March 17th, 2021

МАКС БРЭНД

ВИНО СРЕДИ ПУСТЫНИ

спешить было некуда. Вот только жажда, словно комок соли, копилась в горле, и Дуранте ехал размеренно, почти наслаждаясь последними безводными минутами, прежде чем доберется до запасов холодной воды в жилище Тони. Честное слово, спешить бессмысленно. За ним преимущество почти в сутки, потому что тело обнаружат только сегодня утром. Потом пройдет, быть может, не один час, пока шериф наберет достаточно помощников, чтобы пойти по следу. А может, шериф будет так глуп, что пойдет один. Дуранте уже больше часа видел впереди колесо и крылья ветряка Тони, но десять акров виноградных лоз были скрыты от глаз, пока не взберешься на последний подъем, потому что посадки находятся в лощине. Низина, говаривал Тони, способствует накоплению влаги в колодце за время сезона дождей. Она впитывалась сквозь пески пустыни и, пройдя сквозь слой гравия под ними, собиралась в чаше глинистой подпочвы глубоко внизу.
В засуху колодец пересыхал, но задолго до того Тони уже откачивал всю воду до капли в дюжину баков из дешевого рифленого железа. Длинные трубы отводили воду от баков к лозам и время от времени питали их достаточным количеством живительной влаги, чтобы продержаться до того мгновения, когда однажды вдруг ноябрьским днем с небес падет зима, нахлынут дожди и вся земля начнет издавать единый впитывающий звук. Дуранте уже приходилось прежде слышать здесь этот звук, но никогда не видел он этих мест в разгар долгой засухи.
Ветряк представлялся Дуранте священной реликвией, а двадцать полномерных просмоленных баков были истинным благословением для глаза. Но тотчас же он почувствовал, как на теле проступил обильный пот. Ибо недвижный воздух лощины был горяч и тих, словно суп в миске. Красноватый суп. Лозы были припудрены тонким слоем красноватой пыли. На взгляд они казались унылыми и мертвыми, потому что виноград был собран, новое вино получено, и листья свисали теперь растрепанными прядями.
Дуранте проехал к квадратному домику из сырцового кирпича и через ворота прямо во дворик-патио. С трех сторон его скрывали цветущие заросли. Дуранте не знал, как называется это растение, чьи большие белые цветы с золотым сердечком разливали в воздухе сладкий аромат. Дуранте ненавидел сладость. Она еще больше разжигала жажду.
Он бросил поводья своего мула и вошел внутрь. В прихожей, которая вела на кухню, стояли два кувшина из пористого камня, очень старые на вид, и влага, испаряясь сквозь поры, охлаждала содержимое. В левом кувшине хранилась вода, в правом — вино. Рядом с каждым на гвозде висело по жестяному ковшу. Дуранте откинул крышку левого сосуда и, погрузив ковш внутрь, почувствовал, как ласковая прохлада охватила пальцы.
— Эй, Тони! — позвал он, но из пересохшего горла вместо крика вырвался лишь стон. Он отпил воды и позвал снова, отчетливее:
— Тони!
Издалека откликнулся звоном голос.
Осушая второй кувшин, Дуракте ощутил солонцовый запах пыли от своей одежды. Ему почудилось, будто от одежды, от тела исходит жар, подобно световым волнам, и поглощается прохладной тенью дома. Послышался стук деревянной ноги Тони, и Дуранте ухмыльнулся; потом Тони вошел, раскачиваясь от хромоты, что помогало ему уравнять неживой вес искусственной ноги. Смуглое лицо сверкало от пота, словно на нем застыл луч света.
— Ах, Дик! — воскликнул он. — Добрый старый Дик!.. Давненько же тебя не было!.. Вот бы порадовалась Джулия! Вот бы порадовалась!
— Она здесь? — спросил Дуранте, резко вскидывая голову от черпака, из которого капала вода.
