March 25th, 2021

а не было ли злодейства? (Вена, 1463)

германский король и император Священной Римской империи германской нации Фридрих III правил в весьма затруднительных обстоятельствах - и был крайне осторожным но неслишком активным государем. Увлекался астрологией и другими науками. А братец его Альбрехт наоборот, был малый шустрый: поднимал мятежи, "откусывал" у Фридриха земли, организовывая себе автономное эрцгерцогство Австрийское и вполне возможно расчитывал на большее... В 1462 он окружил брата в Вене и оттягал у него нижнеавстрийские территории. А в следующем году вдруг помер. И наследников неоставил! Фридрих быстро прибрал всю Австрию обратно.
Я вот думаю: а ведь мог и отравить... Фридрих же и алхимией баловался. Свиду, конечно, он был худой, унылый лошара (а Альбрехт судя по портрету, бодрый жывчик). - Но ученые, знаете, любят эксперименты

с милым рай и в пещере, или КОГДА ЛЕТУЧИЕ МЫШИ ГАДЯТ В СУП

как они были счастливы! Кружились по краю болота, валялись на траве в зарослях голубики, кувыркались, срывали цветы и подносили друг дружке понюхать, глазели на бабочек, пели, смеялись и вместе купались в водопаде. А когда стемнело, они загляделись на полную луну в вышине над лесом.
Олли называла Ромуальда и «ландыш бородатый», и «ушанчик лохматый», и «Ромушастенький» и придумала ему еще столько других нежных прозвищ, что и не сосчитать.
Он тоже старался придумать ей какое-нибудь прозвище, вертел имена и так и эдак, но додумался только приставить их одно к другому, так что получилось «Ромуальдолли». Это имечко привело его в такой восторг, что он захохотал, заикал, подавился и чуть не задохнулся.
Но той же ночью счастье их омрачилось. Матрас-то у разбойника лопнул. К тому же вдвоем они бы все равно на нем не уместились.
— А ты ложись на меня и накройся бородой, — щедро предложил Грабш, — тогда тебе будет тепло и мягко.
Олли так и сделала. Но с каждым вдохом и выдохом Грабша ее поднимало и опускало, так что у нее началась морская болезнь. А когда разбойник поворачивался во сне, она скатывалась прямо на пол, и он легко мог ее задавить.
В конце концов, под утро Грабш притащил в пещеру охапку сена, которую выволок оттуда два дня назад. На большой и мягкой куче они проспали, крепко обнявшись, до самого позднего утра: он — под одеялом в цветочек, а она — под его бородой.
Не успели они встать, как проявились их противоположные привычки. Грабш и не собирался чистить зубы.
— Опять, что ли? — возмутился он. — Только вчера почистил! У него с недосыпа было плохое настроение. Поэтому он к тому же запретил Олли выгонять летучих мышей.
— Они тут висели, еще когда мой дедушка разбойничал, — ворчал он. — Они привыкли к пещере, а я привык к ним. Нельзя вот так все взять и поменять. Так и до обморока недалеко.
— Но с летучими мышами невозможно поддерживать чистоту, — упрямо говорила Олли.
— А ты здесь не у своей фрау тетушки-чистюли, — отвечал он, — ты живешь в пещере разбойника!
— А почему не может быть чистой пещеры разбойника? — поинтересовалась она. — Я, например, не хочу, чтобы летучие мыши гадили мне в суп.
— Тогда ешь на улице, — пробурчал он. — А я буду есть в пещере. И летучие мыши тоже останутся.
Шел дождь. Олли не могла есть суп на улице. Но летучие мыши не гадили в суп, потому что она повесила скатерть — прямо над столом. Ничто никуда не падало, и Олли с разбойником помирились.
Но тут же начали новый спор. Теперь спорили о портрете на стене.
— Это вообще кто? — спросил Грабш. — Непонятный мужик с лентой через плечо, будто подарок с бантиком?
— Президент нашей страны, — удивленно ответила Олли. Заметив, что он не понимает, о чем она говорит, Олли добавила:
— Президент — это самый главный в стране.
— Не нужен нам с тобой главный, — решил Грабш, сорвал со стены картину и с размаху швырнул в ближайшее болото.
— Что тебе в голову взбрело? — рассердилась она. — Знаешь, какая рамочка дорогая?
— Если дело в рамочке, награблю тебе и получше, — проворчал он и вернулся к тарелке с супом.
Но вскоре они опять помирились и решили ночью отправиться на разбой вместе — в первый раз!
— Этой ночью добудем все, что тебе захочется, — расщедрился Грабш.
В полночь они вышли из леса на окраине Чихендорфа и стали пробираться полем к дому тети Хильды. Олли пролезла через окно в туалете и прошмыгнула в свою комнату мимо спальни храпящей тетушки. Там она сложила в чемодан платья, обувь, мешочек с расческой, мылом, зубной щеткой и всякой всячиной, швейные принадлежности и три книжки, выставила чемодан в окно, где ожидал разбойник, а следом вылезла сама, прихватив маленький радиоприемник.
— Радио? — удивленно зашептал он. — Не бери. От него один шум. Не годится для потайной пещеры.
— Я не буду его включать, — прошептала Олли, — но заберу. Не хочу оставлять его тете.
На обратном пути, пока они крались по полю, Олли шептала:
— Как здорово у нас получилось! Я и не думала, что разбой — такое простое дело.
— Ты же брала свои собственные вещи, — заметил Грабш, — потому и несложно. А завтра ночью куда тебе хочется?
— На фабрику, — с жаром ответила Олли.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

