March 23rd, 2021

тридцать первая дорога к отцу (США, 1960-е)

я еду на велосипеде. И подо мной уже тридцать первая дорога, пересекающая Монумент, штат Массачусетс. Я на пути в Ротербург-Вермонт, и изо всех сил жму на педали старомодного, изношенного велосипеда – тихоходного и разваливающегося на части. На нем только устаешь. Иногда отказывает тормоз, и искривленное «восьмеркой» колесо скребет по вилке руля. Дорожный велосипед – наверное, когда-то такой был в детстве у моего отца. Холодно. Ветер кусает меня за локти, заползая змеей за шиворот, задирая вверх рукава куртки и стараясь ее расстегнуть. Ноги от усталости наливаются свинцом. А я все кручу и кручу педали.
На улице Механиков в Монументе сворачиваю вправо, взбираюсь на горку, пролетаю мимо госпиталя и, подняв на него глаза, думаю об отце: он где-то в Ротербурге, штат Вермонт… и еще сильнее давлю на педали.
Десять утра. Октябрь – не тот, что на страницах книг Томаса Вольфа, когда горят листья, и летают привидения – он гнилой, мрачный, холодный и сырой, когда солнце редко показывается из-за облаков и к тому же не греет. И мало, кто читал Томаса Вольфа, быть может, за исключением меня и моего отца. Я делал в школе доклад по его книге «Паутина и камень», и мистер Паркер, ведущий у нас Английскую Литературу, посмотрел на меня с подозрением и поставил «В-» вместо обычного «А». Но мистер Паркер, школа, и все это уже где-то позади, а я жму на педали. Мои ноги делают всю работу на этом старом драндулете. В них полно сил. Я проезжаю мимо дома с белой оградой и обливаю грязью стоящего на тротуаре маленького ребенка. Он отскакивает, затем смотрит на меня отрешенно и испуганно, и это стоит мне переживаний.
Оглядываюсь через плечо, но за этим ничего не следует.
Дома, никому не сказав «до свидания», я просто ушел. Без шума. В школу не пошел и никому не позвонил, вспомнил об Эмми, но и ей ничего не сказал по телефону. Проснувшись утром, посмотрел на морозную кромку, окаймляющую оконное стекло, подумал об отце и о его кабинете внизу, вздохнул и встал. Зная, что ухожу, все тянул, а значит, не вышел и через два часа, потому что многое меня пугало – притом сильно. Это было похоже на клаустрофобию и, вместе с тем, на боязнь открытого пространства – паника. Я словно оказался на краю пропасти. Тело покрылось холодным потом, а сердце сильно заколотилось, и страшное ощущение удушья овладело мною… полное неведение того, что произойдет, если дверь вдруг откроется. Я остался дома, и долго ждал, но потом спланировал центр поля… ненавижу бейсбол, в школе навязывали только этот вид спорта, во всяком случае, приходилось учиться играть него со всеми своими однокашниками. Меня словно сметало прочь с поверхности планеты в космос. Я боролся со всеми соблазнами и с собой на земле, и вместе с тем цеплялся за нее изо всех сил. И тогда эти собаки… Я сидел, думая обо всех собаках, нападающих на меня по пути в Ротербург-Вермонт, и говорил себе: «Это же сумасшествие! Я никуда не еду!» Но в то же время знал, что уйду, понимая, что камень — это всего лишь кусочек земли, если его выронить из рук.
Я вошел в кабинет и достал подарок, приготовленный для отца, завернул его в алюминиевую фольгу, в газету и вдобавок обмотал весь сверток липкой лентой. Затем спустился в подвал и взял брюки, ботинки и куртку, и не менее получаса искал шапку. Но все-таки нашел. Без нее мне было бы плохо – без старой, но добротной шапки моего отца. Натянутая на уши, по дороге в Вермонт она решит все проблемы, если будет холодно.
