March 22nd, 2021

РАЗБОЙНИК В ТЁТИНОЙ ГОСТИНОЙ

на следующий день после обеда Грабш крался к дому тети Хильды. Все тело у него болело после сна на лопнувшем матрасе, и он ругался по дороге на чем свет стоит. Пшеница на поле тоже оказалась недостаточно высока и не прикрывала его красную рубаху. Так что пришлось ползти на четвереньках. Маскировочным штанам это было нипочем, но руки ужасно перепачкались. Он вспугнул косулю, сам перепугался от неожиданности и рассердился: с детства он ничего и никого не боялся! Посреди поля его выследила собака, подняла лай и не отставала от Грабша, пока он злобно не зашипел по-кошачьи. На самом краю поля он вляпался левой рукой в коровью лепешку. Руку он вытер о штаны. Сердце бешено стучало. Он чувствовал себя неловко, как жук, упавший на спину. В двадцать минут четвертого он постучал в дверь домика на окраине Чихендорфа. Он стучал очень робко. Но дверь все равно затряслась. На порог вышла Олли. Она сияла от радости. На ней было желтое воскресное платье с кружевами и оборками. — Батюшки мои, борода в цветочек! — шепнула она, вынула несколько репейников у него из бороды и василек из уха и потянула его за левую руку:
— Заходи скорей — кофе уже сварился!
В доме она попыталась выпустить его руку, но удивительное дело — ладони как будто срослись. Коровья лепешка держала крепко.
Она сразу потащила его в ванную мыть руки. Но он не пролез между дверью и раковиной в крошечной ванной. Ничего страшного — он прямо из прихожей дотянулся до крана. Олли щеткой отскребла ему руки, а заодно успела и ногти постричь.
В коридоре Грабшу пришлось пригнуться, чтобы не задевать головой потолок.
В ширину он тоже еле умещался в тесной прихожей. Стоило ему расправить плечи, как он сшиб чучело филина с ветки на стене. Филин свалился в корзину для зонтов. Грабш наклонился, чтобы вернуть филина на место, но врезался лбом в зеркало, и оно со звоном разбилось. Разбойник испуганно выпрямился. И смёл головой четыре дамские шляпки с верхней полки. Больше он вообще не решался пошевелиться. Олли взяла его за руку, и он на ватных ногах вошел за ней в гостиную.
Первое, что бросилось ему в глаза — свиньи-копилки. На этажерке, на полочке над столом, на швейной машине, в буфете — везде громоздились самые разные розовые копилки. Большие, маленькие, в цветочек, украшенные клевером с четырьмя листиками, пунцовые и бледно-розовые, с хвостиками, закрученными влево и вправо, — но все с одинаковыми малиновыми точками на пятачках. Среди этого изобилия стояла перепуганная тетя Хильда с кофейником. Ростом она была едва ли выше Олли, но с глубокой складкой на лбу и с длинным носом, острым, как кухонный нож.
— Тетя Хильда, это я, — сказала Олли. — Я нечаянно врезалась в зеркало. Но я куплю новое. Смотри, тетя, вот и мой жених.
Тетя протянула руку Грабшу.
— Только не дави, — шепнула разбойнику Олли.
— Значит, господин егерь, вы собираетесь жениться на моей племяннице? — спросила тетя и вгляделась близорукими глазами в лицо разбойника. — Напомните, пожалуйста, еще раз ваше звучное имя.
— Чего? — переспросил Грабш и застыл, разинув рот.
— Как тебя зовут, — шепотом подсказала Олли.
— Бо… бородоцветочный, — промямлил он.
— Бородоцветочный? — недоверчиво уточнила тетя. — Первый раз слышу такую фамилию.
— Ромуальд совсем недавно в наших краях, — поскорее прибавила Олли.
— Ромуальд? — насторожилась тетя. — Так у нас только одного человека зовут: Грабша. Такой же верзила, как вы. Ужасный человек. Негодяй. Судите сами: вчера утром украл у меня, беззащитной вдовы, трех кроликов!
Грабш стоял, повесив голову. Несколько раз он кашлянул, больше ничего не приходило в голову. От его кашля со стола слетело несколько фигурно сложенных салфеток. Пытаясь поймать их, он стукнулся головой о люстру над столом.
— Что ж, — сказала тетя, — вы не виноваты, что вас так зовут. Добро пожаловать. Садитесь за стол.
Олли подвинула ему стул. Но, когда Грабш устроился поудобнее, стул под ним сломался. Он постарался встать, ни к чему не прикасаясь. Но в комнате было так тесно. И пока его пересаживали на сундук, готовый выдержать его вес, Грабш опрокинул фарфоровую балерину на комоде и цветы на столе.
