March 15th, 2021

сходство противоположностей, или кого нехватает разбойнику

однажды июльским утром, в субботу, Грабш шагал по лесу из деревни Чихендорф к себе в пещеру. В мешке у него метались три кролика. Он украл их спозаранку и собирался в выходные зажарить. Конечно, жаркое из кабана он любил гораздо больше крольчатины, но кабана так просто не украдешь. Его, может, и встретишь на охоте, если повезет. Но надо еще попасть в него из ружья! А кролики — дело верное. Нужно только незаметно слазить к кому-нибудь в крольчатник. А уж крольчатников в Чихендорфе было хоть отбавляй.
Душное было утро. Грабш перешагивал заросли черники и предвкушал жареных кроликов. Оставалось только пробраться между болот и пролезть через небольшую чащобу, вот он и дома. «Эй вы, не балуйте в мешке!» — пригрозил он кроликам. Надвигалась гроза. Он зашагал быстрее. Промокнуть бы не хотелось.
Вдруг в кустиках черники он увидал что-то пестрое. Грабш тут же бросился за дерево и присел. Издалека его можно было принять за муравейник: грязная рубаха, маскировочные штаны и грива черных нечесаных волос. Он напряженно вглядывался в заросли. Неужели полиция опять напала на след?
Но тут нечто пестрое засеменило прямо ему навстречу. И не успело оно споткнуться о его сапоги, как он вскочил и сделал то, что обычно делают разбойники в подобных случаях: выхватил пистолет и направил его на… очень миленькую маленькую женщину с полным бидоном черники.
И оба недоуменно уставились друг на друга. Она смотрела снизу вверх, а он — сверху вниз. Ей пришлось запрокинуть голову, ведь он был почти в два раза выше.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы умеете собирать чернику пистолетом?
— Ты что, совсем не боишься? — удивился разбойник.
— А чего мне бояться? — так же удивленно переспросила маленькая женщина. — Боюсь я только грозу.
— Меня боятся все, — сопя, признался он. — Я гораздо ужасней грозы.
Он встал во весь рост, расправив плечи, широко расставив ноги, и добавил:
— Я ведь — разбойник Ромуальд Грабш!
Маленькая женщина застыла от изумления. А потом как засмеется!
— И что тут смешного? — сердито спросил он.
— Гр-р-рапш-ш-ш! — хохотала она, — если я дома расскажу, мне же никто не поверит!
— До сих пор от меня все убегали — конечно, если кому удавалось, — пробурчал Грабш. — Я очень опасный!
— Ну что вы, — сказала маленькая женщина. — Спорим, что вы в жизни никого не убили? Правда или так оно и есть?
— Правда, — согласился он. — Да мне и не нужно было. Они же все убегали. Но при случае я бы мог!
— Для этого у вас слишком доброе сердце, — сказала маленькая женщина.
— У меня? — поразился Грабш.
В эту минуту раздались громовые раскаты. Маленькая женщина вскрикнула, бросилась к Грабшу и прижалась к его бороде.
— Гроза! — жалобно пояснила она.
— И что тут страшного? — недоумевал он, затыкая пистолет за пояс и наклоняясь к маленькой женщине.
— Не притворяйтесь, будто вам никогда не страшно! — рассердилась она. — Каждый человек чего-нибудь боится!
Снова загремел гром, на этот раз ближе и громче. Маленькая женщина задрожала.
— Ну-ну, — успокаивал ее Грабш. Других слов у него не нашлось. Он растерянно топтался на месте. Не мог же он идти домой, пока она висела у него на бороде!
Но как только закапал дождь, ему пришла в голову спасительная мысль: надо взять ее с собой в пещеру! Он опустил мешок, осторожно подхватил одной рукой маленькую женщину, а другой — бидон с черникой и прибавил ходу. Полил проливной дождь, и Грабш накрыл маленькую женщину бородой.
Кролики выскочили из мешка и сиганули под дождем кто куда. Лес сотрясался от бесперебойных раскатов грома. Добравшись до пещеры, Грабш промок до нитки, прямо как его сбежавшие кролики. Вода стекала с его сапог, с волос и лохматых бровей. Но маленькая женщина, укрытая его бородой, ни чуточки не промокла.