Я сосчитал все свои сбережения. Денег было немного. Тридцать пять долларов и девяносто три цента, чего было бы достаточно, чтобы добраться до Вермонта первым классом «Грейхаунда», следующем в Монреаль, но сомнения в сторону: в Ротербург-Вермонт еду на велосипеде. Автобус и его тесное, замкнутое пространство… а мне была нужна открытая дорога, чтобы плыть по ветру. Байк ждал меня в гараже, и я хотел ехать на нем, своими силами, к отцу.
Прежде, чем выйти, я посмотрел на себя в высокое зеркало, от пола до потолка, в то, что висит перед закрытой дверью в спальню родителей наверху – сумасбродная шапка и старая изношенная куртка. Безусловно, я выглядел нелепо. Эмми как-то сказала: «Ад – понятие философское».
И долго думал об Эмми. Позвонить ей было почти невозможно. Она была в школе. Правда, я мог подделать голос, якобы ее отец срочно просит ее к телефону: что-то неотложное дома. Ее отец – редактор в «ТАЙМС», и всегда говорит с тревогой в голосе в манере, годящейся для передачи самых актуальных новостей по местному радио. Но отложил этот фокус. Всякого рода милые пакости были свойственны Эмми. Да и моя душа была уже по дороге в Вермонт.
Я любил Эмми Герц. Правда, ее фамилия казалась мне смешной. Она, вероятно, слышала немало шуток, связанных с известной фирмой по прокату автомобилей, но я поклялся себе, что никогда так шутить не буду. Во всяком случае, звонить ей пока не стоило. Позвоню ей из Ротербурга. Ограничусь мыслями о ней, буду помнить номер ее телефона, и все время думать о том, как она должна будет меня обнять и поцеловать. Но обо всем этом я старался не думать до того, как буду готов к путешествию.
Я пошел на кухню с пилюлями, взятыми в кабинете, но пить их не стал. Решаться на все нужно было трезво, без допинга – самому. Открыв бутылку, я опрокинул ее, и наблюдал, как зеленые и черные капсулы исчезают в пасти унитаза, и действовал решительно и наверняка.
Выкатив байк из гаража, я направился вниз по дороге. Байк шатало из стороны в сторону, я изо всех сил раскачивался в седле. Портфель отца покоился в корзине над рулевой вилкой. В этом путешествии по свету со мной не было ни провизии, ни лишней одежды.
В конце концов, я подпрыгнул в седле с чувством беспечной храбрости. В этот момент появившееся из-за облаков солнце ярко заслепило в предзнаменовании удачи. Я еще раз качнулся, гоня по улице, и ехавшая мне навстречу машина заморгала фарами. Осознав, что лечу по встречной полосе, я опомнился и засуетился. Переднее колесо со скрежетом юзануло в сторону, и я подумал: «Вот смешно – путешествие в Ротербург!» Собравшись свернуть в сторону, опомнился, подумав об отце, и закрутил педали снова. Перед глазами уже раскинулся Монумент. Я знал, что должен ехать, и ничего не сможет меня остановить – НИЧЕГО!
И теперь я огибаю Монумент и пересекаю район перед Эйсвелом. Указатель на этой стороне дороги показывает на ««Эйсвел Ротари Клуб». Встречи каждый понедельник в полдень». Еду лишь четыре или пять минут. Ноги больше не чувствуют сил. Они устали, и спина ноет от боли. Я не в порядке. И если честно, то в нем никогда и не был, к превеликому удовольствию Эмми Герц. Она очень не любит парней с большой мускулатурой.
Кручу педали на зло усталости и боли, стремясь добраться до Ротербурга. Всасываю холодный воздух. Он щекочет в легких. Лоб потеет. Я сдвигаю шапку назад и натягиваю ее на уши. Каждая миля дается мне с трудом.
«Так держать», - говорю я себе. – «Так держать… каждая миля… на следующую столько же времени, сколько и на предыдущую…»
И внезапно бесконечный подъем заламывается вниз, и ноги без усилий накручивают сумасшедшие обороты, байк несет меня под гору, и я даю себе волю объединиться с ветром и парить над дорогой. Внизу красивый берег, за которым широко разбросан Эйсвел.