— Она в Ногалесе (- это штат Аризона. - germiones_muzh.), — ответил Тони. — Здесь так жарко. Я и сказал: «Поезжай-ка в Ногалес, Джулия, там ветер не забывает подуть». Она поплакала, но я заставил ее уехать.
— Поплакала? — переспросил Дуранте.
— Джулия… Она славная девчонка, — сказал Тони.
— Точно. Еще бы не славная. — Дуранте поспешно поднес ковш к губам, но не сразу смог отпить, улыбка мешала. Потом сказал:
— Не вольешь ли ты немного воды в этого мула, а, Тони?
Тони ушел, гулко стуча своей деревянной ногой по деревянному полу и мягко — по пыльному дворику. В углу патио Дуранте обнаружил гамак. Он устроился в нем, разглядывая, как краски заката обагрили пыльную дымку пустыни до самого зенита.
Вода впитывалась во все мельчайшие клеточки его тела; но пришел голод и вслед — громыхание сковородок на кухне и приветливый голос Тони:
— Что пожелаешь, Дик? У меня есть свинина. Нет, свинина не пойдет. Я сготовлю тебе добрых мексиканских бобов. Поострее. Ага, я же знаю старину Дика. У меня хватит доброго вина для тебя, Дик. И тортильяс. Даже Джулия не умеет делать тортильяс так, как я… А как насчет нежного молодого кролика?
— Который весь нашпигован свинцом? — заворчал Дуранте.
— Нет, нет! Я бью их из винтовки.
— Ты бьешь кроликов из винтовки? — повторил Дуранте с внезапным интересом.
— Это мое единственное ружье, — сказал Тони. — Едва завижу хоть одного — и он готов… На деревянной ноге далеко не ускачешь… Мне приходится бить сразу. Ясно? На рассвете они подходят к самому дому и хлопают ушами. Я бью их в голову.
— Вот как, в голову? — Дуранте обмяк нахмурившись. И утер лицо сверху вниз.
Потом Тони вынес еду во дворик и стал расставлять на деревянном столике; лампа, висевшая на стене, охватывала стол смутным полукругом света. Усевшись, они принялись за еду. Тони причесался, прежде чем выйти к столу. Волосы были смочены водой и зализаны назад на круглом черепе. Путник в пустыне с радостью отдал бы пять долларов за ту воду, что пошла на прическу Тони.
Все было славно. Тони умел готовить. И умел держать бокал наполненным.
— Это старое вино. Вино моего отца. Одиннадцать лет выдержки, — говорил Тони. — Посмотри его на свет. Видишь этот коричневатый оттенок? Это признак мягкости, которым время метит доброе вино, так часто говаривал он.
— Как умер твой отец? — спросил Дуранте.
Тони поднял руку, словно вслушиваясь или подчеркивая важную мысль:
— Его убила пустыня. Я нашел его мула. Он тоже был мертвый. Дыра во фляге… Отец находился всего в пяти милях отсюда, когда стервятники указали мне, где искать его.
— Пять миль? Всего час… Боже! — промолвил Дуранте. Глаза его расширились. — Значит, вот так упал на месте и умер?
— Нет, — отвечал Тони. — Когда умирают от жажды, умирают всегда одинаково… Сначала рвут на себе рубаху, потом белье. Это чтобы было прохладней. А тем временем солнце, подобравшись, поджаривает кожу… А потом начинают думать о разном… что кругом вода и нужно только пару раз копнуть. И начинают копать. Пыль забивается в нос. Потом начинают кричать. Ломают ногти, разгребая песок, до костей стирая кончики пальцев… — Он залпом осушил стакан.
— Откуда ты знаешь, что кричат? Ты же не видел умирающих от жажды.
— У них такой вид, когда их находишь. Выпей еще вина. Пустыне не добраться сюда. Отец научил меня держать пустыню в руках. Ведь мы хорошо живем здесь, а?
— Да-а, — протянул Дуранте, расстегивая ворот рубахи. — Куда уж лучше.
