March 21st, 2021

правда ли, что русские врукопашной били всех одной левой?

- нет. Неправда. И даже не одной правой.
Извиняйте, без всякого шапкозакидательства.
Любят повторять, что немцы в ВОВ нелюбили рукопашной и обычно уступали нашим вштыковом бою. - Это правда, но не вся правда. Немецкие военные считали рукопашный бой атавизмом. Немцы предпочитали выигрывать техническим превосходством и избегали рукопашного боя, но если деваться было некуда - они дрались. Точтакже: ножами, лопатками. Есть цыфровые данные потерь - вполне соотносимые с обеих сторон. Просто у немцев были более - и менее боеспособные части; а у наших любой стрелковый взвод с начала войны существовал награни уничтожения и знал: последний козырь - это вштыки.
Далее, долго и нудно воевали мы с турками, которых тож принято поносить затрусость. Это обычная военная бравада - во всех армиях так. А давайте посмотрим записки профессионала? Атаман Денисов, оччестный человек, можсказать интеллигент войны, вспоминает свой кавалерийский бой с турками: "Турецкая конница шла на нас с большою смелостию... наездники их, на прекрасных лошадях и в убранстве, показывали проворство свое и ловкость, а громким криком наносили большой страх..." Противники несколько раз опрокидывали другдруга: "Турки оправились, погнали нас, а после опять казаки их опрокинули. Счастие переменялось раза три"... - А мои донские соплеменники были мастера джигитовки и игры "холодным железом"! Одолела та сторона, которая показала бОльшую стойкость. Как сказалбы один литературный герой (полковник), выдержала ужас и тяжесть боя "на пять минут дольше". Суворов побеждал турок рискованными стратегическими приемами, искусным использованием резервов и опятьтаки непобоюсь этого слова охуенной стойкостью русских солдат. (Вы знаете, в чем она, эта стойкость? В умении молча умереть в окопе, держа позицию доконца. В готовности идти в десятую атаку нерасчитывая из нее вернуться и недержась уж на ногах. Потомучто "так надо". Вот так). И турки тоже были упрямые ребята, хоть и соображали хуже. Известно вам, как долго Суворов и Кутузов осаждали турецкие твердыни, прежчем штурмовать? И почему - так долго? А в письмах писали турецким пашам, отдавая дань уважения воинам врага, которые падаль ели, а несдавались.
Можно многое рассказать откровенно и про зазнавшихся шведов у которых банально нехватило ресурсов, и про храбрых ниппонцев, чья кормежка была "не та" что надо, как со знанием дела отмечали старые русские вояки... А проблемы нам всётаки создавали! И на Хасане, и на Халхин-Голе мы попросту давили численностью.
- Забросьте пошлые установки на абсолютное превосходство: в бою действует правило, что один стОит одного, - и это правило отменяется с большим трудом. В русских войсках жестоко готовили солдата к победам. Был негласный офицерский закон: "троих убей (муштрой, палочками, всякимтаким) - четвертого поставь". Русский солдат был МУЖИК, крестьянин, испытанный еще дотого тяготами сельхозработ, морозом и жарою в поле, единством открытой общинной жизни, верою в Правду (Христос сказал: Я путь, и истина, и жизнь). - Теперь русского крестьянина почтичто НЕТ. И кем его заменить?
- Вы готовы? Я - да. Но необещаю, что уменя получится. Всё по чесноку:)

ИРИНА ПИВОВАРОВА

ВРЕДНАЯ НИНКА КУКУШКИНА

однажды Катя с Манечкой вышли во двор, а там сидели на лавочке Нинка Кукушкина в новеньком коричневом школьном платье, новеньком чёрном переднике и очень беленьком воротничке (Нинка была первоклассница, хвасталась, что учится на пятёрки, а сама была двоечница) и Костя Палкин в зелёной ковбойке, сандалиях на босу ногу и синей кепке с большим козырьком.
Нинка с воодушевлением врала Косте, что встретила летом в лесу настоящего зайца и этот заяц так Нинке обрадовался, что сразу же залез к ней на руки и не хотел слезать. Тогда Нинка принесла его домой, и заяц целый месяц жил с ними, пил из блюдца молоко и караулил дом.
Костя слушал Нинку вполуха. Истории про зайцев его не волновали. Вчера он получил от родителей письмо, в котором говорилось, что, возможно, через год они возьмут его в Африку, где они сейчас жили и строили молочно-консервный комбинат, и Костя сидел и обдумывал, что он с собой захватит.
«Не забыть удочку, — думал Костя. — Капкан для змей обязательно... Нож охотничий... Надо купить в магазине «Охотник». Да, ружьё ещё. Винчестер. Или двустволку».
Тут подошли Катя с Манечкой.
— Это что! — сказала Катя, выслушав конец «заячьей» истории. — Это пустяки! Подумаешь, заяц! Зайцы — это чепуха! Вот у нас на балконе уже целый год настоящая коза живёт. Аглая Сидоровна звать.
— Ага, — сказала Манечка. — Аглая Сидоровна. Она к нам погостить приехала из Козодоевска. Мы уже давно козьим молоком питаемся.
— Точно, — сказала Катя. — Такая коза добрая! Столько нам всего привезла! Десять пакетов орехов в шоколаде, двадцать банок козьего сгущённого молока, тридцать пачек печенья «Юбилейное», а сама ничего, кроме клюквенного киселя, супа с фасолью и ванильных сухарей, не ест!
— Двустволку куплю, — почтительно сказал Костя. — Из двустволки сразу двух тигров убить можно... А почему именно ванильных?
— Чтобы молоко хорошо пахло.
— Врут они! Никакой козы у них нет! — рассердилась Нинка. — Не слушай, Кость! Ты же их знаешь!
— Ещё как есть! Она в корзине спит по ночам на свежем воздухе. А днём загорает на солнышке.
— Врушки! Врушки! Если бы у вас на балконе коза жила, она на весь двор блеяла бы!
— Кто блеял? Зачем? — спросил Костя, успев погрузиться в размышления, брать или не брать в Африку тётино лото.
— А она блеет. Скоро сами услышите... А сейчас давайте в прятки сыграем?
— Давайте, — сказал Костя.
И Костя стал водить, а Маня, Катя и Нинка побежали прятаться.
Вдруг во дворе послышалось громкое козлиное блеянье. Это Манечка прибежала домой и заблеяла с балкона:
— Бе-е-е... Ме-е-е...
Нинка от удивления вылезла из ямки за кустами.
— Костя! Послушай!
— Ну да, блеет, — сказал Костя. — Я же говорил...
А Маня бекнула последний раз и побежала выручаться.
Теперь водила Нинка.
На этот раз Катя с Манечкой уже вдвоём побежали домой и стали блеять с балкона. А потом спустились и как ни в чём не бывало побежали выручаться.
— Послушайте, у вас и вправду коза поселилась? — сказал Костя. — Что же вы раньше скрывали?
— Она ненастоящая, ненастоящая! — закричала Нинка. — Она у них заводная!
— Вот ещё, заводная! Да она у нас книжки читает, считает до десяти и даже по-человечьи умеет разговаривать. Вот мы пойдём её попросим, а вы тут стойте, слушайте.
Катя с Маней прибежали домой, присели за балконной решёткой и в один голос заблеяли:
— Ма-а-ма! Ма-а-ма!
— Ну как? — высунулась Катя. — Нравится?
— Подумаешь, — сказала Нинка. — «Мама» каждый дурак может сказать. Пусть стишок какой - нибудь прочтёт.
— Сейчас попрошу, — сказала Маня, присела на корточки и на весь двор закричала:
Наша Таня громко плачет:
Уронила в речку мячик.
Тише, Танечка, не плачь:
Не утонет в речке мяч.