РОБЕРТ КОРМЕР «Я - СЫР»

из цикла ГЕРБЫ

ТРАНСИЛЬВАНСКИЕ БАТОРИ
на древнем гербе венгерских магнатов Батори - три вертикальных зубца: то червленые в белом щите, то белые вчервлёном. Это зубы дракона, который обвивает герб и "служит" его держателем... Батори - ветвь рода драконоборца Гуткеледа. Несмотря на знатное происхождение, собственно Батори, известные с XIII столетия, стали играть важную роль только в XVI веке. И то "с подачи" турок: после разгрома венгерских войск при Мохаче Иштван Батори впервые стал воеводою Семиградья-Трансильвании. И позже этот род придерживался османов: знаменитый Иштван Батори притом что был избран польским королем и считался суперполководцем, а оставался вассалом султана... Так что зубки у них были кровавые. (Места-то упыриные). Одна маньячка Эржебета (1560 - 1614) чего стОит

разбойничий аппетит и ужастное похищение

Грабш проголодался. В тот день он не разбойничал, и у него не было ни завтрака, ни обеда. Поэтому на торт он кинулся решительно, как привык: схватил кусок и сунул в рот, сразу откусив половину. Белым кремом он перемазал бороду и усы. А чавкал так громко, что волнистый попугайчик в клетке зачирикал.
— Очень вкусно, — промычал он с набитым ртом и рыгнул. — А что, кроме торта ничего нет?
И он хапнул второй кусок.
Тетя Хильда поставила чашку и с ужасом наблюдала за ним. Он взял вилочку для торта, почесал ею в ухе, и тетушка пронзительно вскрикнула.
— Нет, Олли, — недовольно сказала она, — этот человек тебе не подходит. Он не умеет себя вести.
— А я быстро научу его, как себя вести, — уверила Олли.
— Нет, — отрезала тетя, — кто не научился этому в детстве, тот не научится никогда. И вообще: он нам не подходит. Даже по размеру. Ты только посмотри на его брюки! Додумался прийти в гости в кожаных штанах, да еще в таких грязных! Нет, ничего хорошего у тебя с ним не выйдет. Поищи себе другого мужа, Олли, пониже, почище, поаккуратнее, который умеет себя вести и которого знают у нас в Чихенбургской округе.
— Да не хочу я никакого другого! — воскликнула Олли.
— Да кто тебя будет спрашивать! Помалкивай и не вмешивайся, — строго сказала тетя. — Разве ты знаешь, кто тебе подходит? Мала еще замуж выходить. Посиди-ка еще несколько лет тихо и мирно дома.
— Но, тетя, — закричала Олли, — я уже семь лет не расту! Я давно уже выросла! И не хочу больше сидеть дома, ходить каждый день на фабрику и рисовать пятачки свиньям-копилкам! Я хочу жить настоящей жизнью!
— Это еще что такое? — возмутилась тетя. — Ты что, меня больше не слушаешься? Иди в свою комнату, и пусть тебе там будет стыдно. А вы, господин Бородоцветочный, лучше поищите себе жену в тех краях, где вас все знают.
— Да я местный, — сказал Грабш, откусывая сразу от двух кусков торта. — Меня тут как раз все знают. Я разбойник Ромуальд Грабш.
Тетя застыла в ужасе. А потом завизжала:
— Сию минуту убирайтесь вон из моего дома, вы… вы… вы… изверг!
— Так точно, уберусь, — сказал он и стукнул кулаком в середину торта, так что крем разлетелся во все стороны. — С удовольствием!
Он вскочил из-за стола, сразу почувствовав себя легко и свободно. Стол опрокинулся, зашаталась люстра. Чашки, блюдца, лопаточки и вилочки для торта рассыпались по комнате. Тетя чуть не плакала.
— Ну что, Олли, выкрасть тебя отсюда? — спросил он.
— Да, укради, пожалуйста! — обрадовалась Олли.
— Тогда прыгай сюда, — скомандовал он. — В коридоре у вас слишком тесно. Пойдем коротким путем.
Он рванул окно так, что посыпалось стекло.
— Наконец-то свежий воздух, — сказал Грабш и шумно вдохнул.
— Олли, ты никуда не пойдешь! — закричала тетя, отрывая подушку для стула, прилипшую к грязным штанам Грабша.
Но Ромуальд Грабш уже спустил свою маленькую невесту на землю и протискивался в окно вслед за ней. Окно было маловато. Ему пришлось сложиться, как перочинный нож. Дом задрожал. С крыши попадала черепица.
— Не дом, а узкая нора! — ругался он.
— Олли, вернись сейчас же! — кричала тетя.
Вывалившись наружу, он посадил Олли себе на плечи. При виде этой картины тетя упала в обморок.
— А как же мои платья? — спросила Олли.
— Забудь, — проворчал Грабш. — Принесу с разбоя новые.
Он со всех ног бежал через пшеничное поле в лес. На этот раз он не пригибался. Да его и не было видно: над колосьями, на удивление жителей Чихендорфа, проносилась только рыжая Олли. Оборками желтого платья она обернула волосы и плечи разбойника, так что вместе они представляли собой удивительное существо.
— Э-ге-ге! — кричала Олли, приветствуя людей на поле, — я Олли-разбойница!
Тем временем тетя очнулась и, высунувшись из окна, стала звать на помощь:
— Разбой! Караул! Грабш похитил мою племянницу! Он украл Олли!
Но Олли и Грабш давно уже добежали до леса. Там они были в безопасности.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

