March 13th, 2021

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - XXVIII серия

ПО ЛЕСУ
станция пошла лесами... Дорога сначала серела, потом забурела, потом пошёл чистый яркий жёлтый песок. По обеим сторонам тянулся лес. Тесно и капризно жался он к дороге, кудрявый и яркий; но скоро стали проскальзывать между его весёлой зеленью траурные пирамиды елей, торчавшие как обгорелые столбы среди оживлённой деревенской улицы. Чаще и чаще стали попадаться эти вестовщики надвигающегося издали бора, и наконец повалила сплошная, почти чёрная ель...
Меня, жителя степей, охватывает особенно радостное и свежее чувство при въезде в лесную сторону. Словно опускаешься в холодную родниковую воду, из которой вылезаешь бодрый, готовый на многое.
Воздух, земля, вода -- всё делается иное в стране лесов. И мысли другие, и люди другие... Я любовался, совсем забывшись, зелёными исполинами, в безмолвном спокойствии провожавшими мимо себя мой тарантас, смешной у их многочисленных непоколебимых ног. Тесными рядами стояли они, кто подняв, кто опустив, кто далеко вытянув неподвижные свои руки; из-за головы первого ряда нагибались другие головы, просовывались другие руки, за другими -- третьи, за третьими -- двадцатые и сотые, без конца вглубь, в темноту. Всё лезло и напирало на дорогу, тесня друг друга, жадно пользуясь малейшею продушиной, куда бы можно было просунуть ветку и хоть на мгновение окунуться в солнечный свет. Неужели у кого-нибудь есть сомнение, что деревья не живые, что лес не живой? Я не мог поверить этому в детстве, и до сих пор не верю, чтобы растущее и плодящееся не было живо. Я убеждён, что у белой берёзы с плачущими ветками, распущенными как вдовьи волоса, такое же выразительное, от всех отличное лицо, как у лошади, оленя, человека... Я не верю, чтобы этот молоденький яркий ясень, вливающий радость в мою душу, сам не чувствовал радости своего существования. Нет, они живы, и каждое из них имеет свою психологию. Посмотрите, сколько разнообразия в листве их, в общем очертании, в характере разветвлений. У дуба тяжёлая, железистая, едва подвижная листва; он весь тёмен, суров и твёрд, как муж силы и опыта. Ясень, напротив, весел и светел, весь сквозит и взбит вверху каким-то лёгким ярко-зелёным пухом, чистый юноша, когда он полон ещё счастливых замыслов и сверкает красотою своей первой весны. У осины и ствол, и листья несколько туманные, серо-голубые; в ней много прозаического, будничного и много женского; хлопотливая, вечно лепечущая хозяйка, без расчетов на красоту и любовь.
Глаза смотрят во все зрачки, а лесные исполины проплывают мимо да мимо, величественные, бесстрастные, сомкнувшись как боевая армия. Всё глубже и дальше ухожу я с своим жалким тарантасом в самое сердце этих неисчислимых богатырских полчищ, охватываемый ими, задвигаемый ими сзади и спереди. Я люблю глядеть между корней леса, в тот низенький просвет, который остаётся между землёю и листвою опушки. Далеко видно в него, дальше, чем ждёшь: сколько там колоннад, галерей, беседок, приютов и покоев разного рода: то круглая зелёная зала, то длинный сводистый проход... Тут только поймёшь, сколько комнат в этом исполинском дворце... Одна ель не пускает глядеть себе под ноги. Ели очень странны по опушке: острые длинные ветки до самых пяток, и всё шире к земле; словно ряд гигантских монахов в чёрных ризах загораживает лес.
Так тихо в лесу, что даже страшно. Кого и чего он ждёт? Какое в нём совершается незримое таинство?