После этого он крепко проспал в гамаке до того мгновения, когда его разбудил звук выстрела, и он увидел в небе краски рассвета. Небо было так похоже на огромную круглую чашу, что на какой-то миг почудилось, будто он находится там, наверху, и всматривается вниз, на дно.
Поднявшись, он увидел, как Тони приближается с кроликом в одной руке и с ружьем в другой.
— Видал? Завтрак сам пришел, — рассмеялся Тони.
Дуранте внимательно рассматривал кролика. Тот был нежный и жирный, застрелен в голову точно между глаз. Дуранте почувствовал такой холод в спине, что, умываясь к завтраку дольше обычного, подумал, что кровь у него застыла на весь день вперед.
К тому же предстоял отличный завтрак: оладьи, тушеный кролик с зеленым перцем и кварта крепкого кофе. Еще до того, как они поели, солнце пробилось через восточное окно и стало прижаривать.
— Дай-ка взглянуть на твое ружье, Тони, — попросил Дуранте.
— Взгляни на мое ружье, только смотри не спугни охотничье счастье, что скрывается в нем, — улыбнулся Тони. И принес пятнадцатизарядный винчестер.
— Полон до краев?
— Я всегда заряжаю его полностью, как только возвращаюсь домой.
— Выйдем наружу, Тони, — велел Дуранте.
Они вышли из дому. Солнце превратило мигом пот Дуранте в кипящий пар, а затем стало палить кожу с такой силой, точно одежда была прозрачной.
— Тони, мне приходится поступать с тобой дьявольски подло, — проговорил Дуранте. — Стой так, чтобы я тебя видел. Не подходи ближе… Теперь слушай. Сегодня позднее здесь появится шериф; он меня ищет. Он вместе со своими людьми наберет воды из твоих баков. Потом пойдет по моему следу через пустыню. Понял?
Пойдет, если обнаружит здесь воду. Но он не найдет здесь воды.
— Что ты натворил, бедный Дик? Послушай-ка… Я бы мог спрятать тебя в старом винном погребе, где никто…
— Шерифу не найти здесь воды. Мы сделаем так…
Он вскинул ружье к плечу, прицелился, выстрелил. Пуля ударила в основание ближайшего бака, войдя через дно. Темный мокрый полукруг стал расти у края железной стенки.
Тони упал на колени.
— Нет! Нет, Дик. Добрый Дик! — восклицал он. — Смотри — виноградник! Он погибнет. Он станет старым мертвым деревом. Дик…
— Заткнись, — сказал Дуранте. — Теперь, когда я начал, мне вроде даже понравилось.
Тони рухнул ничком, обхватив уши руками. Дуранте просверлил пулями каждый из баков, один за другим. Потом оперся на ружье.
— Возьми мою флягу и наполни водой из кувшина, — приказал он. — Поспеши, Тони!
Тони поднялся. Взяв флягу, он оглянулся, но не на баки, из которых вода хлестала с такой силой, что стал слышен звук впитывающей земли; он оглянулся на ряды виноградных лоз. Потом пошел в дом.
Дуранте оседлал мула, переложил ружье в левую руку и вынул из кобуры тяжелый кольт. Тони приплелся назад с опущенной головой. Дуранте следил за ним, не отводя револьвера, но тот передал флягу, не поднимая глаз.
— Беда твоя, Тони, — проговорил Дуранте, — в том, что ты желтокожий. Я бы голыми руками раскидал стаю диких кошек, попытайся они проделать со мной то, что я сделал с тобой. А ты сидишь и не пикнешь.
Тони будто не слышал. Он протянул руки к лозам:
— О господи, неужели ты дашь им всем погибнуть?
Дуранте пожал плечами. Встряхнул флягу — убедиться, что она заполнена. Налито было так много, что жидкость даже не издавала характерного плеска. Тогда он повернул мула и пришпорил его, пустив рысью.