далекие страны
те же бледные облака неподвижно висят на серосинем темном небе. Море из желтоватого становится серым. Тропические сумерки надвигаются между двух пурпурных полос, похожих на губы огромного рта, зевающего над черной водой.
Сегодня вечером мы не попадем в Демерару.
Бесконечные мостки на сваях. Загрязненная керосином вода. Пристают пироги с одетыми в лохмотья черными. Продавцы бананов и набитых соломой чучел кайманов карабкаются по сходням и заполняют палубу. Какой-то негр лезет через борт, головой вперед, обернутой в красный фуляр.
По небу и по морю переливаются нежные краски, розовые, серые и голубые. Кругом все плоско. Пальмы, мачты кораблей и крыши домов кажутся выходящими из ровной поверхности воды.
На палубе настоящее столпотворение. При свете электричества появляются лоснящиеся физиономии.
Внезапно толпа раздается. Раздвинув локти, идет громадный черный полицейский, одетый в темно-синюю форму, на голове у него фуражка с металлической цепочкой, в руке палка с свинцовым набалдашником. За ним печальное шествие, четыре восковых физиономии, похожих на куклы из паноптикума. Это беглые каторжники, перехваченные английской полицией. Говорят, что они перенесли много страданий в Демерарской тюрьме.
Один очень стар, в куртке из бумажной материи; другой маленький, бородатый, живой, в мягкой шляпе; третий высокого роста, лицо обросло каштановой бородкой, убегающий подбородок, длинный, немного кривой нос, выражение лица фальшивое, грустное и вместе с тем надменное. Но все одинаково бледны и глаза у них лихорадочно блестят. Их ведут в междупалубное пространство. Маленький улыбается пассажирам.
Ровная поверхность воды сливается с небом. На набережной зажигаются огни, потом фонарь на маяке. Небо распростерлось точно громадная серо-голубая скатерть и по ней, как и раньше, будто разбросаны хлопья ваты. Последняя лодка возвращается на берег.

город
Красивые белые дома колониального типа на сваях, совершенно сквозные, с ажурными верандами, окруженные пальмами. Холл переполнен товарами, среди которых виднеются корзины с красными пряностями.
В «Ледяном доме» пьют прохладительные напитки. Большая темная зала; белые аркады, среди которых покачиваются банановые листья. Пахнет ромом. Биллиард. С громким смехом играют негры, откидывая назад туловище.
Рядом с биллиардом немного повыше нечто вроде эстрады; другие негры, закинув ногу на ногу, обсуждают удары.
На улице вшивые индусы в лохмотьях, с горящими глазами и тонкими чертами лица. Вот высокий старик с белой бородой, в тюрбане. На нем оборванный кафтан из бумажной материи и расшнурованные башмаки на босу ногу. Это важная особа: главный распорядитель на бойнях.
Вдоль дороги индусы разложили костры. Все они почти голые, но в тюрбанах. Тонкие лица их жен украшены золотом.
Вот извозчик-негр в цилиндре, синей ливрее и высоких ботфортах.
Парк. Красная земля. Жирная листва и гроздья орхидей.
Черные кормилицы и белые бэби.