Олли с тетушкой подвинули накрытый стол к сундуку. Грабш осторожно вытянул ноги. Они пролегли под столом и неловко высунулись с другой стороны. И тут же, наливая кофе, тетя споткнулась о сапоги Грабша и чуть не упала; Олли успела подхватить ее в последний момент. А кофе выплеснулся на коврик.
— Этот коврик я сплела своими руками, — уточнила тетя. — Обо что это я споткнулась?
Грабш скорее поджал ноги под стол.
— О мою ногу, тетя Хильда, — ответила Олли. — Прости, пожалуйста.
Но тут Грабш уперся в стол коленками. Две чашки кофе, налитые до краев, пошатнулись.
— Олли, теперь ты толкнула стол, — рассердилась тетя. — Соберись и веди себя прилично!
— Это не она, — пробурчал Грабш, — это я.
— Нет, я! — уперлась Олли.
— Нет, я! — гаркнул Грабш.
— Что случилось — не вернешь, — сказала тетя. — Поговорим о чем-нибудь другом.
Олли постелила другую скатерть и налила в чашки свежего кофе.
— Угощайтесь, — обратилась тетя к Грабшу и, отставив мизинец, поднесла чашку ко рту. — Торт испекла Олли. Я воспитала из нее хорошую хозяйку.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

II. ОСТАНОВКИ В ПОРТАХ
Гваделупа
ночь. Ярко освещенный пакетбот стоит на рейде. Кругом покачиваются лодки; на них мелькают желтые огоньки свечек, защищенных от ветра просаленной бумагой. В лодках навалены фрукты — апельсины и бананы. Слышны крики и голоса. Какой-то резкий и неопределенный говор: это креольское наречие. Земли не видно.
С жадностью мы пробуем фрукты. Апельсины такие кислые, что набивают оскомину. Из дока доносится скрипение подъемных кранов, начавших свою работу, которая будет продолжаться всю ночь и весь следующий день. Пакетбот имеет грустный вид, точно дом, из которого переезжают.
Утром показываются темно-зеленые, ровные и плоские берега бухты, освещенные уже палящими лучами солнца. Идет теплый дождь, хотя на небе нет ни одного облачка. Такой дождь здесь называют «высоко повешенным». Он возобновляется несколько раз в день, при ярком солнечном освещении.
На набережной рычат большие американские автомобили. Шофферы-негры то и дело трубят в рожки.
Толпятся негритянки, их головы повязаны зелеными, голубыми и оранжевыми мадрасскими платками. У одной на голове черепаха.
Город производит жалкое впечатление бедного курорта. Дома — простые мазанки, оштукатуренные и выкрашенные в кричащие цвета. Аптекарские магазины, как в провинциальных городках, наводят уныние.
В зале ресторана, с американской мебелью черного дерева, обитой ярко-зеленым бархатом, пьют свежее кокосовое молоко, прямо из ореха. Здесь имеются электрические вентиляторы, граммофоны, китайская пагода из черного дерева с перламутровыми инкрустациями и ватер-клозеты, устроенные из старых опрокинутых ящиков.
Отъезд под жгучим солнцем. Едем полным ходом, с раздирающими уши гудками, по углубленной дороге, среди полей сахарного тростника. Из-под резиновых шин летят брызги грязи. Разбивая себе поясницу, проносимся через лужи и рытвины. Убирающие тростник рабочие и носильщики с фруктами, с красивым контуром затылка, широко улыбаются при нашем проезде, показывая свои белые зубы. Низко тянутся тяжелые дождевые тучи. От земли поднимается теплый пар. Настоящая баня.
Крутой поворот. Подъем на почти отвесный скат. По обеим сторонам дороги буйная растительность, целые заборы из лиан и стволов деревьев. Сквозь их гущу не проникает ни один луч света. Темно-зеленая окраска листвы, блестящая и в то же время какая-то дикая. Листья бананов протягиваются, как огромные языки. Лианы перекидываются, переплетаясь, с дерева на дерево и с ветки на ветку. Кроваво-красные цветы похожи на пучки обнаженных желез.
Клубы жаркого и влажного воздуха охватывают лицо.
Автомобиль проходит по местности, полной тонких благоуханий: пахнет сырой травой, пряностями, смолой и ванилью. Но напрасно стараешься дышать полной грудью: воздуха не хватает. Испытываешь чувство подавленности, задыхаешься в этом изобилии зелени. Это такое же мучение, как оставаться в теплице.