Но в этой тишине и в этом торжественном спокойствии какая идёт страшная борьба организмов! Сосед отъедает место у соседа, дерево душит дерево, ветка гложет ветку; снизу все они уже обглоданы друг другом, даже ели; кой-где только торчат уцелевшие клочки и лохмотья. Оттого-то так жадно протягиваются все руки на дороги и лужайки, чтобы разростись на просторе. К небу ещё сколько-нибудь легче продраться, а в стороны -- душно и трудно. Оттого так высоки, тонки и стройны все деревья густоствольного леса. В немолчной борьбе на жизнь и на смерть устоят только самые надёжные организмы, осилит только большая сила; оттого вы встретите в лесу в громадном размере даже какой-нибудь клён или осину, которые на свободе выказываются одними своими бренными, нежными сторонами...
Ямщик свистит и погоняет без устали. Шестерик с трудом, но дружно несёт по глубокому песку мою грузную тарантас-карету; дроги тяжело скрипят и качаются, песок визжит во втулках колёс. Дорога жёлтыми змеями ползёт по ту сторону горы; лес то отступает, то выпирает на дорогу тёмным живописным полуостровом, то сбегает волнообразными толпами дерев по скатам. Вдали синие и чёрные сплошные полосы -- всё леса!
И ямщик, и ямщичонок, сидящий форейтором (- сидит на спине передней лошади и правит первой парой. – germiones_muzh.), гогочат, кричат и погоняют. Русский почтарь всегда бодрит лошадей свистом и криком в самые тяжёлые минуты пути... Споро и дружно топчут песок все эти двадцать четыре копыта, кони тяжко и часто отфыркиваются. Экипаж поминутно подскакивает, переезжая занесённые песком корни.
-- Ох вы, батюшки, батюшки! Ну-то до болотца, до болотца! Так по песочку славно пойдёт, колесо по спицу уйдёт! -- балагурил широкий косматый ямщик, помахивая кнутом в воздухе, но не трогая ни одной спины. -- Гони, гони, Нефёдка! -- изредка распоряжался он другим голосом, густым и серьёзным, и потом опять запевал шутливо-дурашливую присказку: -- Гора пройдёт, другая придёт! Эх вы, с горки на горку! Ну, павлины! Вытягивай; теперь немножко, сейчас хуже пойдёт... Ну вы, божьи!..
Кнутик так и стоял, не опускаясь, в воздухе, безвредно шевеля своим ремешком, будто змейкою. Я пересел на козлы.
Попадающиеся на пути избы как-то особенно свежи и красны; все они из крупного, ровного и чистого леса, ядрёного, как говорится, о котором не имеют понятия в наших степях. В глинистых лощинах бегут мутные, но быстрые ручьи; в колодцах вода делается холодною и крепкою, будто дубом пропитанною. Мужики попадаются рослые и молодцы. Сильные организмы всякого рода и особенно сильные нервы населяют леса...
Эта сарматская войлочная борода с таким хладнокровием и знаньем дела рассказывает мне о медведях, как будто сам он был младший брат в их семье. Это не описание медведя в зоологических книгах, это простодушное вспоминанье об отсутствующем приятеле, с которым так натурально и привычно быть вместе. Он и не предчувствует, какое впечатление может производить его гомерически простой рассказ на фантазию слушателя, не имевшего счастия в подобных зоологических знакомствах.
В прошлом месяце медведь у них бабу задрал, баба с девочкой за грибами ходили; "пузо ей только выел, остального не тронул", утешил он меня, обернувши ко мне свою красную бородатую рожу. "Девочка-то убежала, а мать он догнал, заел".
-- Разве от него убежишь? -- спросил я. -- Скоро он бегает?
Красная широкая рожа опять оборотилась ко мне и смотрела на меня с минуту, словно удивляясь, и даже желая рассмеяться, однако отвернулась спокойно.