Санта Лучия
хижины прячутся в зелени бананов. В воде канала отражаются стройные пальмы. Дорога вьется змеей по берегу потока, скрывающегося под сенью бамбуков и лиан. Мы обливаемся потом. Воздух пропитан влагой.
Улицы полны крика и споров. В этой духоте люди постоянно находятся в брожении. Воняет тухлым жиром и мускусом.
Две маленьких проститутки, одна черная, другая мулатка, расхаживают в оборванных белых платьях. Они говорят мне: «Приходи к нам». Я пошел за ними. Они жили в хижине на столбах, в глубине грязного двора. Ветхая занавеска разделяла комнату на две части. Оставалось места ровно столько, чтобы поместиться на ящике. Я не знал, что сказать. Они улыбались. Я дал им папирос и один шиллинг. Потом, стараясь яснее выражаться, сказал: «Уже поздно. Пакетбот скоро отплывает. Я должен итти». Мулатка покачала головой, и, взяв меня за руку, увлекла за занавеску. На сеннике спал, завернутый в дырявую простыню, ребенок. Женщина, не говоря ни слова, легла рядом с ребенком и подняла юбки. Но я отвернулся и отвел руку, которую она мне протягивала. На пороге молча караулила ее черная сестра и не старалась меня удержать.

Тринидад
— Вест-Индия! — пробормотал я, разваливаясь в бесшумном автомобиле, мчавшем меня по узкой улице с многочисленными магазинами. Вот прекрасная лавка, где навалены пряности и табак из всех стран. Пахнет корицей и инбирем. Покупая папиросы «Капстан», кожаный чемодан и морскую фуражку с большим козырьком, я вспоминаю начало одной книги Конрада и испытываю чувство удовлетворения находиться в городе, где все можно достать, где все говорит о комфорте и где сейчас, в холле отеля я получу освежающий лимонад.
Но мы проезжали мимо довольно высокой серой стены. Сквозь полуоткрытую дверь видны железные решетки. Кажется это тюрьма. В ней даже есть превосходная виселица.
Здесь вообще довольно часто вешают, так как здесь очень много китайских и индусских рабочих. Саванна! Эта лужайка с белыми площадками для тенниса, окаймленная темными горами, где под пальмами, банианами и манговыми деревьями мирно пасутся бесчисленные коровы, кажется пародией на швейцарские пейзажи. На скамейках сидят темнокожие кормилицы всех оттенков и белокурые дети. Вот целый пансион цветных девиц. Вот индусы, выкрашенные красной и голубой краской, и их жены, с тонкими чертами лица, с золотым кольцом, продетым в нос. Проходит партия арестантов, в. серых полотняных куртках и ярко-желтых шапках. На груди у них крупными буквами написано: «тюрьма»; они скованы попарно железными наручниками.
Виднеются дома среди ажурной зелени, с гроздьями цветов, красных, как пламя и цветов инбирного дерева. Дома разного стиля, одни белые, совершенно простые, другие совсем, как на Ривьере. Есть даже настоящий шотландский замок. В королевском парке пьют чай и глядят на проезжающие экипажи. Скользят легкие автомобили. Одним из них управляет красивая белокурая девушка, с непокрытой головой; мелькают муслиновые платья и большие светлые шляпы.
Дальше негритянский квартал по дороге в Санта-Анну. Разбросанные маленькие деревянные хижины, все в цветах. И, наконец, китайский город, с низкими домами, кишащий народом, где подготовляются разные возмущения.
Но в Тринидаде царит порядок. У въезда в губернаторский парк стоит конный полисмэн-негр, в белой остроконечной каске.