Старушки на лавочках недоуменно завертели головами, а дворник Сима, которая в это время старательно подметала двор, насторожилась и подняла голову.
— Ну как, правда здорово? — сказала Катя.
— Потрясающе! — скорчила хитрую рожу Нинка. — Но только я ничего не слышу. Попроси, чтобы ваша коза погромче стихи читала.
Тут Манечка как заорёт благим матом. А поскольку у Мани голосок был что надо, и когда Маня старалась, то могла реветь, так, что стены тряслись, то неудивительно, что после стишка про плаксивую Танечку из всех окон с возмущением стали высовываться людские головы, а Матвей Семёнычева Альфа, которая в это время бегала во дворе, оглушительно залаяла.
А уж дворник Сима... О ней и говорить не приходится! У неё и так с детьми Сковородкиными отношения были не из лучших. Они Симе до смерти осточертели своими выходками.
Поэтому, услышав нечеловеческие вопли с балкона восемнадцатой квартиры, Сима прямо со своей метлой бросилась в подъезд и стала колотить кулаками в дверь восемнадцатой квартиры.
А вреднейшая Нинка, довольная, что ей так хорошо удалось проучить Сковородок, проводив взглядом разгневанную Симу, как ни в чём не бывало сладенько сказала:
— Молодец ваша коза! Отлично стихи читает! А сейчас я ей кое-что прочту.
И, приплясывая и высовывая язык, но не забывая при этом поправлять на голове голубой капроновый бантик, хитрая, вредная Нинка очень противно запищала:
Обманули дурака
На четыре кулака!
Обманули дурака
На четыре кулака!

А потом сказала Косте:
— Вот видишь, я же тебе говорила, зачем ты с ними дружишь, с такими Сковородками? Я бы лично с ними ни за что не дружила! Просто даже смешно, какие они глупые! Думают, я в их козу так и поверила.

пойди в огородец да глянь. Достоинство как простота (случай экспрессватовства. Ростов-на-Неро, X в.)

— без торговли городу не жить, Силуян Егорыч. Ни жены, ни домочадцев, как ты сказывал, у тебя нет.
— Не заимел, князь. С молодых лет по торгам годами мотаюсь. Какой из меня супруг и родитель?
— Найди здесь своё пристанище. Ты еще мужичина в самом соку. Жену выбери, глядишь, в Ростове корнями обрастешь. Здесь же мне такие бывалые купцы зело надобны. Погоди, минует годика три-четыре, и Ростов начнет торговлей прирастать, и в оном деле мне без таких людей не обойтись.
Купцу Силуяну не перевалило и за сорок. Был крепок телом, никогда его не брали недуги, обладал веселым нравом, а посему искать супругу ему долго не пришлось.
Заикнулся как-то кузнецу Будану, а тот, недолго думая, отложил молот, крякнул в черную, опаленную бороду, и кивнул на свою избу.
— Оно, конечно, дело твоё, но моя старшая Настена давно в девках засиделась.
— Перестарок что ли? Никто не берет?
— Перестарок, — почему-то легко признался кузнец. — Двадцать пятый годок Настене побежал.
— И с лица корявая.
— Пойди в огородец да глянь.
— Прямо сейчас?
— А чего тянуть? Тебе выбирать.
— Диковинный ты мужик, — протянул Силуян Егорыч. — Так на Руси не делается. Аль дедовские обряды забыл?
— Без обрядов обойдемся. Ступай!
Силуян Егорыч прыснул от смеха и неторопко пошел к огородцу кузнеца. Встал у плетня и увидел девку, коя полола зеленый лук. Согнулась крюком над грядой, ни лица, ни стана, ни росту не определишь.
«Правда, зад ядреный, — продолжал посмеиваться Силуян. — Но зато, поди, нос крючком и зубы торчком».
— Эгей, красна девица!
«Девица» оторвалась от гряды и повернулась на голос. Вот тут-то и разглядел «суженую» Силуян, благо плетень стоял от Настены в двух саженях. В льняной рубахе до пят, среднего роста, статная, лицом миловидная, густая русая коса свисает до самой поясницы.
— Чего тебе, купец?
В Ростове купцы наперечет, каждого знали в лицо.
— Замуж за меня пойдешь?
Настена звонко рассмеялась, махнула на купца рукой (никак, под хмельком, вот и балагурит), и вновь присела к своей грядке.
Силуян же — к кузнецу.
— Глянул на твою Настену.
— Ну.
— Рассмеялась и отмахнулась, как от мухи.
— Молодец, дочка.
— Чего, молодец? Седни же сватов жди!
— А я что баял?
У обоих смех загулял на веселых лицах.
Вот так и сосватал Силуян дочь кузнеца и зажил с ней удачливо, чада появились…

ВАЛЕРИЙ ЗАМЫСЛОВ «ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ»