ГУДРУН ПАУЗЕВАНГ «БОЛЬШАЯ КНИГА О РАЗБОЙНИКЕ ГРАБШЕ»

ГДЕ РОЖДАЮТСЯ ЦИКЛОНЫ (из Старого - в Новый свет. 1919 - 1920)

пакетбот
пакетбот (- почтово-пассажирское судно. Океанские почтальоны: ходили регулярно и очень далеко. - germiones_muzh.) стоит у пристани. Его просмоленные бока поднимаются, как утесы. Его борта окрашены глянцевитой белой краской, трубы красной.
Пакетбот гораздо приветливее экспресса. Экспресс свистит, плюется и хлопает вам в лицо дверцами; это существо вспыльчивое и сердитое; пассажиров оно не любит. У пакетбота времени достаточно; не только час, но и день он определяет приблизительно. Он знает, что путь будет длинный, что когда, подобно послушному киту, он выйдет на простор, ему придется, полагаясь лишь на собственные силы, долгие дни идти без передышки, без остановки, но соленым равнинам, среди безмолвия морей.
Он знает, что целыми неделями это будет ежедневная напряженная работа машин, равномерный шум шатунов и турбин, глухое пыхтенье двигательных частей, гудение винтов, ритмическое биение этого сердца корабля, которое слышно в любой час дня и ночи.
Он спокоен и терпелив, как богатырь.
Поезд суетится и нагромождает образы. Он озабочен быстрой сменой пейзажей. Для него воздвигли множество искусственных сооружений — мосты, виадуки, вокзалы и даже домики для сторожей, расцвеченные красными флагами. Карета доктора ожидает, пока он соблаговолит прибыть. Чиновники в форменных фуражках почтительно отдают ему честь. Запыхавшись, он отдыхает под величественными сводами. Это оффициальная особа, наглая, представительная и довольно-таки неопрятная.
Пакетбот это одинокий мечтатель. С своими закрытыми иллюминаторами, он, будто, что-то скрывает. Поднимитесь на палубу. Потом вы узнаете.
Это один из тех молчаливых, которые знают много разных историй, но не любят их рассказывать.
Однако, если вы сумеете взяться как следует, когда вы останетесь с ним наедине, он скоро заговорит.
Ему не нужны на пути ни флаги, ни сигнальные рожкИ, ни форменные фуражки; не нужно ни бессмысленное восхищение картонных коров — реклама швейцарского шоколада — глядящих на поезда, ни пузатые бутылки минеральной воды, которыми изобретательность коммерсантов украшает наши железные дороги. Пакетботу нужно другое, только одно: простор.