Вот целая семья индусов в автомобиле, женщины, с золотом в ноздрях, закутаны в яркий муслин.
Джонсон объясняет мне: — Это выскочки Тринидада: бывшие кули, приехавшие на эмигрантском судне, которые теперь стали миллионерами. Недавно в Ост-Индию ушел корабль, на нем было восемьсот пассажиров, скученных в междупалубном пространстве, как скот; всё возвращавшиеся на родину индусы. У некоторых в банках остались вклады в тридцать тысяч долларов.
Завтрак в клубе. Превосходная рыба и первосортное вино.
Джонсон и его брат, — багрово-красные лица, — бесконечно любезны, скупы на слова. Какой-то француз, одетый в куртку цвета «хаки», с орденской ленточкой, что-то рассказывает, размахивая руками. Он, видно, педант и как пустые люди, у которых не хватает аргументов, беспрестанно повторяет: — Я подчеркиваю… я мог бы без конца приводить примеры… мог бы указать на тысячу случаев… — Это маленький, живой брюнет. Англичане слушают его и молча пьют.
Прошел дождь. Автомобиль мчится среди густой глянцевитой зелени, издающей сильный запах. Эта, пропитанная влагой, перегретая земля находится в состоянии постоянного брожения. Мы проезжаем мимо плантаций кокосовых деревьев, с их тяжелыми, похожими на стручки ветками, в тени которых висят точно огромные разноцветные орехи.
Вот рощи апельсинных деревьев. Стоит только протянуть руку, чтобы достать золотистый шар. Ручейки, с берегами, заросшими бамбуком, толщиной в человеческую ногу. Виллы, утопающие в цветах, разнообразной окраски, темных, пурпурных и лиловых.
По грязной глинистой дороге, навстречу нам, идет плантатор. Это англичанин, с круглым, потным лицом. На нем открытая на шее рубашка и холщовые штаны.
В зубах трубка. В руке нож. Фетровая шляпа. Очки. Он смеется, протягивая открытую ладонь к кокосовому дереву, сучья которого гнутся от тяжести плодов. Все здесь растет без всякого ухода.
Солнце проглядывает сквозь тучи. Сильно пахнет землей. От ветки отрывается апельсин и надает с глухим шумом на кучу гниющих листьев. На небе радуга.
Порт. Длинный деревянный помост. Вечер наступает сразу. Быстро темнеет. Только между небом и водой остается небольшая светлая полоса.
Неполная луна дает лишь бледный слабый свет. Громадная черная туча расползлась двумя крыльями с красными полосами. Из моря выходит радуга и пересекает пурпурное облако. Низко нависшее душное небо покрыто лиловыми и красными полосами. Неподвижные корабли кажутся точно нарисованными китайской тушью, на медно-красном фоне.
В полумраке тихо проплывает парус.
От парохода на рейде ползут по небу скрученные полосы густого дыма.
Вода отливает кровавым цветом.
Мы стоим на набережной и в то же время на пороге другого мира. Проходят люди. Вот два молодых человека в шлемах; два золотоискателя. Они, вероятно, поднимутся вверх по Ориноко до Каррони. Последую ли я за ними? Они приглашают меня. Я отказываюсь, но мне немного жалко. Мы обмениваемся карточками.
— «Вот мой адрес в Боливаре… Вам следовало бы отправиться в Сан-Фернандо и оттуда, верхом в Каракас, без дороги, прямо по Саванне. Великолепно! — Желаем вам успеха. До свиданья!»
Шлюпка переполнена. Мелькают белые одежды. При свете фонаря негритянки передают корзинки с апельсинами и розовыми бананами. Зеленый огонь на моле показывает, что путь свободен.