В полумиле от домика он бросил разряженный винчестер на землю. Нет смысла отягощать себя лишним весом, а Тони на своей деревяшке вряд ли доковыляет сюда.
Еще через милю Дуранте оглянулся и увидел, как маленькая фигурка Тони поднимает ружье из пыли, а потом пристально всматривается вслед гостю. Дуранте припомнил маленькую дырочку в голове у кролика. Где бы он ни был отныне, его тропа не выведет больше к винограднику в пустыне. Но тут же, представив себе прибытие к домику Тони разгоряченного шерифа с погоней, Дуранте от души расхохотался.
Шериф и его люди могли, конечно, запастись, как следует вином, но без воды человеку нечего надеяться пересечь пустыню, даже на муле или лошади. Дуранте похлопал по округлой поверхности наполненной фляги. Он бы сделал первый глоток уже сейчас, но приятно отложить удовольствие до того времени, когда желание возрастет. Он поднял взгляд на тропу. По краям она была едва обозначена отдельными костями, но расстояние соединяло их вдали в непрерывную меловую цепь, протянутую по странному капризу через пустыню Апаче и утыкающуюся в синее прохладное марево гор. Наутро он уже будет там.
Из балки выпрыгнул койот и побежал прочь, словно комок серой пыли на ветру. Его язык свешивался из уголка пасти, как маленький красный коврик; и внезапно Дуранте ощутил, что все внутри пересохло до предела. Он раскупорил и поднес флягу к лицу. Она издавала слегка острый запах; скорее всего, мешковина, покрывавшая ее, состарилась. А потом он опрокинул в рот большую дозу тепловатой влаги. И проглотил прежде, чем чувства предупредили об опасности.
Там было вино!
Прежде всего он посмотрел на горы. Они были столь же спокойно-синими, столь же далекими, как и в тот час, когда он выехал утром. Двадцать четыре часа не с водой, а с вином!
«Я заслужил это. Доверился ему, попросив наполнить флягу… Заслужил. Проклятье!»
Сверхчеловеческим усилием он подавил ужас, рвавшийся в душу. Он не притронется к фляге до полудня. Потом сделает один небольшой глоток. Выдюжит.
Время шло. Взглянув на часы, он обнаружил, что еще только десять. А он-то думал, уже скоро полдень! Он раскупорил вино и отпил порядочно, а затыкая пробку, почувствовал, будто ему хочется воды больше прежнего. Он встряхнул содержимое фляги та была уже ужасающе легкой.
Один раз он даже повернул мула, решившись на обратный путь, но слишком ясно виделась ему головка кролика, пробитая точно между глаз. Виноградник, ряды старых, скрученных, корявых маленьких стволов с облезшей корой… Каждая из лоз была для Тони живой душой. А он, Дуранте, обрек их всех на смерть! Вновь он повернул к синим горам. Сердце в груди сжалось от ужаса. Это, конечно, от страха стал язык прилипать к переду нёба, а не от вдыхаемого воздуха, сухого, смертоносного.
День близился к концу. К горлу подкатывала тошнота, чередуясь с резкими болями. Опустив глаза, он увидел на сапогах кровь — значит, пришпоривал мула, пока из боков не полилась кровь. Тот шел, странно спотыкаясь, словно детская лошадка со сломанной качалкой; и Дуранте обнаружил, что давно уже держит его в галопе. Он остановил мула. Тот стоял, широко расставив ноги. Голова поникла и болталась. Наклонившись с седла, он увидел, что рот мула широко открыт.
«Он падет. Падет… Ну и дурак же я…» Мул сдох только к наступлению ночи. Дуранте бросил все, кроме револьвера. Его он тащил больше часа, а потом бросил тоже. Слабели колени. Взглянув на звезды, он лишь на миг увидел их ясными и белыми, а потом они закружились, превратившись в красные кружочки и каракули.
Он прилег. Закрыв глаза, ждал, пока перестанет бить дрожь, но она не прекращалась. И каждый вдох во тьме казался глотком черной пыли.