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - XXXI серия

ПАНСКИЙ РЯД
главное дневное занятие и увеселение посетителей, преимущественно же посетительниц Коренной ярмарки, -- это прогулка по панскому ряду. Панский ряд -- это своего рода Пале Рояль, немножко в татарском вкусе, -- Пале Рояль, которого комфорт и изящество так же по плечу курскому помещику, как парижский Пале Рояль -- парижанину. Мне кажется, что увеселения и украшения жизни верно могут обрисовывать народ. Тут сейчас познакомишься с той степенью тонкости и изобретательности, до которых развилась его фантазия, с большею или меньшею требовательностью его вкусов; узнаешь, как велик в них процент спиритуальности или материализма, идиллической сентиментальности или прозаического реализма. Силы народа тотчас скажутся в смелых запросах, на которые они чувствуют своё органическое право, в стремлениях ко всему необычайному, ослепительному, исключительно им принадлежащему.
Посмотрите, с каким дерзким, почти безумным соревнованием разрастается роскошь Парижа или Вены. Как быстро асфальтовая мостовая заменяет гранитную, гуттаперчевая -- асфальтовую; газ вытесняет масло, электричество -- газ; как мало-помалу целые улицы в несколько вёрст длины являются с зеркальными стенами вместо кирпичных, и много-много тому подобного.
Не у всякого народа явится такая смелость, а смелость тоже не без причин. Не такова наша полустепная русская натура, ещё не совсем проснувшаяся, ещё не досыта отчесавшаяся, ещё не смогшая сбросить с своих здоровенных плеч проклятую ведьму, давно их оседлавшую, имя которой -- матушка-лень. Мне кажется, что сказки о Яге-бабе, которыми начинается доисторический цикл народной поэзии нашей, скрывают под аллегориею этой неопрятной старухи, вечно спящей в своей избушке, задрав ноги под потолок, идею вековечной русской лени.
Давным-давно существует Коренная ярмарка, давно стоит этот когда-то великолепный гостиный двор, сколько миллионов рублей обернулись с тех пор на этой ярмарке и в этом дворе, а между тем ни малейшей попытки украшения или улучшения их не было заметно с того давнего времени. Только те перемены, которые производят осенние ливни, да зимние вьюги, да разрушительное время -- одни они отпечатались на длинных галереях гостиных рядов. Паутины стало больше, штукатурки меньше, стёкла тусклые, доски гнилые. Но русский помещик вряд ли замечает какое-нибудь неудобство в этом обстоятельстве; ещё меньше, конечно, русский купец.
Панский ряд длиною никак не меньше четверти версты; в детстве, когда мы высаживались лакеями из шестиместной кареты, битком набитой девицами и детьми, я ощущал большое сердечное трепетание, очутившись у сквозного подъезда его, полного народом. Пока девицы наши торопливо оправляли свои шумящие платья и мимоходом обдёргивали друг у друга воротнички и ленточки, другие кареты уже наезжали на нашу, и чужой форейтор, запутав подручную в длинном уносе, надоедливо кричал: "Съезжай!" нашим кучерам.
Помню, с каким страхом поглядывал я в те минуты на двух рослых усатых жандармов в белых перчатках и с белыми пушистыми эполетами, звеневших саблями и шпорами. Я ожидал от них кровопролитного вмешательства, будучи несомненно уверен, что малейшее промедление нашего кучера Михайла и форейтора Захарки заставят жандармов обнажить сабли, чего мне вместе с тем необычайно хотелось. Голова кружилась, когда я конфузливо взглядывал на открывшуюся с подъезда длинную галерею панского ряда: шляпки, перья, султаны, кивера, великолепные, как мне тогда казалось, платья, сабли военных, а главное -- целая река чужих физиономий, чужих фигур; все они ходили и толкались так смело, что я чувствовал себя будто потонувшим среди них. Не знаю, верил ли я тогда, что панский ряд имеет конец и начало, что роскошь его бесчисленных магазинов, помещённых за открытыми арками на обе стороны широкого прохода, можно хоть приблизительно оценить. С сердцем, оглушённым и подавленным столько же робостью, сколько изумлением, бродил я за кем-нибудь из своих, искреннейшим образом разевая рот на окружавшие меня чудеса. Я думаю, что и теперь не одна страрооскольская или обоянская баба чувствует то же самое, неловко пробираясь по панским рядам через разряженные толпы господ. То меня ослепляли сплошь установленные золотыми сосудами полки ювелирного магазина, то обвешанная сверкающим оружием лавка какого-нибудь кавказского князя; книгопродавец, выставивший столбцы гравюр и раскрашенных литографий перед полками книг, казался мне обладателем всего земного счастия. Бухарцы в ермолках и полосатых халатах, торговавшие мовью (- чем моются и моют. - germiones_muzh.), канаусом (- ткань для одеял и портьер. - germiones_muzh.), халатами и туфлями, представлялись мне жителями баснословных стран, чуть ли не Али-бабами "Тысячи и одной ночи". На снаряды оптического магазина я глядел с суеверным ужасом, не понимая решительно, что это, зачем это, и кому это нужно. А сам оптик, лысый человек в парусиновом пальто и очках, невольно переносил мою мысль к астрологам и алхимикам вальтер-скоттовских романов. Одни игрушечные лавки были мне вполне понятны, но зато пробуждали такое скорбное чувство о невозможности воспользоваться этими волшебно прекрасными вещами, что лучше бы было совсем не глядеть на них. Медведь, влезающий по палке на золотом снурке, сам собою, в то время, когда бьёт барабан вожака, и шатаясь пляшет коза, -- я его до сих пор помню, потому что не менее двадцати ночей мечтал я о нём после ярмарки. Господи! Какое почтительное понятие получил я о богатствах своего отца, когда он купил при моих глазах у бухарца халат, у оптика -- бинокль и термометр, у ювелиров -- несколько пар серёг сёстрам. Какое понятие составил я об его всемогуществе после того, как он разбранил черкеса с полуаршинными усами, обвешанного кинжалами, и сердито бросил ему назад его товар.
Помню и иное время, иную эпоху своих впечатлений, когда мы приезжали молоденькими студентами в своих голубых воротниках и светлых пуговицах в тот же панский ряд, но с другими намерениями и другими чувствами. Едешь, затянутый в мундирчик, сбоку шпажка, и внутренно думаешь, что так и выплывешь из толпы, как масло на воду. Курск и Коренная представляются провинцией, где студент виден редко, где новых мундиров мало, где всё по старой моде с узенькими рукавами и высокими воротничками, подпирающими бороду, а у нас воротники в мундире всего в полтора пальца и рукава как раструбы, весь белый рукав рубашки виден. Одиночковую запонку сразу все заметят, потому что они только что вышли, а фуражку всякий примет за гвардейскую, потому что она нарочно заказана тёмно-зелёного цвета и с широким дном. Смело выпрыгиваешь у подъезда из фаэтона, нарочно выпрошенного у отца для этого случая, чтобы явиться в ряды не с большими, как дети, а одним, как следует настоящим молодым людям, могущим и покупать, как захочется, и съездить в разные места, о коих не должны знать родные. С рассчитанною небрежностью оправляешь свой мундир и презрительно щуришься на поток публики, снующей по рядам. Но отчего же ты немножко бледнеешь, и рука, застёгивающая белую лайковую перчатку нумером меньше твоей настоящей мерки, слегка подрагивает? Отчего ты так часто меняешь положение этой руки, будто не находя ей приличного места, и нетвёрдо ощупываешь по очереди все пуговицы мундира? Ты стараешься свободно улыбаться и разговаривать с братом, а между тем повторяешь без связи одни и те же слова, словно думаешь совсем о другом, и сам не слушаешь того, что говоришь. Признайся, что ты никак не ожидал встретить таких блестящих нарядов на дамах, таких модных, тобою ещё не виданных пальто и галстухов на