На лесистом склоне горы, под бамбуками толщиною с ногу, бассейн с теплой водой. Толстая дама, креолка, в розовом (- купальном. – germiones_muzh.) костюме, барахтается в зеленой воде. Молоденькая девушка плавает на спине, в полумраке видно, как она выставляет свои маленькие упругие груди, золотистого оттенка.
Завтрак в гостинице без крыши, верхом на балке. Но в один прекрасный день здесь во все этажи будет проведена горячая вода и может быть даже устроят лифт. Врач, владелец гостиницы, пока только мечтает об этом, сидя на разбросанных материалах, и оживляется лишь, когда подают шампанское.
Казино, минеральные воды, покер и пианола — все это будет в самом скором времени для блага тропиков.
Пошел дождь. Мы выезжаем. Воздух напитан благоуханиями. Небо покрыто тучами. Солнце печет невыразимо. Потное тело изнывает от жары, в ушax шум. В голову лезут неотвязчивые мысли о всемогуществе и преступлениях сладострастия. Это солнечный удар под небом колоний.
Затем снова полный ход, с шоффером-ребенком, по дорогам с головокружительными поворотами, в опьянении скорости и опасности.
Город на берегу моря — моря расплавленного металла.
Короткий красноватый закат. Негры, собравшиеся на площади вокруг статуи Шёльхера, освободителя невольников. Появляется какая-то процессия, с орфеоном (- мужской хор. – germiones_muzh.) впереди. В низкой зале Европейской гостиницы (о, ирония!) при дрожащем желтом свете ламп, тянутся к пуншу грубые лица, толстые губы, приплюснутые носы, белые зубы; пьют, кричат. Политика разжигает страсти. Таверна кишит людьми, как нижняя палуба перевозящего негров судна. Не обходится без ударов палкой, а спин, чтобы их принимать и рук, чтобы наносить, более чем достаточно.
Ночь наступает сразу, черная и липкая.
С рейда, где горит красный огонь, доносится шум прибоя и заглушает крики пьяниц.
Тихо подкравшееся чувство тоски овладевает вами. Жизнь здесь — сплошной ужас. Но освещенный пакетбот входит в рейд.

дядя Вулкан
«Ма‘тиника! Ма‘тиника»! Шоффер-негр. Дороги с резкими поворотами и крутыми подъемами. Опять волны благоуханий, опьяняющая скорость и свежий ветер в лицо.
Овраги, заросшие зеленью; гигантские деревья, обвитые лианами. Склоны, покрытые лесом, пальмы, банианы в несколько стволов, манцениловые и хлебные деревья, древовидные папортники. Растительность всем завладела, карабкается повсюду. Покачиваются чудовищные листья.
Из скал бьют горячие ключи, падая дымящимися каскадами. Красный «волчий хвост» (- сансевиерия с полосатыми листьями. – germiones_muzh.), орхидеи, похожие на лампочки в темной зелени. Дорога углубляется в зеленый туннель, с застоявшимся воздухом, полным запаха теплой и дымящейся земли.
Вот гора Пелэ, окутанная туманом, придающим мрачный оттенок всему пейзажу.
Густая туча напоминает о подземных силах.
Скоро берег, где находился разрушенный город (- Сен-Пьер, в 1902 был уничтожен извержением вулкана Пелэ. – germiones_muzh.), покроется зеленью; растения буйно развиваются; видно несколько хижин, выше склоны, покрытые потрескавшейся лавой и еще выше темная вершина смертоносной горы.
В глубине этой земли чувствуется клокотание. Неистощимая растительность выходит из этой минированной почвы. Все ущелье засыпано цветами; ветви деревьев углубляются в землю и пускают в ней корни. И всюду дымящиеся источники. И везде это страшное и подавляющее впечатление, эти постоянные признаки опасности!
Возвращение полным ходом в коротких сумерках, в полумраке, как при затмении солнца, точно предвещающем землетрясение. Но среди зелени, в хижинах зажигаются огоньки, как искорки, блестят светляки на деревьях и кустах. Видна освещенная веранда, полулежа отдыхает женщина, мужчина читает. Аромат растений со всех сторон проникает в открытые дома. Тяжело повисли блестящие цветы. Автомобиль мчится с головокружительной быстротой.