Он поднялся и пошел, спотыкаясь. Временами он ловил себя на том, что бежит.
Прежде чем умереть от жажды, сходят с ума. Он помнил об этом. Язык сильно распух. Прежде чем он задушит, нужно проколоть его ножом; тогда кровь подсобит ему: ее можно глотать. Но тут ему вспомнилось, что кровь солона на вкус.
Однажды в детстве, когда он скакал с отцом через перевал, они увидели внизу сапфирное горное озеро, сто тысяч миллионов тонн воды, холодной, как снег…
Взглянув на небо, он не увидел звезд, и это страшно испугало его. Никогда еще не бывало в пустыне такой темной ночи. Это глаза сдают, он слепнет, а когда настанет утро, не сможет разглядеть гор, станет бродить по кругу, пока не свалится и не умрет.
Ни звезд, ни ветра, воздух неподвижен, как стоячая вода, а он — осадок на дне…
Схватившись за ворот, он разорвал рубаху, и она повисла двумя лохмотьями с бедер.
Было так плохо видно, что оставалось только брести, спотыкаясь на камнях. Звезд не было на небе. Он ослеп: надежды у него не больше чем у крысы, сидящей в колодце. Ах, да ведь эти дьяволы-итальяшки умеют класть в вино яд, чтоб лишить человека всех чувств или любого из них; и Тони, конечно, решил ослепить Дуранте.
Ему послышался плеск воды. То было шуршание мягкого зыбучего песка, по которому он ступал, такого мягкого, что можно разрыть его голыми руками…
Позже, много часов спустя, со слепого неба стал накрапывать дождь. Сначала это был шепот, потом нежное бормотание, подобное приглушенному разговору, но после, перед рассветом, ливень взревел, словно топот десяти тысяч мчащихся кобылиц. Даже сквозь этот ревущий потоп большие птицы с голыми головами и красными ободранными шеями безошибочно слетелись к одной точке посреди пустыни Апаче.

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

за стаканом вина
это священный час для тех, которые уже пересекали тропики.
Море вблизи корабля черно-синего цвета, подобное небу летней ночью. Нос корабля с легким шумом разрезает его, вспенивая воду. Горизонт опоясан лиловыми и розовыми облаками. Солнечный закат превращает столб дыма в скрученные волосы рыжей вакханки.
Но, бог с ней, с этой феерией, когда в баре ожидает стакан вина.
В баре встречаются две категории пассажиров - сторонники мартиникского пунша, по большей части французы, чиновники, с демократическим оттенком и поклонники шампанского, аристократы, промышленники, словом, „порядочные люди".
Сегодняшний вечер я присаживаюсь к столику любителей пунша, к радикалам. Приходится употреблять это выражение, так как после тафии (- водки из сахарного тростника. – germiones_muzh.) следует обыкновенно политика. Алкоголь не опьяняет людей с тропиков, но остальное...
Их четверо за столом, четверо, которые никогда не бывают пьяными. Самый веселый — это Мишон, учитель фехтования, проживший двадцать пять лет в колониях. Он не садится за стол, не выпив предварительно девять или десять стаканов пунша. Раз как-то он выпил их двадцать. „Так и течет в горло", — говорит он. Другой продолжает: — „В жарких странах без алкоголя живо пропадешь". А третий заключает: — „Хочешь не хочешь, а приходится пить, вы сами скоро в этом убедитесь!"
Получасового разговора и стакана пунша достаточно, чтобы иметь понятие о некоторых сторонах жизни в колониях.
Все там пьют, от Гваделупы до Кайенны, и женщины даже больше, чем мужчины. Стакан водки выдувают, не сморгнув, следующим образом: приподнимают локоть и вливают стакан в открытый рот. И тафия легко проходит. Адамово яблоко даже не пошевелится. Потом крякнут и дело готово.
Пьют натощак. Это называется „опохмелиться“ или „поправиться".
