еще версты две, выбились из сил; сели. Путешественников одолело тяжелое, тоскливое раздумье. Они приуныли...
Вдруг из-за поворота дороги, из-за темного гранитного выступа, поросшего горным можжевельником и полынью, до их слуха донеслось заунывное пенье; эти звуки все приближались и приближались; слышен был уже топот тяжело навьюченной лошади.
В голове бывшего палача в одно мгновение созрел вероломный план. Основанием этого плана послужила мысль, что иногда преступление может быть оправдано обстоятельствами.
Абда-Рахман усадил Омар-шаха и его любовницу в стороне так, что эта группа не сразу бросалась в глаза, а сам смело зашагал навстречу певцу.
Большая, горбоносая пегая лошадь узбекской породы тащила на своей сильной спине целую гору вьюка: через седло, на широких ремнях, висели два объемистых сундука, обитых кожею; поверх них -- несколько ковровых перемежных сумок (коржумов), плотно набитых всякою рухлядью; все это было покрыто сложенными вчетверо ватными стегаными одеялами, а поверх всего, не доставая ногами до спины лошади, покачивался маленький черномазый человечек в синем халате, в черной шапочке, с курчавыми, блестящими, словно вымазанными салом волосами. Па лбу этого человечка красною краскою был намазан значок -- изображение священного пламени, выдававший национальность и вероисповедание путешественника.
Завидев высокую фигуру Абда-Рахмана в его воинственном костюме, идущую прямо на него, бедный индиец струсил и хотел было заранее убраться подобру-поздорову. Должно быть, он не предвидел ничего хорошего от этой встречи. Он повернул своего "пегого" и усиленно заработал нагайкою. Абда-Рахман заорал во все горло и кинулся за ним следом.
Испуганная этим неистовым воплем, не менее своего владельца, лошадь метнула задом; всадник кубарем полетел на землю, а лошадь, фыркая и задрав хвост, сделала несколько "козлов" и остановилась, запутавшись в веревках рассыпавшегося вьюка.
Не обращая никакого внимания на законного владельца, лежащего ничком и со страха притворившегося мертвым, Абда-Рахман сбросил с лошади все кроме седла, усадил на нее Омар-шаха и тронулся дальше, не заботясь об участи несчастного, ограбленного индийца.
-- Ну, вот, теперь очень хорошо, говорил он, обняв рукою за шею Ак-Томак. -- Завтра, моя радость, мы будем в Ходженте, где уже тебя, черноглазая, никакой Худояр-хан не достанет.
Не расслышал хорошенько Абда-Рахман, что ему на это отвечала Ак-Томак; только показалось ему, будто бы она буркнула себе под нос:
-- Будто один Худояр-хан на свете... Все вы такие.
И что-то очень нехорошее заметил старик в нажмуренных глазах своей спутницы.
Пошли еще таша два; дорога изменила свой горный характер. Вдали стали там и сям показываться серые глиняные кишлаки (селения) и небольшие группы чахлых деревьев... Вот уже, по сторонам дороги, начали попадаться значительные места с явными признаками прошлогодней запашки.
-- Ну, теперь скоро, -- ободрительно произнес Абда-Рахман, -- скоро конец. Не падай духом, приятель! -- обратился он к Омар-шаху: -- будешь здоров и весело заживешь с новою женою. Ух, как весело! Меня, старика, не забудь. В джигиты к себе возьми. Возьмешь, что ли? Ты не смотри, что я седой: я еще гожусь... Другому молодому не уступлю. Ха-ха! -- шутил старый сарбаз и весело поглядывал вперед из-под своих нависших, косматых бровей.
Омар-шах ничего не отвечал на это заигрывание; с ним начиналось опять сильное лихорадочное состояние, всегда сопровождающее ядовитые укушения. Он съежился в воротник своего халата и тусклыми глазами глядел вперед, по направлению голубого облака скалистого "Могол-Тау" (- горы вдали проступают в небе, как облака. – germiones_muzh.).
Ак-Томак начала отставать; она шла, ухватившись за полу абда-рахманова халата, и видимо изнемогала от усталости. Старик нашел необходимым посадить ее тоже на лошадь, чтобы не замедлялось путешествие.
Конь был здоровый, сытый, к тяжелому вьюку привыкший. Ак-Томак подвернула полы своего халата и ловко устроилась за седлом.