сходни
Переходя по сходням, испытываешь едва ощутимое чувство тревоги, во всяком случае сознание чего-то серьезного. Те несколько шагов, которые вы делаете, чтобы пройти небольшое пространство между черной стеной пристани и еще более черным боком корабля, это громадный этап в вашей жизни и значение его вы, может быть, и не сознаете. Еще немного и этот узкий ров расширится до безбрежности океана.
Земля, где вы родились, где выросли, любили, страдали, которая согревала вас своим светом, ласкала дыханием своих холмов, полей и лесов, теперь только полоса, только точка, ничто, один туман.
Вы уже не принадлежите ей; не принадлежите вашему дому, вашим привычкам, этому другому «я», которое осталось там, брошенное, как старое платье на стуле, в пустой комнате. Там уже говорят об отсутствующем. Там сегодня вечером будет пустое место. Но не бойтесь, скоро все утрясется.
Пакетбот, прежде всего, учит отречению.
Отъезд требует особого аскетизма. Уехать, значит стряхнуть с себя старое. Стряхнуть свою повседневную жизнь: это, впрочем, довольно легко. Но это небольшая радость, радость чиновника, бросающего свои запачканные чернилами манжеты.
Со стоном вытягиваются якорные канаты. Набежавшая с моря волна избороздила спокойные воды порта. Отхлынув, она зовет с собой пакетбот, еще притянутый канатами, которые всей своей тяжестью он стремится порвать. Эти колебания находят отзвук в душе путешественника. Неизвестное влечет его, но привычное удерживает. Канаты достаточно прочны и если отлив силен, они натягиваются, стонут, но не могут порваться. Нужен сильный удар топора.
Чувство горечи — это тот выкуп, который уплачиваешь при отречении.
Стоит отречься от людей, как чувствуешь, что и они отрекутся от вас. Думать об этом эгоисту неприятно, он не легко отказывается от сожаления ближних. Наиболее самоуверенный знает, что он уже больше не нужен, и это сознание бесполезности вызывает в нем ощущение, подобное вкусу пепла. В этот момент нужно, не оглядываясь, сделать последний шаг по сходням, иначе рискуешь вернуться, чтобы помешать другим слишком поспешному отречению. Существует еще одна опасная категория путешественников: это те, которые в минуту отъезда учитывают радость возвращения. По разного рода причинам лучше избегать таких людей.

каюта
Каюта — это ад, если вас много, и рай, если вы один. Когда вас много, это хаос в миниатюре, клетка в три метра и необходимость в бурные ночи переносить морскую болезнь соседа. Лучше об этом и не говорить,
Но, когда вы один… это узкая, белая койка, на которой так хорошо спится, как в дни детства.
Белое лакированное дерево, никель и круглый иллюминатор, светящийся над вашей головой, когда сияет луна. Это порядок, определенность, точность и аскетизм приличествующий путешествию. Мало вещей, но все они высшего качества и занимают как можно меньше места Замки чемоданов сверкают на фоне желтой кожи.
Массивные, геометрической формы, сундуки тесно поставлены. В воздухе легкий запах одеколона. Струйка дыма от папиросы.
И брызги пены на стекле.

отчаливают
Прощание на вокзале бывает всегда грубым, точно пощечина. Прощание на пакетботе длится долго; времени вполне достаточно, чтобы упиться горем.
Корабельные служители яростно потрясают звонками и оттесняют на сходни толпу остающихся. Теперь небольшой ров между бортом и пристанью разделяет людей, которые, быть может, никогда больше не увидятся. После подъема сходней этот предел уже нельзя перейти. Уезжающий смотрит на остающегося, как на выходца с того света. Разговаривать нельзя, так как пришлось бы кричать. Но в этих встречных взглядах, которые медленно, медленно расходятся и, наконец, теряются в пространстве, есть что-то более грустное, чем смерть, в них чувствуется агония.
Мне вспоминается один образ: женщина, стоя на носу причаленного корабля, не могла оторвать взгляда от другой фигуры, на корме отплывающего парохода. Это было под жарким небом, в окаймленном пальмами порту. Ослепляющий свет искажал черты ее лица. Но она стояла неподвижно; она не протягивала рук; она знала, что все это бесполезно. Я долго наблюдал ее в мой бинокль. Она оставалась все в том же положении и ее тонкий силуэт становился все более и более розовым и. наконец, скрылся за линией воды на горизонте.
Иногда отчаливают ночью. Пассажиры спят. В полусне чувствуешь глубокое содрогание, плавное движение, слышишь шум цепей. Затем, вдруг, точно неведомая сила вас приподнимает, качает, снова опускает: корабль отошел. Как красиво отплытие ночью, в тишине! Оно приносит успокоение всему нашему существу.
Беззаботные или терзаемые тоской путешественники, те, которые ни о чем не сожалеют, а также и те, которые сожалеют обо всем, особенно вы, беспокойные и любящие, для которых всякое расставание равносильно смерти, положите вашу голову на подушку и убаюканные волной закройте глаза. Корабль выходит на простор.

ЛУИ ШАДУРН (1890 – 1925. француз, поэт, солдат 1 Мировой, путешественник)