Пьют со всеми и особенно с жандармами.
Прежде жандармы были как братья, — сказал учитель фехтования, — теперь это только жандармы.
Старослуживые республиканской гвардии, приехавшие туда, также подтверждают это.
Про человека, который хорошо пьет говорят: „Это хороший стрелок!
На Мартинике, в горах, можно пить без последствий, но стоит спуститься на равнину, как становишься пьяным. Таким образом иногда видишь субъектов, выдувших пять или шесть пуншей на горе, которые совершенно твердо держатся на ногах, но начинают покачиваться по мере того, как спускаются вниз.
Что же касается жен лодочников в Гвиане, они выдерживают больше, чем мужчины. Их мужья всегда привозят с золотоносных участков четыреста или пятьсот франков. Когда они снова поднимаются вверх по реке, часть денег они оставляют дома. Можно себе представить, как их жены этим пользуются.
Господа колониальные чиновники строго относятся к этим женщинам, — объясняет Мишон, с горечью. — Их нужно дрессировать. Из-за чести они не станут работать.
Когда выпьешь, то хочется танцовать. На Мартинике существует бал Дуду.
Четыре или пять дней нубы (- танец. – germiones_muzh.) их не пугают. Из-за танцев они забывают об еде. — „У меня стерлась вся кожа на ногах“, — сказал один танцор этого памятного карнавала.
Наступает вечер. Дым окрасился цветом заката.
Солнце село. Голубые и лиловые кучи облаков выходят из моря со всех сторон горизонта и настигают одна другую, окружая широкое розовое пространство.

ночь на деке
С каждым вечером Большая Медведица все более и более опускается над горизонтом. С другой стороны света появляются новые звезды. У корабля два глаза: один зеленый, другой красный. На верхушке передней мачты прикреплен фонарь, он кажется более близким и более желтым светилом. До поздней ночи остаются пассажиры на палубе, сидя в складных креслах. Порывы ветра свистят в такелаже. Нос корабля разрезает волны как шелк и разбрасывает брызги драгоценных камней сверкающих фосфорическим блеском. Воздух, который вдыхаешь, напоен ароматом далекой Флориды. Огни на деке и на мостике погасли. Над нами, точно опрокинутый след корабля, развертывается Млечный Путь. Только ночью можно услышать на корабле самые чудесные истории. Опьянение путешествием охватывает всех этих чуждых друг другу людей, которых судьба соединила, чтобы затем снова разлучить. Красота этих часов особенно волнует сердце, так как они коротки и не повторяются. Но это опьянение переходом полно горечи, подобно вкусу соли на губах, обвеянных дуновением моря.

среди океана
Воткнутый в карту маленький флажок указывает середину Атлантического океана. Эту ночь была гроза без шторма. На море изливались потоки огня. Без числа раздавались раскаты белого смеха. Безбрежность исчезала во мраке. Сегодня утром солнце всеми цветами радуги играет на волнах; зеленые и красноватые водоросли плавают на поверхности. Это Саргасское море, это Атлантида

восход солнца
Жара усиливается. Невозможно оставаться в каюте. Нужно, чтобы вентилятор действовал всю ночь. Мучит лихорадка и жажда. В этой бане даже легкое дуновение ветра из иллюминатора леденит лицо. Обливаясь потом, я беспокойно ворочался на моей койке. Потом вышел на палубу.
На небе загорается заря. Черные массы, похожие на огромные материки, окружают сверкающие моря, зеленоватого и пепельно-розового цвета. На горизонте темная вода разрезана красноватым огненным языком, точно медленно расширяющаяся рана. На западе хаос серого и лилового цвета.
Потом красная рана превращается в залив из золота, окаймленный огромными лиловатыми горами. От воды исходят волны света. Море отражает скрытое в его глубине солнце. Поглощенная Атлантида пылает.
Теперь это уже цепь зазубренных гор, огненные долины, пылающие хребты. Лиловый, оранжевый и пурпурный цвет перемешаны в неестественных сочетаниях.