лунный свет
Море меняет свой вид. Оно волнуется, кипит, на темной поверхности его появляются гребни пены. Облака, в форме колонн, вырисовываются на прозрачном, зеленоватом, как озеро, небе. На короткое время все окутывается сумраком.
Луна в первой четверти льет слабый, бледный свет. На горизонте сверкают молнии.
Какую грусть навевает этот лунный свет под тропиками. Где вы, душные, темные, ночи, с сверкающими звездами? Здесь унылый пар клубится над морем. Ползут тучи более черные, чем небо. Темный силуэт пакетбота еще усиливает зловещее впечатление этой картины.
Неполная луна разливает бледный, точно подернутый дымкой свет и от него не сверкают темные, как смола, волны. А вокруг луны бледный круг, за ним черное, как сажа, небо и синеватые тучи.

на якоре
Говорят, что мы будем в Демераре после полудня. Должны были придти сегодня утром. Но пропустили прилив. Утром море опять изменило свой вид. Оно теперь зеленое и покрыто пеной. К нему уже примешивается грязь Ориноко.
Облачное небо кажется почти белым. Можно задохнуться от жары. С каждым оборотом винта вода становится все более и более мутной и грязной и отливает разными цветами. Когда наклоняешься над бортом, в лицо вам поднимается горячий пар. Из глубины всплывает грязь и растекается на поверхности серыми пятнами, похожими на плесень.
Жара невыносимая. Испытываешь ощущение, будто все тело покрыто теплым маслом.
По воде тянутся лиловые полосы.
Мы становимся на якорь в безбрежной пустыне, плоской, бледной и унылой. В голове тяжесть. В висках стучит; Мы в виду реки и теперь нужно ждать прилива.
Море приняло желтоватый оттенок. Когда бросили якорь, на поверхность поднялись клубы вонючей тины.
Вдали видна земля: узкая полоса деревьев и домов на уровне горизонта. Рядом с нами покачивается черный с красным угольщик. И больше ничего.
На носу корабля две негритянки в желтых пенюарах, с красными цветами в волосах.
— Послушайте! — говорит наш корабельный доктор, — ведь теперь не карнавал!
Сверкающее пространство вокруг ослепляет глаза. Море кажется кипящим. Небо потемнело. Цвет его становится темно-синим, испещренным большими белыми пятнами.
Черная линия на горизонте — это Демерара, это Америка. Не видно никакой тени. Легкая качка. На голову давит тяжелая свинцовая шапка (- повышенное давление - тропики. - germiones_muzh.).

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)