Абда-Рахман один, не зная устали, бодро шагал за лошадью, подгоняя ее поднятым на дороге сухим прутом.
Солнце спускалось за горы; по дороге легли и далеко протянулись гигантские тени. Быстро темнело внизу, а наверху красными зубцами вырезывались снеговые вершины Кашгар-Давана.
Ак-Томак вполголоса запела грустную, бесконечную песню -- песню-импровизацию... С вечернею прохладой больной почувствовал себя немного лучше -- эта прохлада как будто оживила его. Абда-Рахман слушал пение Ак-Томак и молча шел, понурив голову.
-- Абда-Рахман, а Абда-Рахман! -- вдруг сказала Ак-Томак, и в голосе ее послышалось что-то зловещее, хриплое, словно горло сжалось и не пропускало сколько нужно воздуха.
Старика поразил этот голос, -- голос знакомый и вместе чужой, странный, такой, каким Ак-Томак еще до сих пор не говорила.
-- Что, что такое? -- рванулся он к ней.
-- Я уронила... там... вон тут... пояс уронила! -- почти вскрикнула Ак-Томак.
Абда-Рахман нагнулся и машинально стал шарить руками по пыльной дороге; испуганная этим движением лошадь скакнула вперед и сажень на пять отделилась от старика... Послышался стон и грузное падение на землю.
Омар-шах, как сноп, свернулся с седла и хрипел, корчась на дороге, -- это были уже последние конвульсии. Когда Абда-Рахман подбежал к нему, он уже неподвижно лежал ничком, только пальцы рук судорожно сжинались, врываясь в густой слой дорожной пыли.
Первый предмет, поразивший старика, была белая рукоятка ножа, торчащая как раз между плеч Омар-шаха.
-- Кто же это? -- вскрикнул Абда-Рахман, и вдруг кинулся к Ак-Томак, вытянув руки.
Он понял все; он хотел сорвать с седла преступницу, он хотел... он даже сам не знал, что он хотел сделать с нею в эту минуту.
Наездница ударила лошадь наотмашь плетью и увернулась.
-- За что же... за что ты его зарезала!?... -- почти простонал старый сарбаз и опустился около трупа, словно у него подкосились стариковские ноги...
Ак-Томак подъехала немного, но так, чтобы можно было успеть ускакать при малейшем враждебном движении старика.
-- За то, -- проговорила она почти спокойно, -- что не хотела я попасть из-под одной плети под другую...
Какая-то ночная птица, не шумя своими мягкими крыльями, черкнула в воздухе почти над самою головою Ак-Томак и скрылась.
-- Видел? -- указала на нее Ак-Томак. -- Теперь я такая же вольная птица, как и она... Понял теперь, за что? Прощай!
-- Змея, змея, -- шептал старик, прислушиваясь к замирающему вдали топоту скачущей лошади. -- Будь же ты проклята, подлая! Да покроет тебя с ног до головы огненная болезнь... Да сгинешь ты заживо... да раз... -- Глухие рыдания прервали град проклятий.
Абда-Рахман вытащил нож из раны, завязший между раздвоенных хребтовых позвонков, и осмотрел его. Это был тот самый нож, который Омар-шах потерял еще на первом ночлеге. Тогда еще решили, что нож этот выпал из своего чехла во время подъема.
Дело было теперь понятно. Еще с первого ночлега задумано было это преступление.
На другой день Абда-Рахман пришел в Ходжент и стал расспрашивать, не видал ли кто женщины верхом на пегом жеребце? Никто такой женщины не видал. Ак-Томак словно сквозь землю провалилась.
И пошел старик по базарам, городам и селениям отыскивать себе приют и работу. Он все искал встречи с коварною, неблагодарною красавицей... Ищет и до сих пор, и понятно, как был изумлен, увидав на стенах моей сакли ее изображение…

НИКОЛАЙ КАРАЗИН (1842 – 1909. боевой офицер, писатель, художник)

гром прогремел - золяцыя идёт!

вдруг Грабш перестал храпеть и поднял голову. Хотя в ушах у него росли целые пучки черных волос, слышал он очень хорошо.
И сейчас разбойник слышал такие звуки, от которых мгновенно проснулся: лесники так не рычат, дровосеки так не пыхтят, а люди, которые просто ходят в лес за грибами, так деловито не откашливаются!