Вот появляется мираж: дворцы, портики, Альпы из опала, зеленые озера, такие прозрачные, что кажется будто за ними открываются невыразимо далекие перспективы, будто видишь край света.
Но вот море озарилось светом. Точно кто-то набросил сверкающую скатерть, неизвестно из чего сотканную, неощутимую, которую нельзя сравнить ни с расплавленным металлом, ни с другой жидкостью. Точно серебро переливается по бледной и дрожащей поверхности моря и кажется, что вода отражает второе, скрытое в ней небо.
Потом берега залива раздвигаются. Огненная змея обвивает их и ограничивает светлой полосой. И вдруг весь этот свет собирается, как в фокусе, в одной точке горизонта.
Черная линия моря перерезывает залив, как натянутой веревкой. Брызнул огненный луч, появился язык пламени, будто исходящий из гейзера раскаленной до-бела платины. Поднялся холодный ветер.
Над океаном встает солнце.
Высоко наверху покачивается еще горящий на бизань-мачте огонек и кажется желтой звездочкой на широком диске.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)

состязание морестранников; кто схватил Беовульфа? (- рассказ героя. VII век)

- Не чересчур ли
Ты, друг мой Унферт,
Брагой упившись,
О подвигах Бреки
Тут разболтался?
На самом же деле
Никто из смертных
Со мной не сравнился бы
Мощью на море,
Выдержкой на океане.
Когда-то, поспорив,
Мы вправду задумали,
Жизнью рискуя
(А были оба
Еще недоростками!),
Взапуски плавать
В открытых водах.
Сказано — сделано:
Кинулись в зыби,
Клинки обнажив
Ради защиты
От хищных тварей,
Там обитавших
(- акулы, вероятней всего. - germiones_muzh.).
Сил недостало
Ему тягаться
Со мной на быстринах,
Но я не покинул
Его над бездной:
Вместе держались
В опасных водах,
Рядом плыли
Пятеро суток
(- прямтаки подряд? - germiones_muzh.),
Покуда буря
И сумрак ночи,
Северный ветер,
Снег и волны
Кипящих течений
Не разлучили
Нас в ненастье.
Со дна морского
Нечисть восстала —
В пене ярились
Полчища чудищ.
Рубаха-кольчуга
Искусной вязки,
Железной пряжи
Мне послужила,
Шитая золотом
(- золоченая. Кованая, конечно. - germiones_muzh.),
Верной защитой,
Когда морежитель,
Стиснув когтистыми
Лапами тело,
Вдруг потащил меня
В глубь океана;
Судьбой хранимый,
Я изловчился,—
Клинком ужалил
Зверя морского —
Канул на дно
Обитатель хлябей.
(- если лапами - то только морж! Хватают. - germiones_muzh.)
Кишела нежить,
Грозя мне погибелью
В бурлящей бездне,
Но я поганых
Мечом любимым
Учил, как должно!
Не посчастливилось
Злобной несыти
Мной поживиться,
Плотью лакомой,
Пищей пиршественной
В глубоководье,
Зато наутро
В прибрежных водах
Всплыли распухшие
Туши животных,
Клинком усыпленных, —
И с этой поры
Стал безопасен
Путь мореходный
Над теми безднами.
Божий светоч
Взошел с востока,
Утихла буря,
И я увидел
Источенный ветром
Скалистый берег —
Судьба от смерти
Того спасает,
Кто сам бесстрашен!
Всего же девять
Избил я чудищ
И, право, не знаю,
Под небом ночным
Случались ли встречи
Опасней этой,
Был ли кто в море
Ближе к смерти,
А все же я выжил
В неравной схватке —
Меня, усталого,
Но невредимого,
Приливом вынесло,
Морским течением
К финским скалам…

«БЕОВУЛЬФ» (ДРЕВНЕАНГЛСКАЯ ПОЭМА VII в.)