падре
Это бородатый священник, краснорожий, говорит много и громко. Пробыл в колониях двадцать лет. Занимал самые плохие места.
Мы задыхаемся от жары. Спать в каюте сегодня невозможно. Мое складное кресло стоит рядом с креслом падре. Мы мирно беседуем.
Я спрашиваю его про каторжников.
— Негодяи! Все, до одного, негодяи! Не мало они мне испортили крови! Главное, это не давать себя одурачить. Стоит только проявить малейшую жалость, и вы пропали. Ни одного нет мало-мальски порядочного. Даже на лучших из них каторга оставляет свой отпечаток. Впрочем, кто попал на каторгу, так уж, значит, навсегда; из-за «удваивания»! Отбывший срок наказания не имеет права покинуть колонию. Он привязан к ней, по большей части, до тех пор, пока не издохнет.
— Знаете ли вы, как их там называют, каторжников- то? «les popotes» (- «еда». – germiones_muzh.)! Не правда ли, забавно! Им, впрочем, на это наплевать. О, вы не знаете их. Перестаньте, пожалуйста!
— Вы читали Толстого. Жалею вас. У меня, на душе, все попущения, которые эти лентяи от меня вытянули.
— Что касается кадров, то лучше о них и не говорить. Всюду доносы. Господа надзиратели не всегда бывают черезчур строгими; они считают добродетель своих жен вполне достаточной, если она дает им возможность получить прибавку к жалованью. Такова обратная сторона вещей.
— Встречал ли я невинно осужденных? За двадцать лет пребывания в Гвиане (- во Французской Гвиане – на веввостоке ЮжАмерики располагалась каторга Франции. – germiones_muzh.) только одного. Какой-то человек был убит на большой дороге. Умирая, он успел лишь произнести фамилию, только одну фамилию, без имени. Эту фамилию носили два брата. Убийца был отцом семейства. Его брат принял вину на себя и был осужден. Восемь лет каторги, да еще столько же на поселении, что составляет шестнадцать. Ему было девятнадцать лет.
— Он умер до окончания срока наказания. Он рассказал мне свою историю на исповеди.
— Субъективные особенности на каторге исчезают очень скоро. Понемногу, но неукоснительно, они растворяются в особом, свойственном этой среде, настроении ума. Следовало бы сортировать осужденных, но для этого необходимо, чтобы во главе управления находились высоко-нравственные люди. На самом деле каторжников распределяют, сообразуясь с протекцией и в зависимости от денег, которые они получают от родных.
Впрочем, ведь и везде так: и в школе и в казарме. Имеющие протекцию выбираются из этого ада; их определяют служителями в больницы, мелкими чиновниками.
— В качестве иллюстрации послушайте небольшую историю про некоего Ж…, из Дижона. Ж… унтер-офицер флота. Попадает в Индо-Китай. Курит опиум. Приобретает привычку к педерастии. Уезжает в отпуск, во Францию. Отправляется в Дижон повидать свою невесту; влюбляется в ее семнадцатилетнего брата. Скандал. Родители порывают с Ж… Доведенный до отчаяния, он, в один прекрасный день, звонит у их двери и спрашивает молодого человека. Прислуга не пускает его. На шум на верху лестницы появляется молодой человек.
— Ты больше не хочешь меня знать? — говорит Ж…
— Не хочу, — отвечает тот.
— Значит я никогда, никогда больше не увижу тебя. И Ж… выхватывает револьвер и убивает юношу.
Двадцать лет каторги.
Он является в Каенну, снабженный многочисленными рекомендациями.
Очень скоро приобретает всеобщее уважение. Получает место приказчика в каком-то предприятии, директор которого не находит ничего лучшего, как поручить ему воспитание своих детей, так как Ж… был из хорошей семьи и получил образование.
— Вы спрашиваете о случайных преступниках? О совершивших преступление в припадке страсти? А! мой милый друг, они погибают, как и остальные. Все равно, что человек, брошенный в море. Ничего не поделаешь! Редко кому удается оправдаться. К тому же оправдывают только тех, у кого родные в состоянии, уплатить издержки процесса. Вот вам пример. Был там в госпитале служитель, славный малый, уверяю вас. Он рассказал мне, как с ним это случилось. Как он сделался убийцей. Каково! А?
— Это был бретонец. Служил он на парусном судне. После длинного перехода он возвращается в Сен-Назер. И тут же решает посетить одну женщину, которую знал раньше и у которой остались какие-то его старые вещи. Он идет к ней. Женщина была в кровати и чистила картофель. В кресле, у окна, сидел мужчина, с унтер-офицерскими нашивками. Мужчина этот даже не пошевельнулся.
Женщина стала надсмехаться над моряком.
— Ладно, — сказал он, — отдай мне мои вещи. Женщина встает, берет вещи и бросает их матросу.
Выпадает ее фотографическая карточка.
— Отдай мне ее, — говорит матрос, — это моя карточка.
Женщина делает вид, что хочет ее разорвать. Матрос кидается к ней, чтобы вырвать у нее карточку.
Унтер-офицер приходит на помощь к женщине и хватает моряка за плечи. Этот последний схватывает лежавший на ночном столике нож для чистки картофеля и, не глядя, наносит удар за своей спиной. Лезвие ножа вонзается унтер-офицеру в пах. Он падает и умирает. Матрос уходит и отдается в руки властей. Десять лет каторги.
Я устроил его служителем в госпитале. Это был очень тихий парень, хорошо знавший садоводство.