— Потуши-ка огонь, Олли, — шикнул он.
— Зачем? Я хочу сварить кофе, — удивилась она. — И нажарить оладьев…
— Сейчас же потуши огонь! — скомандовал он. — Это полиция. Они заметят наш дым!
Олли тут же погасила огонь, забралась в самый темный угол пещеры и сжалась там в дрожащий комочек.
— Да не волнуйся ты, — пробормотал разбойник, — ничего с нами не будет. Походят вокруг часа два-три и уйдут. У них каждый раз одно и то же.
А в лесу уже раздался скрипучий голос из мегафона, и Грабш узнал капитана полиции Фолькера Штольценбрука:
— Сдавайтесь, разбойник Грабш! Мы знаем, что вы здесь. Всякое сопротивление бесполезно. Поднимите руки вверх и выходите вместе с женщиной, которая находится у вас!
— Они имеют в виду меня? — выдохнула Олли. — Какой ужас! Что люди-то скажут?
— Ко всему привыкаешь, — сказал Грабш.
— Ваши разбойные выходки окончены! — вещал громкоговоритель.
— Сперва поймайте нас, — усмехнулся Грабш, достал из шкафа горстку лакричных тянучек, выгреб Олли из ее угла и сказал: — На вот, пожуй. Очень успокаивает. А эти в лесу пусть орут и топают сколько влезет.
— По крайней мере, верните печную дверцу! — гаркнул яростный капитан по громкоговорителю.
— Старый добрый Фолькер, у него вечно одно и то же, — пробормотал Грабш. — В сущности, парень что надо, но слишком быстро выходит из себя…
— А почему он не требует ключи от школы? — поинтересовалась Олли.
— Наверно, сторож подозревает не нас, а школьников, — предположил разбойник.
Случилось то же, что и всегда: троих полицейских засосало в болото. Их крики разносились по всему лесу. Капитан отдавал приказания, в трясину бросили веревки, послышалось «раз-два-взяли!» — потом все стихло.
— А вдруг они там утонут? — причитала Олли. — И все из-за нас!
— Да не волнуйся, — отозвался Грабш, — ни разу еще ни один полицейский не утонул в болоте. Только, бывает, простуду схватят. Спорим, сейчас Штольценбрук вызовет пожарную команду?
Так оно и произошло. Вдали взвыла пожарная сирена, и с каждой секундой звук приближался. Ругань, крики о помощи, приказы, ближнее и дальнее эхо наполнили лес.
— Вот видишь, — объяснил Грабш Олли, — они так суетятся, что про нас напрочь забыли. Вечно одно и то же.
Полиция и пожарные убрались из леса только под вечер. Стало тихо, снова послышалось чириканье птиц.
— Теперь, наконец, можешь жарить оладьи, — постановил Грабш. — Жутко хочется есть!
Олли выползла из-под сена, развела огонь и напекла прекрасных оладьев. Но сама съела только половинку, у нее тряслись руки. Летучие мыши над ней зашевелились и бесшумно заскользили по воздуху.
— Пошли, — сказал Грабш, — посидим немного у болота.
Они уселись среди камышей и осоки, и попы у них тут же промокли. Тогда разбойник принес из пещеры печную дверцу.
— Вот тебе раз, — удивилась Олли и наконец рассмеялась. — Все-таки она пригодилась!
И они уселись на дверцу. Олли прижалась к разбойнику и укуталась его бородой.
— Ох, Ромуальд, — сказала она, — если б я знала, что значит быть женой разбойника, может быть, я бы к тебе и не переехала.
Он осторожно разгреб бороду, чтобы увидеть лицо Олли, и огорченно сказал:
— Я думал, ты меня полюбила.
— Да, полюбила.
— А ведь я от тебя ничего не скрывал.
— Не скрывал. Просто я не подумала как следует. Не сообразила, понимаешь? Я бы еще привыкла к тому, что страшно. Но к несправедливости не привыкну никогда.
— Так ты хочешь бросить меня? — жалобно спросил он.
— Нет, — твердо сказала она, — теперь уж не брошу.
Тогда он издал такой громкий радостный вопль, что эхо прокатилось по всему лесу. Он поднял Олли над головой и закружил.
— Значит, у нас все-таки народятся дети, и мы займем все двенадцать стульев! — вопил он.