Ночь опускается на предместья. Пестрая толпа негритянок, повязанных яркими платками, с ношей на голове и с корзинками фруктов; ребятишки-негры с глянцевитыми ногами, мужчины (- белые хозяева. – germiones_muzh.) в белых одеждах, мулатки в развевающихся муслиновых платьях, — целый мир всех оттенков розового и желтого цвета, наполняющий узкие улицы, с низенькими домами, окаймленные зелеными изгородями, листья которых при вечернем освещении кажутся пурпурными; красное солнце садится за черной металлической гладью озера и на прозрачном небе вырисовываются толстые ветви какого-то дерева, похожие на огромных пресмыкающихся.
Кажется, что видишь это во сне, под влиянием опиума. Вдыхаешь полной грудью ароматы и тут же этот ужасный черный демон (- пароход. – germiones_muzh.), со своим гудком, глухим и раздирающим, как рев хищного зверя.
Вспоминаются Цейлон и Китай. Чувствуешь громадное, но немного лихорадочное наслаждение.
После гибели Сен-Пьера, семьи потерпевших долгое время получали вспомоществование. Благодарные черные окрестили смертоносную, но в то же время и питавшую их гору: «Дядя Вулкан». — «Ма‘тиника! Ма‘тиника»!

апофеоз
Быстро мчится автомобиль, скользя задними колесами на крутых поворотах. Беспрестанно рычит гудок. Сквозь густую зелень мелькают величественные горные и морские пейзажи, подернутые нежно-голубой дымкой, — похожие на пейзажи Франции.
Видны поля сахарного тростника, с белыми пушистыми султанчиками. Среди листвы качаются огромные лиловые, розовые и алые цветы. Навстречу попадаются вереницы цветных женщин, с бронзовым затылком, несущих корзины и кувшины. При проходе автомобиля они улыбаются, показывая белые зубы. И, как одержимые, они разом кричат:
«Да здравствует наш депутат!»
Стоя на подножке большого желтого автомобиля, политик-мулат бросает в толпу зажигательные слова.
Луч заходящего солнца играет на его запломбированных золотом зубах.
Пестрая, как восточный ковер толпа, увеличивается и собирается перед лошадьми, на которых с невозмутимым видом сидят рослые жандармы, в касках, с обнаженными саблями.
Облокотившись на перила балкона, красивая креолка, окруженная своими детьми, забавляется, глядя на эту сцену.
Во всех окнах мелькают желтые и оранжевые мадрасские платки, похожие на большие тюльпаны

политика
Говорит старый плантатор. Он очень стар. Видит плохо. На носу большие очки из желтой черепахи, белая борода, волосы ежом, светло-голубые, немного мутные глаза.
— Вы знаете, что такое «тетка-свинья»? — говорит он. — Это очень простая штука, это избирательные бюллетени, которые размножаются, когда их опускают в урну. Да, чорт возьми! иногда избирателей бывает больше, чем жителей. Но, что поделать, ведь не каждый день бывает перепись.
— Самое важное, что я сделал в моей жизни, — добавляет он, — это примирение Матро-мулата с Дюпоном-белым. В продолжение десяти лет они ненавидели друг друга. Вчера, у меня за обедом они помирились.
Дюпон говорил Матро:
— Вы помните, как стреляли в ваш дом? Ну, так это я велел тогда прекратить стрельбу.
А Матро ему отвечает:
— Вы припоминаете тот праздник, когда вас хотели заставить пить? Один человек предупредил вас, чтобы вы не прикасались к вашему стакану. Это я послал этого человека.
Об этом Дюпоне очень много говорят под тропиками.
— Гениальный человек, — восклицает старый плантатор. — Это он изобрел «либерала-белого». Он начал с того, что покорил всех цветных женщин. Теперь он берет себе, какую захочет! Чтобы помешать выборам одного генерального советника, своего врага, он пошел прямо к цели, соблазнив его служанку. Эта последняя в день выборов утащила все бюллетени, находившиеся у ее хозяина: а их было около двух тысяч! Несчастный не был избран… из-за недостатка бумаги.
Раз, как-то во время местного праздника в деревне, смежной с владениями Дюпона, одна женщина, бывшая его любовницей, пожелала ему что-то сообщать.
— Мой муж, — сказала она, — намерен вас отравить. Он приготовил «куинбуа» и носит его при себе, в маленькой стклянке. Смотрите, когда вам предложат пунш, не пейте его. — Хорошо! — сказал Дюпон. Вечером праздник был в полном разгаре. Был устроен бег с факелами и толпа запрудила большой двор Дюпона; он велел открыть несколько бочонков с тафией и сказал народу речь. Алкоголь и слова оратора опьянили толпу, которая во все горло орала: «Да здравствует Дюпон!» в то время как гремела музыка.