Хотя ночь на исходе, но духота не уменьшилась. Несмотря на тяжелый, насыщенный электричеством воздух, который давит, как свинец, падре с погаснувшей трубкой в руке, с приподнятой сутаной, из-под которой видны его волосатые ноги, громко храпит.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

идентификация Борна

я нашла Борна бронзово-солнечным днем, когда к нашему дому подковылял гигантский медведь Морд. Так что в первую очередь, Борн был для меня найденышем. Хотя тогда я еще не знала, чем он для нас станет. Не думала, что он полностью перевернет нашу жизнь.
Тем более что и думать-то было особо не над чем: темно-фиолетовый комок размером с мой кулак, цепляющийся за шерсть Морда, словно выброшенный прибоем полураспустившийся морской анемон. Я заметила его только потому, что он, как маячок, каждые полминуты помаргивал изумрудно-зеленым огоньком, пробивавшимся сквозь пурпур.
Подобравшись ближе, я почувствовала запах моря, он накатил соленой волной, на мгновение смыв разрушенный город, вечные поиски еды и воды, бегство от вооруженных банд, а также измененных существ неясного происхождения или назначения. Исчезли даже изуродованные обгоревшие тела, свисающие с разбитых фонарей.
Вместо них на краткий момент найденная мною вещь вернула меня на отмели моей юности, далеко от этого города. Я ощутила ветер, аромат сморщившегося от соли засушенного цветка, узнала холодок воды, окатившей мои ноги. Припомнила долгую охоту за ракушками, хриплый голос отца и переливчатую скороговорку матери. Мои ступни погрузились в медовое тепло песка, я всматривалась в белые паруса у горизонта, обещавшие нашему острову гостей из-за моря. Если только я действительно когда-то жила на острове. Если только все это было правдой…
…спал ли Морд на самом деле или в ядовитых завихрениях помойки, которую представлял собой его мозг, зародилась какая-то новая каверза? Сегодня в этом непросто было разобраться. Ободренная храпом медведя, проявлявшимся в крупной дрожи всей поверхности его тела, я поползла вверх по задней лапе, пока остальные мусорщики выжидали внизу, используя меня как шахтеры канарейку. Тогда-то, путаясь в бурых, жестких водорослях медвежьей шкуры, я и наткнулась на Борна.
Он лежал, тихонько напевая сам себе, едва заметное отверстие на верхушке напоминало постоянно двигающийся рот: колечки плоти то сжимались, то расширялись. «Оно» тогда еще не стало для меня «Им».
Чем ближе я подбиралась, тем больше Борн высовывался из шерсти Морда, становясь похожим на какой-то гибрид анемона и кальмара, – этакая гладкая вазочка, по которой пробегала разноцветная рябь: фиолетовая, темно-синяя, цвета морской волны. Четыре вертикальных гребешка пересекали его теплую, пульсирующую кожу, гладкую и слегка шершавую, как у отполированной волнами гальки. Пахло прибрежными тростниками праздным летним полуднем и морской солью с ноткой страстоцвета. Позже я обнаружила, что для каждого у него был свой запах и свои видения.
В общем, оно не выглядело едой или мемо-жуком, но не казалось и мусором, так что я в любом случае подобрала бы его. Просто не смогла бы удержаться.
Туша Морда приподнялась и опала, сотрясаясь от сапа, и мне пришлось присесть, чтобы удержать равновесие. Мерно всхрапывая и замирая, он как бы вторил своему болезненному соннопению. Его завораживающие глаза, огромные, черно-желтые, словно метеориты или треснувший купол обсерватории на западе, были крепко зажмурены, а массивная башка беспечно простиралась к востоку.
И на нем сидел Борн, совершенно беззащитный.
Остальные мусорщики, которых шаткое перемирие на короткое время сделало друзьями, осмелев, поползли вверх по боку Морда, рискнув вступить в лес его грязной, но чудотворной шерсти. Я спрятала находку не в сумку, а за пазуху, под мешковатой рубашкой, чтобы никто не увидел и не отобрал.
Борн стучал в мою грудь, будто второе сердце.
– Борн.
Имена и названия значили теперь так мало, что мы прекратили обременять друг друга их поисками. Карта старого горизонта стала пристанищем для зловещей сказки, которая говорила не словами, а отзвуками злодеяний. Полная безвестность среди всех этих обломков погибшей Земли, вот чего я желала. А еще – пару крепких ботинок, если похолодает, да старую жестянку с супом, найденную под щебнем. Вот что теперь составляло мое счастье, и разве могло оно сравниться с какими-то там именами?
И все же я назвала его Борном…

ДЖЕФФ ВАНДЕРМЕЕР «БОРН»