— Рано радуешься, — отвечала она. — Хоть я и остаюсь, но тебе придется перемениться.
— Мне? Измениться? — изумился он. — Смотри лучше за собой, чтобы я не изменил тебя.
— Меня не получится! — прокричала Олли ему прямо в большое ухо. — Ни в жизнь!
— Посмотрим, — заулыбался он.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

беглые
наступает время их утренней прогулки на передней палубе. У одного на голове берет, сам он до пояса голый, на плечи накинута куртка, штаны из грубой холстины. Другой, высокий, с болезненным видом, одет в кафтан из желто-серой бумажной материи; без шляпы; кажется истощенным, грустным и нервным. Третий, бледный, очень худой, с черными глазами и черной бородой, в какой-то странной высокой шапке из жесткого полотна, лихо надвинутой набекрень.
Надзиратель разрешил мне подойти к каторжникам, чтобы снять с них фотографию. Я угощаю их папиросами. Смуглый сейчас же принял подходящую позу, упершись рукой в бок. Высокий стоял с высоко поднятой головой. Один из надзирателей пожелал также быть сфотографированным.
Тяжело глядеть в глаза людям, на которых обрушилось большое несчастье или неумолимая кара. Бывают богачи, которые не могут дать милостыни без того, чтобы не покраснеть.
Мы разговариваем совершенно просто, по крайней мере они.
Я спрашиваю:
— Это англичане вас поймали?
— Да, нас было десять на одной лодке. Море выбросило нас на берег. Мы не знали, куда попали. Целую ночь мы должны были удерживать лодку руками, чтобы она не разбилась о камни. На рассвете мы умирали от усталости. Нас осталось трое. Остальные ушли. Может быть они доберутся до Венецуэлы.
— Если не умрут с голоду во время пути, — добавил философским тоном каторжник с каштановой бородкой.
Затем они стали говорить с надзирателем, возвращавшимся из отпуска. Они сообщали ему новости про каторгу.
— Давно вы оттуда уехали?
— Вот уже шесть месяцев. — Вы не знаете о смерти надзирателя X…? Его зарубили саблей… Ж… переведен в летучий отряд… Надзиратель Ф… стрелял в такого-то…
Надзиратель, добрый малый, покачивает головой. Они мирно беседуют, как возвращающиеся из отпуска солдаты или как рабочие, которые принимаются за работу. И надзиратели, и каторжники — одного поля ягода. Нельзя сказать, чтобы беглые были удручены своей неудачей после трех недель «тяжелых работ» в Демфаре. Они рады вернуться назад. Как трудно прочесть что-нибудь на этих бледных лицах.

«Потерянный Ребенок»
Медленно по волнующемуся светло-зеленому, местами желтоватому, морю, с отливающими лиловым цветом полосами, мы приближаемся к стране каторги. Каюты превратились в невыносимые бани. Сильный теплый ветер дует всю ночь. Я думаю о беглых, для которых солнце взойдет завтра уже над тюрьмою.
На рассвете мы находимся в виду островов Спасения. Это темно-красные острова, с редкими пальмами и кокосовыми деревьями. Дома, выкрашенные охрой, принадлежащие управлению каторги, как, впрочем и все, что здесь находится. К пароходу причаливает лодка, чтобы принять почту; на веслах каторжники, по пояс голые, с татуированным телом.
Они показывают разные мелочи, бутылки, корзинки и выкрикивают с лодки их цену. Жандарм покупает кокосовый орех с резьбой. И при этом извиняется:
— Двадцать пять су! Это не дорого. Любопытно посмотреть. Ведь это работа каторжника.
Одетые в белое, люди, в шлемах, с орденами, поднимаются на палубу.
Мы только-что обогнули островок «Потерянного Ребенка». Это нагромождение красноватых камней, на которых находится маяк. Двум каторжникам поручено следить, чтобы фонарь был постоянно зажжен. Они живут на десяти футах скалы, о которую разбивается бурное и теплое море, кишащее акулами. С одной стороны перед ними бесконечное желтоватое пространство воды, с другой — узкая полоса земли. Раз в неделю им привозят провизию, после чего лодка уходит. Акулы хорошие сторожа. Эти два человека живут тут одни, с камнями, водой и фонарем маяка, Раз как-то один убил другого. Когда пришла лодка с провизией, то нашли убийцу, который оставался в продолжение трех дней один с трупом.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)