молодых франтах, развязно болтающих с дамами чистейшим французским языком? Признайся также, что эта партия гусарских офицеров в медвежьих ментиках и серебряных кистях, бесцеремонно хохочущая там, наверху в кондитерской, совершенно подавила твою мышиную шпажку и твой невоинственный мундирчик. Магазины мало занимают студенческий возраст, но зато сколько ему пищи в этой плывущей мимо него толпе! Соломенный мускатер с белыми перьями (- шляпка. - germiones_muzh.) так восхитительно кокетливо округливают эту цветущую головку с каштановыми волосами; какой гибкий, высокий стан, и как драпируется на нём белая, как снег, бедуинка (- или бурнус: накидка. Всё из Парижу. - germiones_muzh.), ярко вырезающаяся на голубом платье. Он нагоняет её, жадно рассматривая тяжёлые косы и то аппетитное местечко беленькой шеи, на котором вьются маленькие колечки первых волос и виднеется тёмная родинка. Он равняется с красавицей и идёт несколько шагов рядом с нею, весь в жару. Она смотрит на него, на полных губках её лёгкая улыбка; он, краснея, проходит вперёд, полный решительных намерений, бурных чувств и инстинктивного сознания какой-то радостной находки. Он десять раз потом встречает её, впивается в неё глазами, отвёртывается от её взоров, пламенеет и исполняется разных несокрушимых намерений. Он несомненно уверен, что и она заметила его, что и у ней на сердце та же дума, что величественная барыня в коричневом платье давно недружелюбно косится на него и обдумывает свои козни. Бедняга! Он, конечно, не слышал, как его красавица, встретив его, как он думал, жгучий взгляд, обернулась к подруге и сказала добрым голосом: "Ах, ma chere, какой худенький и болезненный мальчик сейчас прошёл, и как он скучно на всех смотрит!" Но это ничего, милый студент, ты всё-таки иди своею дорогою и старайся подольше не слышать закулисных разговоров. Вот ты уже, я вижу, бросаешься куда-то в арке магазина, прислоняешься к ней, сложивши наполеоновски руки, и растроганно смотришь напротив; да, туда стоит смотреть: там перебирает куски кисеи такая хорошенькая смуглая ручка, и смотрят из-под чёрной кружевной косыночки такие кругленькие и блестящие чёрные вишенки... Я знаю, что ты в душе уже отдаёшь полжизни за поцелуй этих свежих и упругих щёчек, едва подёрнутых тёмным румянцем. Но вся беда твоя именно в том, что ты располагаешь одними грандиозными и трагическими средствами, вроде лишения жизни и отдачи не принадлежащих тебе царств, а эти крупные монеты не в ходу на мелочном базаре жизни.
Вот тот степенных барин с округлённым брюшком и лысиною в медный пятак, одетый в суконный сюртук с узкими рукавами, вовсе не предлагал половины жизни, а между тем будет сколько ему угодно целовать эти вишенки и этот девичий румянец, и даже к большому удовольствию обладательницы их, никак не рассчитывавшей на такую прекрасную партию.
А! И ты имеешь знакомых! Вот я тебя вижу, сияющего тщеславием и вместе конфузом; ты ведёшь под ручки двух хорошеньких девиц, верно, кузин своих, воображая, что на тебя теперь смотрит вся ярмарка. Славная степень родства, позволяющая соединить простоту сестринских отношений с любезностями ухаживанья. Всегдашняя возможность незаметного перехода от одних к другим всегда откроет ей шанец, за который можно безопасно отступить перед опасностью.
Ты широко раздвинул согнутые кольцом руки и торжественно несёшь на них молоденькие, лёгонькие ручки; ты ещё не дожил до той степени самообладания и опасности, когда человек уже не боится бесцеремонно прижимать к своей груди доверившиеся ему девичьи ручки. Ты вообще ещё очень юн и невинен. Ты, я вижу, ещё считаешь необходимым без устали занимать своих дам, рассыпая любезности на обе стороны; ты ещё внутренно мучаешься собственною ненаходчивостью и скудостью сюжетов для разговора, ещё с болезненным напряжением стараешься не отдавить дамам их платья. Милый друг! Теперь всё это давно нам смешно; мы нисколько не стесняемся, если дамам не нравятся те отрывочные, полунасмешливые, полуобдуманные фразы, которые иногда спалзывают с нашего пресытившегося языка; нисколько не конфузимся, если безобразно длинные подолы дамских платьев попадают нам под ноги. Мы ведь не просим их опираться на наши руки и искать нашего общества. Странная эта молодость! Чего она конфузится? Я думаю, оттого, что по неопытности своей считает всё и всех гораздо лучше, чем они на самом деле, и поэтому требует от самой себя всех воображаемых достоинств человека. Постой, поживи, узнаешь, что все мы люди, все человеки, и станешь, как другие, цинически скалиться на мир.
Пусть читатель не сетует на меня за это долгое отступление и не считает его за ненужные ему субъективные воспоминания автора. Какой бы был в них интерес, если бы они были только его личные чувства. Но нет, прогуливаясь на свободе по разряженной толпе панского ряда, я и теперь встретил столько фантазёров студентиков всех положений и нарядов, столько изумляющихся детей всех возрастов, что мои воспоминания о былом могут служить читателям верною картиною настоящего. К несчастию, я теперь видел не одно только то, что мне было заметно в прежние годы. В мозгу моём прибавился какой-то новый оптический инструмент с весьма отчётливыми, но тёмными стёклами. Он хватает глубже и дальше моих свежих юношеских глаз, но всё, что он мне показывал, было так грустно и так мало мне желательно. Он показал мне, например, что эта обворожительная молоденькая красавица в грациознейшем костюме, обращающаяся с очаровательной улыбкой и каким-то сердечным жаром к бородатому заграничному франту -- с такими же точно прелестными наигранными улыбками и с таким же непотухаемым искусственным жаром разговаривала со всеми пятьюдесятью кавалерами, подходившими к ней в это утро. Он показал мне, что муж этой крушительницы сердец -- честный и небогатый малый, вечно находящийся на работах, сидит теперь по уши в долгах, а два ребёнка его целую неделю не мыты кормилицей. (- вышла за него, потомучто бесприданница. - germiones_muzh.)
Ещё он меня многому научил. Он сказал мне, например, что этот прихрамывающий губернский аристократ, знакомство с которым считали за собою рекомендациею, и который ещё в прошлую ярмарку парадировал как глава уезда, обобрал человек десять небогатых людей, проиграв занятые у них деньги и скрывшись за границу.
Он мне сказал, что эта пышная дама в чёрных кружевах, шумящая шёлком -- не мать этих четырёх белокурых пастушек (- наивняшек тойсть. Фарфоровые пастушки такие были входу. - germiones_muzh.), а торговка с невольничьего рынка, привёзшая на продажу свой живой товар. (- она их мать. Но думает только о том, чтоб выдать замуж - "продать" выгодно. - germiones_muzh.) Её дружелюбные речи, её простодушные комплименты милому молодому гурману, который не успел ещё вполне проиграться и прожевать свои наследственные богатства, оказываются теперь гнилою и грязною ложью, с помощью которой она думает провести его на одной из своих бездушных кукол.
Эта группа толстых почтенных помещиков, весело смеющихся между собою, прежде мне казалась такою патриархальною и искреннею; а теперь я увидел, что они горячо упрашивают своего собеседника баллотироваться на ту самую должность, которую они ещё вчера вечером сговорились между собою доставить его сопернику. Самый говорун из них кажется таким откровенным парнем, душа нараспашку, что велми обидно вспомнить, с каким трудом потушил он в суде дело о засечённой женщине (- его крепостной. Автор подчеркивает, что та крестьянка была человек. - germiones_muzh.), а товарищ его, такой угрюмый и серьёзный, что в голову не придёт поверить, будто у него до сих пор содержатся гаремы в трёх разных деревнях...