— Внимание! — сказал Дюпон.
Послушная толпа умолкла.
— Я тронут выражением ваших чувств, — продолжал он. — Но среди вас есть изменник.
— Этого не может быть, — единодушно протестовали собравшиеся.
— Нет, это так, — подтвердил Дюпон, — есть человек, который хочет меня убить.
— Кто это? — мы его задушим!
Дюпон жестом мстителя указал пальцем на одного из черных, больше всех выражавшего свое возмущение.
— Вот тот, который желает моей смерти, — громко произнес Дюпон.
Обвиняемый бросился на землю и, ударяя себя кулаком в грудь, клялся, что у Дюпона нет более преданного слуги, чем он.
— Лжец! — сказал Дюпон. — Яд в твоем кармане.
И, подскочив к этому человеку, он схватил его за белую полотняную куртку, быстро сунул руку в один из карманов и вытащил маленькую стклянку, которую и показал толпе.
Раздались яростные крики:
— Смерть ему! смерть!
Отравитель сразу присмирел. Он начал стонать: «Простите, мусью Дюпон, простите!», ожидая, что тут же будет линчеван сторонниками этого замечательного лидера.
— Смирите ваш гнев, граждане и гражданки, — произнес Дюпон. — Я сейчас докажу вам, что этот несчастный не в силах сделать мне вред и что мое колдовство сильнее его заклинаний.
Сказав это, он высоко поднял стклянку.
— Я это выпью.
— Нет! — простонали собравшиеся в невероятном волнении.
И Дюпон выпил, потом с презрением бросил пустую фляжку распростертому преступнику.
— Убирайся, — сказал он. — Дайте ему уйти, — приказал он толпе, с величественным видом.
Затем он прищелкнул языком.
Восхищенная толпа понесла его, как триумфатора. Негритянки осыпали его цветами и он всех их перецеловал. Бал там-там продолжался всю ночь, при свете подвешенных к ветвям манговых и хлебных деревьев венецианских фонарей. Избиратели были все пьяны и очень довольны, что нашли великого колдуна. А великий колдун удалился с несколькими друзьями, и все они от смеха надорвали себе животы.
В стклянке вместо яда была просто малага.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

из цикла ЗАПЛЕЧНОЕ ДЕЛО

ПЫТКИ ЕГИПЕТСКИЕ
(про казни египетские все знают из Библии. - Хотя если быть точным, это были казни Божьи для египтян. Сами жители страны пирамид казнили несколько сдержаннее. Экономней. За неумышленное убийство - даж священной кобры иль ихневмона! - неказнили вовсе. Только за сознательное злодеянье. Главным способом считалось скормить крокодилам. Кроме, практиковались обезглавливание, погребение заживо, утопление, сожжение заживо... Накол сажали).
Вот пытки интереснее. Прежвсего: египтяне в древнем мире считались чемпионами по выдерживанию пыток! Терпеливее их небыло. Потому палачам приходилось очстараться, чтоб выпытать признание или довести жертву до нужного психического состоянья... Самым простым методом были палки по пяткам. - В большом количестве, как говорится, вещь нестерпимая. Но это "пустяки"! Вот если спомощью полых тростинок ввести в самые нежные проемы тела пытуемого фитилии, зафиксирвать его так чтоб мог собой полюбоваться - и поджечь... Да, это поистине египтское мученье. Но и это еще не всё! Египтяне были мастерами загробных пыток. - Зная всё о тонких связях души и тела, уповая на последующее в вечности воссоединение одного с другим, они умели пытать мертвую плоть, чтобы сделать невыносимым бытие души запределом! Верный евнух персидского царя-царей Артаксеркса Оха - Багой убивал для своего владыки соплеменников, неморгнув глазом. Но когда Артаксеркс зарезал священного быка Аписа, чтоб лишить завоеванных египтян их живой святыни - Багой непростил. Он отравил Артаксеркса, а потом, проникнув тайно в гробницу царя-царей, сделал с его телом такое... Из одних только берцовых костей смастерил рукоятки для мечей. И никто во всей великой Персии небыл в курсе, как нестерпимо мучится, вопит в ультразвуковом диапазоне беспомощная душа Оха, пока предают чудовищным бесчинствам его холодную плоть... Только царствующие дети Артаксеркса просыпались почемуто вхолодном поту - и первое что видели, была невозмутимая маска Багоя, пришедшего приветствовать пробужденье повелителей наколенях с пиалкой холодного верблюжьего кефиру...
- Да, пытки египтские - это что-то! Недаром их так казнил Бог