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)

из цикла О ПТИЦАХ

ПТИЦЫ ДНЯ vs ПТИЦЫ НОЧИ
когда сов застигает на открытом месте день - в сиянии солнечных лучей эти ночные птицы теряют всякую уверенность. Садятся на ветку, на пень или наземь, стараются стать незаметными и ждут. А когда их увидят дневные птицы - то недают совам пощады. С криками кружатся вкруг "стреноженной" светом ночной хищницы и атакуют. Пока не убьют...
Совы видят днем почтитакже, как ночью. Но и ночью они пользуются больше своим феноменальным слухом. - И тем, что их добыча слепа в темноте... Совы дальнозорки: за полметра их глаза теряют "фокус". Но этого достаточно для прицелки. Внезапно возникает бесшумная смерть над гнездом или укрытием беззащитных дневных птиц или зверей. Схватит птенца, подругу, спокойно уйдет от суматошной попытки защититься "вслепую" и исчезнет вомраке...
- А насвету их видно за километр. И наступает день страшной мести.

вполон и впобег от татар (великое княжество Литовское, 1506)

…чалый тяжело водил боками, внутри у него хрипело и булькало, он то и дело сбивался с намёта и наконец пошел тяжелым галопом, все замедляя бег.
Седок бил коня по бокам босыми пятками, обхватив шею, шептал в ухо ласковые слова и кричал страшные ругательства, но ничто не могло уже прибавить ему резвости. И когда затих вдали топот бежавших впереди коней своих, Николка явственно услышал шум настигавшей погони. Малец спрыгнул с коня и, петляя как заяц, побежал, пытаясь схорониться в траве. Страх перед преследователями заставил оглянуться. Николка увидел, как татарин, поймав чалого, поскакал в его сторону.
— Господи, пронеси, — шептал беглец, надеясь на чудо, и бежал, бежал, ничего уже не видя, не понимая и слыша лишь стук собственного сердца, пойманным птенцом бившегося возле самого горла.
Потом он услышал нарастающий топот копыт и, падая на землю, увидел над собой толстые косматые ноги бахмута (- низкорослый конь татарской породы. – germiones_muzh.), его большие оскаленные зубы и наездника, того самого, что заарканил чалого.
Татарин сидел, как будто он сам и его конь были одно целое. Николка увидел стертые подошвы старых юфтевых сапог, полосатые бумазейные шаровары и круглое желтое лицо — потное, грязное, со злыми желтыми глазами.
Всадник что-то крикнул и, склонившись, замахнулся на Николку плеткой, но удара не последовало. Соскочив на землю, татарин быстро спутал Николку длинным сыромятным ремнем. (- такая операция проходила обычно легко: жертвы задыхались от быстрого бега. – germiones_muzh.) Для острастки пнул в бок и, привязав конец ремня к седельной луке, неспешно потрусил к своим. Николка бежал следом, судорожно глотая сухой горячий воздух.
Через несколько минут мимо них промчались десятка два конных татар.
Скакавший впереди всех татарин — в нарядном кафтане, в седле с серебряным чеканом — что-то прокричал. Николкин хозяин, отвечая ему, ткнул нагайкой в ту сторону, куда ускакали наши.
Через час татары увидели далеко впереди густой черный столб дыма, круто поднимавшийся в небо.
Командовавший ертаулом (- передовым отрядом разведки. – germiones_muzh.) бек зло выругался и, огрев иноходца плетью, на скаку перепрыгнул на запасного коня. Десяток нукеров помчался за ним. Доскакав до холма, на плоской невысокой макушке которого дымился сигнальный костер, нукеры побежали к вершине. Они топтали угли сапогами, разбрасывали горящие ветки концами сабель, но, когда загасили огонь, увидели далеко впереди новый столб дыма. Весть о том, что орда идет в набег на Литву, уже неслась по степи.
…Завидев поднимающиеся в небо дымы, тысячи безбородых скуластых всадников оставили медленно ползущие телеги и бросились вперед.
Они шли лавиной по сто всадников в ряд, и каждый вел слева и справа от себя по две сменных лошади. Широкой многоверстной дугой мчались вперед стремительные загоны. Казалось, что несметные стада кентавров несутся на север, перехватывая обезумевшие от страха толпы беженцев — пастухов, хлеборобов, ковалей, пасечников, плотников, гончаров с детишками, стариками, женами.
Стариков и старух рубили саблями — тут же, на виду у детей и внуков. Остальных, повязав сыромятными ремнями, заворачивали к Перекопу и гнали вместе с табунами коней и стадами скота на базары Бахчисарая и Кафы, чтобы выгодно продать всю эту двуногую и четвероногую живность торговцам чуть ли не из всех стран Азии и Северной Африки. (- очмного продавали в Италию: подневольный труд требовался на мануфактурах. – germiones_muzh.)
А на высокие стены замков, под защиту громкоголосых панов-потентатов, чаще всего успевали прибежать только верхоконные шляхтичи. Одни ли, с семейством ли, как на то оказывалась воля Господня. Застигнутые врасплох, — кто в чем, с зазубренной дедовской саблей в руке и пергаментным королевским привилеем за пазухой — вылетали они с дальних степных хуторов, обхватив шеи лошадей судорожно сведенными от страха руками.
Надеясь только на пана Бога, мчались паны к ближним замкам. Запалив коней, вбегали они в покои добрых патронов. Рухнув на колени, скрипели зубами, трясли седыми чубами, клялись своей честью и памятью своих знаменитых предков, что не было столь ужасного набега со времен проклятого царя Батыги.
Понемногу придя в себя, начинали клясться и в том, что в клочья изрубят татарскую нечисть, пусть только покажутся неверные собаки у стен замка.
К вечеру же нередко обнаруживалось, что в набеге есть и нечто хорошее, когда, например, оказывалось, что давние и заклятые недруги, паны Голентовский и Модзелевский, так и не добежали до замка и — даст Бог — не добегут.
И приходила в буйные головы удачливых шляхтичей игривая мысль о том, что пан Бог всегда на стороне добрых католиков, и те добрые люди сидят всем семейством под крышей у огня, в тепле и сытости, а паны-зрадцы Голентовский и Модзелевский с сыромятиной на шее тащатся в Крым, по заслугам глотая пыль и получая пинки и зуботычины…
Поднимался в небо дым, тянулись следом за Ордой на север тысячные толпы рабов-полоняников, и не было силы, которая могла бы остановить обрушившуюся беду.
И вместе со всеми брел по теплому серому шляху, привязанный к скрипучей арбе, четырнадцатилетний хлопчик Николка по прозвищу Волчонок — сирота, пригретый вольными казаками, да недолго показаковавший. Он шел в толпе невольников и не знал, что с ним станется завтра, куда занесет его горькая судьбина.

Лишь в одном Николке пофартило: его погнали не на юг, к Бахчисараю, в крымский улус, а за Ордой, идущей на север. Все-таки вокруг не татарщина была, а своя родная земля.
Поймавший его татарин, нукер передового полка, отволок пленника в обоз, привязал к облучку телеги и наказал татарчатам, что крутились подле на конях-малолетках, глаз не спускать с нового раба.
Николке развязали руки, накинули аркан на шею, и он плелся, глотая пыль, привязанный к телеге, как коза, которую гонят продавать на майдан.
Сначала ни о чем не думалось: болела голова, ныло ушибленное плечо, саднило в горле, оттого что пыль, застилавшая глаза, мешала и дышать. Немного пообвыкнув, пленник начал присматриваться. По обе стороны от него катились такие же арбы, как и у его хозяина. Справа шло всего две повозки, слева — так много, что верховые, охранявшие обоз, казались совсем маленькими. Иные из них держали на поводках больших косматых собак — овчарок, пригодных и овец стеречь от волков, и людей караулить.
В первый день Николка других полоняников не видел, он оказался первым из схваченных. Потом они появились. И вскоре не было телеги, за которой не шли бы повязанные сыромятиной мужики, бабы, парни, девки, хлопчики да девчушки. Привязав к арбе полоняника или полонянку, татары больше внимания на рабов не обращали. Для них это были не люди — двуногий скот. Как скот их кормили, бросая объедки. Как скот охраняли свирепыми овчарами-волкодавами, подгоняли как овец, пинками, палками да нагайками. Когда Орда останавливалась на ночлег, с невольников снимали путы, и они валились на землю — под телеги или прямо под тучи и звезды и засыпали каменным сном…
Прошли Туровскую землю и Пинскую, в обозе появились люди из окрестностей Слуцка и Клёцка.

…В этот день их подняли в темноте и быстро погнали вперед. Конные тумены царевичей шли скоро, почти столь же скоро катились арбы; невольников торопили, полосуя плетями и волосяными арапниками.
Дюжий мужик, что появился за соседней арбой дня три назад, процедил сквозь зубы, тяжко дыша, более от злобы, чем от бега:
— Не наполним моря слезами, не утешим супостата печалью. Лютуют поганые. Чуют, что встала им поперек дороги русская сила. (- большинство земель великого княжества Литовского населяли русины. – germiones_muzh.)
— Откуда знаешь, дяденька? — спросил Николка.
— Ветром принесло, — ответил мужик.
На недолгом полуденном привале, когда уже отмахали с ночи верст тридцать, Николка услышал дивные вести. Пленники шепотом передавали друг другу:
— Встала Орда перед русским войском. А во челе его гетман и князь Михаил Львович Глинский (- толи Рюрикович, толи обрусевший Чингисханыч. Кроме литовских основателей Гедиминовичей, в ВКЛ было полно князей и того, и другого изводу. – germiones_muzh.) — великий воин и изо всех наихрабрейший витязь. Тридцать раз бил он татар, побьет и на сей раз.
Слухи множились, обрастали десятками правдоподобнейших и красочных подробностей. Причем разносили их люди, хорошо знавшие князя, не раз ходившие с ним в походы, а то и бывавшие в одной с ним застолице. По-разному определяли знатоки только число княжеской рати: тридцать тысяч, сорок, пятьдесят. Говорили, что на подходе еще несметные русские, польские и литовские силы и что теперь поганым — конец.
Однако, поглядывая на татар, чувствовали, что дело, кажется, обстоит не совсем так. Татары посмеивались, весело перекликались. Кто мало-мальски кумекал по-русски, кричал задиристо:
— Зачем мала ремень брал? Чем урусов вязать буду?
И все щерили зубы, помахивая свернутыми в кольца сыромятинами…
Близко к полуночи, уже в темноте, перебрели они неширокую, но холодную речку Цепру, и тут обоз остановился. С полоняников поснимали ремни и арканы. Утомленные, те попадали наземь как неживые — такого долгого и изнурительного перехода не было от самого Дикого поля. Вымотались и их охранники. Даже собаки легли на землю, вытянув передние лапы и засунув меж ними носы.
Сон морил Николку, ноги ныли, тело болело, но беспокойная мысль не давала смежить глаза.
«Чего это я? — удивился сквозь дрему Николка. — Разве будет еще так-то?»
Прогнав сонливость, юнец высунул голову из-под арбы, Млечный Путь (- Батыев шлях. – germiones_muzh.) молочной рекой тек к краю света, омывая золотую краюху месяца. Слезинками поблескивали божьи лампадки — звезды. Теплый ветер нес в шелковистых ладонях ласковые, душистые струи.
«Воля, воля. Вот она, рядом, — будто шептал кто Николке, — возьми ее». Хлопчик повернулся на живот и ужом-поползнем, вжимаясь в землю, нырнул под соседнюю телегу, под другую, затем под третью. Дальше телег не было. Саженях в десяти справа спали, прижавшись друг к другу, собаки. Неподалеку сидели, обхватив копья, недвижные стражники. Николка долго смотрел на стражников. Ни один из них так и не пошевелился.
Мысленно перекрестившись и беззвучно прошептав невесть откуда пришедшее «Господи, пронеси», Николка выкарабкался из-под телеги и, изнемогая от смертельного страха, пополз к берегу Цепры.
«Если вернуться назад, то только случайные татары могут попасть мне навстречу. А впереди весь обоз пришлось бы переползти, и лагерь, и передовые посты, что выставляют во вражескую сторону поганые, — думал он. — Сзади же лагерь если и охраняют, то смотрят вполглаза, слушают вполуха».
Опустившись по шею в воду, почти на корточках, перебрел Николка мелкую Цепру и, выйдя на другой берег, бросился во всю прыть в сторону, огибая трехверстной дугой ордынский лагерь. Нестройный шум еле доносился из татарского коша, но сколько Николка ни прислушивался, звуков погони не услышал.
Все время поворачивая голову в сторону оставшегося слева лагеря, хлопчик к рассвету вышел еще к одной реке. Переплыв ее и оглянувшись с крутого берега в последний раз, он заметил далеко-далеко ряды юрт и палаток, белые шатры татарской знати и первые, редкие еще дымки разгорающихся костров.
В стороне от лагеря за большим озером с черной запрудой розовела тонкая полоска неба.
«Стало быть, восход — там, — сообразил Николка, — а литовские земли — там». И, круто повернув в сторону, побрел полями вперед, отыскивая на ощупь дорогу.
Пройдя пару верст, он ступил на торную тропу, которая вывела беглеца на широкий шлях. Вдали показались хаты большой деревни…

ВЛАДИМИР БАЛЯЗИН «ОХОТНИК ЗА ТРОНАМИ»

(из ненаписанного)

Утренники, ранники -
Холода не трусь!
Посохами странники
Перемерят Русь.
Пяткой, не подковою -
Босые, в лаптях -
Метят, бестолковые,
Бесконечный шлях.
Им - до той обители,
Где и Солнцу - кут...
Вслед посмотрят жители:
- Може, и дойдут!

ОСТРОВ КАПИТАНОВ (СССР, 1970-е). - VII серия

Глава IX
СНОВА ВОЛШЕБНИК АЛЕША
И ГЛАВНОЕ:
НА ОСТРОВЕ КАПИТАНОВ ДОЛЖЕН БЫТЬ МАЯК
да, друзья мои, приятно снова ступить на твердую землю! Пройтись вверх по знакомой улице, мимо знакомых деревьев, твоих тихих друзей, к тому единственному дому, где навстречу тебе зажглось теплым, приветливым светом окно...
Но вообще это я так, к слову. Речь сейчас пойдет совсем о другом.
Я думаю, вы уже сами догадались: речь пойдет о нашем друге волшебнике Алеше.
Итак, волшебник Алеша...
Ну да, волшебник Алеша простудился и вот уже третий день сидел дома. Он надел на себя теплый халат, толстые, немного кусачие шерстяные носки и глубокие уютные тапки. И все равно ему было както зябко и холодно.
"Интересная все же штука этот насморк. Как говорится: чихать семь дней, если не лечить. Чихать неделю - если лечить. А если прибегнуть к волшебным заклинаниям, все равно прочихаешь неделю, или семь дней, как уж вам угодно. Ничто его не берет, - вот что подумал волшебник Алеша, ища, по карманам носовой платок. - К тому же этот сон. Странный сон!.."
Волшебник Алеша всю ночь не спал, кашлял, ворочался. Вставал, пил горячий чай с молоком, снова ложился. Уснул только под утро. Вот тут-то ему и приснился этот необычный, можно даже сказать загадочный сон.
Ему приснилась Ласточка Два Пятнышка.
В этом пока что не было ничего невероятного. Так случалось уже не раз. Когда Ласточке надо было чтонибудь спешно сообщить волшебнику Алеше, то она просто-напросто снилась ему и во сне рассказывала все новости. Волшебник Алеша сам обучил ее этому нехитрому сказочному приему.
Но на этот раз Ласточка была что-то уж чересчур взволнована, даже встревожена.
Она кружила над маленькой белопарусной бригантиной, на борту которой голубой краской было написано "Мечта".
- Вы обязательно, непременно должны быть дома, - настойчиво твердила Ласточка. - Непременно... Иначе...
Затем откуда-то появилась красивая черноволосая женщина в белом переднике. У нее были мрачные, жгучие глаза, на губах неподвижная, словно оледеневшая улыбка. Вдруг все потемнело, послышался свист ветра, маленький кораблик заслонили тяжелые мутно-зеленые волны. Полетели клочья пены, сквозь вой и плеск разгулявшихся ветра и волн слышался волшебнику Алеше слабый, прерывистый голос Ласточки.
- Должны быть дома... Обязательно... Непременно...
"Странный сон, очень странный, - снова с досадой подумал волшебник Алеша. - Скорее всего, ночью у меня была высокая температура. Вот и разгадка. А Ласточка вовсе и не думала и не собиралась мне сниться. Надо все-таки потеплее одеться и какнибудь добрести до аптеки. Хотя бы аспирин купить. Таблетка на ночь...
Однако, что, если Ласточка действительно мне приснилась и просила никуда не отлучаться?.. Нет, вы скажите, можно ли так бестолково, я бы даже сказал, безответственно сниться? Честное слово, не сон, а какая-то нарисованная путаница. Джинна, что ли, в аптеку сгонять! Нет, из этого, как всегда, выйдут одни только неприятности. Джинн, можете не сомневаться, устроит скандал заведующему, оскорбит всех продавцов, начнет издеваться над антибиотиками, сульфамидами... Нет, к услугам джинна надо прибегать только в самых крайних случаях. Как вы считаете? О, несомненно!"
Волшебник Алеша громко чихнул.
- Будь здоров, - сурово и надменно сказал полосатый кот Васька. Он сидел на столе возле лампы, терпеливо дожидался, когда наконец волшебник Алеша догадается и зажжет ее. Как и все коты на свете, он любил погреться и даже подремать в мягком уютном свете настольной лампы.
Хочу напомнить: кот Васька был любимым учеником волшебника Алеши. Трудолюбивым и прилежным. Добросовестным и старательным. Так что можно считать, что он тоже был почти что настоящий волшебник.
Когда-то давно кот Васька был просто нарисованным котом и висел в рамке на стене. Потом волшебник Алеша оживил его.
Кот Васька почему-то не любил вспоминать свое прошлое, стыдился, что ли? Хотя, по-моему, что тут обидного - быть нарисованным? Но так или иначе, возможно, поэтому, а может быть, и нет, но он не слишком-то хорошо относился к Ласточке Два Пятнышка.
"Все-таки я кот. Пусть в прошлом нарисованный, но все же кот. И никто не смеет этого отрицать, - рассуждал самолюбивый кот Васька. - Нет, эта Ласточка как-то уж слишком фамильярно на меня поглядывает. Словно намекает: мол, оба мы с тобой одинаковые. Право, это уж чересчур..."
Волшебник Алеша зажмурился, сморщил нос и снова чихнул.
- Чихаешь, кашляешь... - неодобрительно сказал кот Васька. - Мы, коты, предпочитаем зевать. Иногда зевнуть так приятно. Особенно если при этом потянуться... - Кот Васька не выдержал и сладко зевнул. - Вы, люди, простуживаетесь оттого, что мало бываете на свежем воздухе. Я просто уверен в этом, - назидательно продолжал кот Васька. - Да, да, и не гляди на меня сердито. Если б ты не ленился и по вечерам вылезал вместе со мной на крышу, да почаще сидел на заборах, ты бы забыл о своих простудах.
- Каков, однако, нахал! - с досадой воскликнул волшебник Алеша. - Будь любезен, оставь свои советы при себе! Я и сам отлично знаю, что мне делать. Мне бы сейчас принять таблетку аспирина и завалиться пораньше спать.
- Аспирин! - презрительно хмыкнул кот Васька. - Химия!.. Крыша тебе нужна, вот что. Во всяком случае, мы с Муркой будем ждать тебя там. Правая труба возле телевизионной антенны. Да взгляни ты, какая чудесная полная луна! Точь-в-точь как блюдце серебряных сливок.
В это время в форточку кто-то мелко, дробно застучал, словно в стекло бросили горсть камешков.
- Она, Два Пятнышка. Легка на помине, - проворчал кот Васька. - Прилетела, наверно, своих птенцов проведать. А я что? Я их не ловлю...
Волшебник Алеша, запахнув халат и придерживая его рукой у ворота, подбежал к окну и впустил в комнату Ласточку Два Пятнышка.
Ласточка в знак приветствия легко скользнула клювом по его щеке.
- В двух словах: как дети? - взволнованно прощебетала она.
- Все в порядке. Здоровы. Уже такие большие и летают просто замечательно, - поспешил успокоить ее волшебник Алеша.
...Ласточка каждый год прилетала выводить птенцов в родной город. Скоро в круглом гнездышке под крышей начиналась возня и развеселое щебетание.
Одно только несколько смущало заботливую Ласточку: за каждым птенцом беззвучно скользили по воздуху два черных пятнышка. Только вылупятся из яйца - глянь, а уже у каждого два крошечных круглых пятнышка, и никуда от них не денешься.
Птенцы ссорились в гнезде:
- Ты что на мое пятнышко наступил!
- Вот я как клюну твое пятнышко, тогда узнаешь!
- Мам! А он дразнится, что его пятнышки лучше!
- Ах!.. - вздыхала Ласточка.
И все-таки в глубине души она гордилась своими птенцами. Когда они перед дождем низко скользили над асфальтом, крылья их были, как маленькие черные полумесяцы. И за каждым стремительно неслись по воздуху два черных круглых пятнышка.
Что ни говорите, а ее детей можно было без труда отличить от всех остальных!..
- Спасибо! Спасибо! - Ласточка несколько раз быстро кивнула головкой. - Расскажете потом поподробней. А сейчас, я прошу вас, поскорей откройте дверь!
- Дверь? - удивился волшебник Алеша. - Я не слышал никакого звонка.
- О каком звонке может быть речь! - воскликнула Ласточка. - Не знаю, как они вообще поднимутся по лестнице. Скорее вниз, умоляю...
Волшебник Алеша не стал тратить время на расспросы. Он отворил дверь и, теряя тапочки, придерживая полы халата, опрометью бросился вниз по ступенькам.
Кот Васька побежал за ним.
И вот на площадке второго этажа они встретились!
Позвольте мне сказать, друзья мои: напрасно, совершенно напрасно некоторые из вас полагают, что взрослые вообще не умеют удивляться. В детстве умели, а потом как-то понемногу разучились. А уж волшебника и подавно ничем не удивишь.
Это совершенно неверно, уверяю вас! Более того, могу вам сказать со всей ответственностью: если волшебник разучился удивляться, то это наивернейший признак, что ему надо спешно менять свою профессию и волшебником ему больше не быть, не быть никогда.
Поэтому, как вы теперь понимаете, нет ничего странного в том, что волшебник Алеша удивился.
Волшебник Алеша присел на корточки и чуть дрожащей рукой поправил очки.
- Извините, я в таком виде, - смущенно сказал волшебник Алеша и натянул полы халата на коленки. - Я, знаете ли, по-домашнему. К тому же немного простудился. А вы, если не ошибаюсь, капитан Валентин Валентинович!
- Да, - ответил капитан Тин Тиныч. - А это, познакомьтесь, матрос Тельняшка и его уважаемая говорящая Сардинка. Захотела, видите ли, город посмотреть. Остальные члены экипажа остались на корабле.
Увидев огромного полосатого кота, дрессированная Сардинка все же невольно прижалась к Тельняшке, забила хвостом по его коленкам, словно предупреждая, чтобы он держал ее на всякий случай покрепче.
- О, не бойтесь! - воскликнула Ласточка Два Пятнышка. Она слетела вниз и уселась на перилах. - Этот кот очень славный. К тому же он точно такой же, как и я, - нарисованный.
- Как же! Такой... Еще чего... - оскорбленно фыркнул в усы кот Васька.
Он с надменным видом задрал хвост и затрусил вверх по ступенькам.
Не будем скрывать, он долго не мог простить Ласточке этого предательства.
Волшебник Алеша бережно поднял и поставил на ладонь капитана Тин Тиныча и Тельняшку.
- На лифте? - нерешительно спросил волшебник Алеша.
- Очень хотелось бы. Интересуюсь техникой, - с достоинством сказала дрессированная Сардинка.
Итак, все они поднялись на лифте. Все, кроме оскорбленного и раздосадованного кота Васьки, который отправился прямехонько на крышу. Но и там он не скоро успокоился. Он не мог даже поделиться с друзьями своей обидой. Тщеславный кот скрывал от всех любителей прогулок по крышам, что он был когда-то нарисованным.
Внеся гостей в комнату, волшебник Алеша еще раз извинился, на этот раз за беспорядок. Он поспешно сдвинул книги на столе в сторону, освободил местечко.
- Чаю? - предложил он, прикидывая, из каких чашек поить своих необычных гостей.
- Благодарю, мы только недавно пили, - сказал капитан Тин Тиныч. - А вот ей, - он указал на дрессированную Сардинку, - неплохо было бы водички.
Волшебник Алеша сбегал на кухню, принес воды, с ложечки напоил Сардинку.
Смущение постепенно рассеялось. Сардинка напилась воды и разговорилась. Сказала, что город ей очень понравился: большие дома, машины, лифт и все такое прочее. Но на острове Капитанов все же лучше. Привыкла она к океану Сказки, да и разных плавающих знакомых и родственников было бы жаль бросить.
- Конечно, удивить меня нелегко! - возбужденно проговорил волшебник Алеша. - Профессия, знаете ли... Превращения, заклинания и так далее. Но все-таки, согласитесь, принимать вас в гостях, видеть вас у себя... Простите, я потрясен!
- Да? - вежливо улыбнулся капитан Тин Тиныч. Но легкая тень не то разочарования, не то огорчения скользнула по его лицу. - Лично я не нахожу в этом ничего особенного. Да, мы - капитаны ребячьей мечты... Остров Капитанов... Отличный, скажу вам, подобрался там у нас народ. Конечно, у каждого свой нрав и характер, но какая безупречная смелость, благородство... Один Христофор Колумб чего стоит!
- Христофор Колумб?!
- Он самый. Как любит говорить наш старый адмирал: "Я пребуду с вами, друзья мои, до тех пор, пока обо мне помнят истинные моряки"!
- Да, кстати, - спохватился волшебник Алеша, - не далее как сегодня забегал ко мне ваш Тин Тиныч. Уволок все книги про Христофора Колумба.
- А я как раз хотел о нем спросить... да как-то, знаете ли, боялся даже... - заметно волнуясь, проговорил капитан Тин Тиныч. - Как он? Не охладел, не увлекся чем-нибудь другим?
- Что вы! Просто бредит морем!
- Пожалуй, иначе и быть не могло, - негромко сказал капитан Тин Тиныч. Он задумчиво улыбнулся.
Волшебник Алеша сварил крепчайший кофе. Но, как он и опасался, пить его было не из чего.
Наперсток так нагревался, что отхлебнуть кофе из него было просто невозможно - обжигал губы. К тому же у наперстка не было ручки. Да и кофе приобретал какой-то металлический привкус.
- Пожалуй, это и есть тот самый крайний случай, когда без помощи джинна не обойтись, - озабоченно пробормотал волшебник Алеша. - Как вы считаете? О, несомненно!..
Увидев капитана Тин Тиныча, Тельняшку и дрессированную Сардинку, джинн пришел в крайнее возбуждение. Глаза его запылали, как раскаленные угли, он разразился надменным, насмешливым хохотом.
- Что вы понимаете в сказках! - загремел он. - Выскочки, зазнайки! Метлой вас надо гнать из сказки всех до одного!
Волшебник Алеша строго прикрикнул на него, велел ему замолчать. Джинн надул губы, обиделся, но не успокоился. Заявил, что не видит никакого капитана Тин Тиныча и Тельняшки, что их нет, а потому и кофейный сервиз доставать совершенно не к чему и не для кого.
Наконец он все-таки куда-то слетал и вернулся с крошечными чашечками тончайшего фарфора.
- Меньше, о повелитель, не сыскать во всей вселенной, - напыжившись от гордости, заявил джинн.
- Так уж сразу и во всей вселенной... - не удержался волшебник Алеша. - В любом игрушечном магазине есть меньше.
Чтобы джин не мешал разговаривать, он усадил его рисовать цветными карандашами мошек для Ласточки Два Пятнышка. Но джинну это занятие скоро прискучило, и он попросился обратно в свой термос.
Волшебник Алеша и капитан Тин Тиныч засиделись за полночь.
Дрессированная Сардинка мирно плавала в чашке с водой, разглядывая настольную лампу, телевизор, полки с книгами.
Усталый Тельняшка прикорнул рядышком на пушистом шарфе волшебника Алеши.
Капитан Тин Тиныч рассказывал о жизни на острове Капитанов. Многое волшебник Алеша знал от Ласточки Два Пятнышка. Но пираты! Вот это новость!
Волшебник Алеша, как ни сдерживался, все же громко чихнул. При этом он старательно закрыл нос клетчатым носовым платком. Только не хватало еще заразить капитана Тин Тиныча! Занести грипп в сказку? Такого, кажется, еще не бывало.
Но скоро он почувствовал, что простуда его както сама собой проходит. Возможно, потому, что он узнал столько нового и удивительного. Ему стало тепло, даже жарко.
Может быть, действительно, друзья мои, лучший способ лечить простуду - это как следует удивиться?
Капитан Тин Тиныч раскурил свою старую, видавшую виды трубку.
Крошечные голубые кольца дыма, мягко качаясь, изгибаясь, поплыли к потолку.
Он рассказал волшебнику Алеше о юном капитане Томми, о его корабле из пальмового дерева.
- Понимаете, я, собственно, для того и приплыл, чтоб с вами посоветоваться, - негромко сказал капитан Тин Тиныч.
Волшебник Алеша глубоко задумался. Пираты! Ночь. Темнота... Что же тут можно придумать?
- Вот что! На острове Капитанов нужен маяк! - радостно воскликнул волшебник Алеша. - Маяк! Именно маяк. Тогда и ночью в темноте корабли не будут сбиваться с курса.
- А что? Отличная мысль! - с увлечением воскликнул капитан Тин Тиныч. Но тут же добавил с некоторым сомнением: - Н-да... Но как его соорудить? Мы, знаете ли, пока еще на таком техническом уровне...
- Ничего нет проще, - улыбнулся волшебник Алеша. - У меня есть отличный карманный фонарик. Вы отвезете его на остров Капитанов. Из него получится великолепный маяк.
- Тогда не будем терять времени! - Капитан Тин Тиныч вскочил со спичечного коробка, на котором сидел. - К тому же я хотел бы как можно скорее вернуться на "Мечту". Правда, мы пришвартовались довольно удачно. Рядом с каким-то катером. Но все у вас тут такое громадное... Случайный взмах весла...
Волшебник Алеша ничего не ответил. Встав на колени, согнувшись, он рылся в нижнем ящике своего письменного стола, одновременно стараясь нашарить что-то в тумбочке возле дивана.
- Вот он! - с торжеством воскликнул волшебник Алеша и извлек из ящика блестящий серебряный фонарик с выпуклым стеклом.
Несколько раз, чтобы испробовать фонарик, зажег его и погасил. Фонарик светил ровным, надежным светом.
- Я только переоденусь, побреюсь и... - Волшебник Алеша сгреб в охапку свою одежду и бросился в ванную.
- Вы, кажется, простужены? - крикнул ему вдогонку капитан Тин Тиныч. - Может, вам лучше остаться дома?
- Пустяки, - отозвался волшебник Алеша. - Мне только полезно погулять по крыше и посидеть на забо... То есть, я хочу сказать, выйти на свежий воздух.
- Что я говорила? Правда, он очень хороший? - сказала Ласточка, делая круги под потолком и поглядывая при этом в зеркало. - Ах, что это? Два пятнышка летят за мной, и еще два пятнышка в зеркале. Не значит ли, что их стало уже четыре? Это было бы чересчур.
Но капитан Тин Тиныч совершенно успокоил ее на этот счет.
- Светает. Надо торопиться. - Волшебник Алеша появился на пороге свежевыбритый, в строгом темном костюме, в полосатом галстуке... и в домашних тапочках. - Однако на чем же мы поедем? Надо решать, друзья мои, джинн или такси?
Он на мгновение задумался, в сомнении постукивая себя пальцами по губам.
- Джинн - такси, джинн - такси, джинн - такси! - нерешительно пробормотал он. - Нет, к джинну надо прибегать только в самых крайних случаях. Тем более ему надо еще отнести обратно этот кофейный сервиз. Совершенно неизвестно, где он его раздобыл. Итак, такси!
Бом-м! - гулко и торжественно пробили старинные часы.
- Благодарю! - повернулся к часам волшебник Алеша и слегка поклонился. - Это они мне о чемто напоминают. Но о чем? О чем? Ах, да. Я забыл переобуться и чуть было не вышел на улицу в домашних тапочках. Просто не знаю, что бы я делал при моей рассеянности без этих умных часов. К тому же они удивительно тактичны. Если я сплю или занят чем-то важным, ни за что не будут бить. Тактично промолчат. Вы только прислушайтесь, как они тикают: тик-такт, тик-такт...
Через пятнадцать Минут от дома волшебника Алеши отъехало такси.
Не будем скрывать, водитель такси напрягал всю свою волю, чтобы смотреть вперед, а не назад, на своих пассажиров. Да, это были поистине необыкновенные пассажиры!
На плече у волшебника Алеши сидела Ласточка Два Пятнышка, робко вздрагивая и прижимаясь гладкой головкой к его щеке. Ей было несколько не по себе, она в первый раз в жизни ехала в такси.
На другом плече волшебника Алеши пристроились рядышком капитан Тин Тиныч и матрос Тельняшка.
А сам волшебник Алеша двумя руками держал чашку с водой, в которой плавала дрессированная Сардинка. Руки у него просто затекли от напряжения. Он старался держать чашку ровненько, и все-таки, когда такси тормозило, вода из чашки выплескивалась ему на колени. (- надобыло перелить дома в банку. - germiones_muzh.) К тому же сдержанная мудрая Сардинка хоть и старалась не уронить своего достоинства, то и дело высовывалась из чашки, так и сыпала вопросами:
- А это что? А это что? А это что: разноцветное и мигает?
Но так или иначе, доехали благополучно.
Капитан Тин Тиныч вздохнул с облегчением. "Мечта" мирно покачивалась на волнах.
Он представил волшебнику Алеше старпома Бомбрам-Сеню и весь экипаж "Мечты".
Только с корабельной поварихой не удалось волшебнику Алеше познакомиться и с Черной Кошкой. У красотки Джины вдруг так разболелись зубы, что она не могла даже выйти из каюты. Оттуда неслись только невнятные стоны и глухие проклятия. Черная Кошка, разумеется, неотлучно сидела возле хозяйки, ухаживала, утешала, гладила лапкой.
- Жаль, жаль, хотелось бы с ней познакомиться, - задумчиво сказал волшебник Алеша. - Да и на Черную Кошку я бы охотно взглянул. Было бы о чем рассказать моему коту Ваське. А то он думает: свет клином сошелся на его Мурке...
Волшебник Алеша помог матросам погрузить фонарик в трюм.
Капитан Тин Тиныч отдавал последние распоряжения.
- Ну что вам пожелать, дорогой капитан Валентин Валентинович! - взволнованно сказал волшебник Алеша. - Удачи! Все будет хорошо, я просто уверен.
Волшебник Алеша осторожно пожал маленькую, но крепкую руку капитана Тин Тиныча.
"Мечта" снялась с якоря и, распустив паруса, покачиваясь, поплыла, искусно лавируя в утренних сумерках между катером и серой громадой какогото корабля.
Белые паруса таяли, удалялись, и вдруг первые лучи утреннего солнца высветили их на миг, словно наполнив золотым ветром.
Через мгновение "Мечта" скрылась из глаз.
Ласточка Два Пятнышка сделала круг над волшебником Алешей, опустилась к нему на ладонь. Перебралась на указательный палец.
- Все-таки полечу вместе с "Мечтой", - торопясь, проговорила она. - Провожу ее хотя бы до океана Сказки... Что касается детей... Конечно, чем раньше они становятся самостоятельными, тем лучше. Жизнь с ее котами суровая вещь. Но вы уж за ними тут приглядите, пока меня не будет.
- И навещу, и накормлю, не тревожься, - успокоил ее волшебник Алеша.
Ласточка Два Пятнышка на прощание коснулась прохладной гладкой головкой щеки волшебника Алеши и полетела вслед за "Мечтой"…

СОФЬЯ ПРОКОФЬЕВА