-- На четвереньках не может, кувыркается, а на двух ногах лошадь догонит. -- Тут он сразу убедился, что я о медведе понятия не имею, продолжал гораздо обстоятельнее: -- Ведь у него лапа человеческая, ладонь и пять пальцев, как у нас. Он ею, ровно мужик, дубину держать может; он дубьём зверя бьёт и человека; вырвет с корнем дерево и огреет почём попадя; больше этим и бьёт, бережёт свою лапу. (- ну, это уж для глупого барчука… Хотя рычаг использовать медведь может, или улей утащить. – germiones_muzh.)
-- А на дерево не спрячешься?
-- На дерево? -- малый даже не оглянулся, а ухмылялся, качая головою с некоторым состраданием. -- Чудной ты, право! Он тебя с какого хочешь дерева снимет: он лазать -- за первый сорт (- оченьбыстро – даж поверить нельзя, как. – germiones_muzh.). Воскресенье вот вощик медведя на станцию приводил, смотритель двугривенный ему дал, так на самую макушку на липу влез; аршин на пять от земли ни сучка нет -- обхватил, каторжный, как руками, и полез. Ему и горя мало!
-- Как же его так не упустят? -- спросил я.
-- Нет, ничего. Вот лесом ведут, так задурит, коли его не забавляют. Тут уже ему всегда в барабан бьют. Тоже, как человек, веселье любит!
Я осведомился, что медведю обыкновенно есть.
-- Скотину всякую, а летом малину; он малину очень любит, это ему за первый аппетит. (- любит овёс молодой, на корню. – germiones_muzh.)
-- Зимою ему, значит, голодать приходится?
-- Зимой? -- ямщичья рожа с оскаленными белыми зубами и недоумевающим видом выпучилась на меня. -- Да нешто медведь зимою ходит? Зимой он в берлоге лежит, лапу сосёт... Забавник барчук! -- добавил он про себя через несколько минут, словно спохватившись, не шутил ли я.
Мне, признаюсь, стало немножко совестно, и я перестал его спрашивать.
Такая зелёная мощь и красота стояла кругом, что не жалко было прекратить какой бы то ни было разговор. С холма на холм спускался и подымался экипаж. Колодцы под высокими крестами, дощатые часовни с кружками стали попадаться по дороге. Лес становился всё крупнее и чаще. Ель заполоняла всё. В оврагах два раза переезжали мосты мимо больших пильных мельниц, заваленных кругом свежими досками и тёсом (- лесопилки на мельничном двигателе. – germiones_muzh.). Красные брёвна валялись даже на дороге. Иногда попадались уже расчищенные дровяные участки; мелкие сажёнки, как копны хлеба, усевали собою чёрные квадраты земли, исковерканные пнями. Сучья и листья лежали кругом, как трупы убитых.
Около длинной новой казармы лесничих я заметил чрезвычайно рослого человека в красном нагруднике поверх рубашки, должно быть, солдата; он смотрел на нас, опустив топор, которым перед тем что-то рубил. Такая же рослая и сочная баба сильною рукою тянула за рога во двор круторёбрую и вымястую корову, не хотевшую покинуть лесного пастбища.
-- Тут скрозь монастырский бор пошёл! -- заметил ямщик. -- Вот эта и караулка монастырская. Видите, вон солдат-лесничий дрова рубит. Он с прошлого лета четырёх медведей у нас убил.
-- Неужели в одиночку? -- спросил я.
-- Один; по двенадцати рублей ассигнаций за шкуру взял.
По голосу ямщика было ясно, что он не думал придавать никакого особенного значения подвигу лесничего, а жалел только о дешевизне медвежьих шкур. Ямщику хотелось ещё побеседовать со мною. Он несколько минут сидел молча, опустив голову, как бы вспоминая что-то, потом повернулся ко мне и сказал с каким-то особенным чувством:
-- А тоже ведь трусоват он! (- осторожен. Всех штук-то человеческих незнает. – germiones_muzh.) Невзначай крикнуть на него, когда не видит человека, так от ребёнка маленького ударится бежать, только кусты трещат. А увидел -- ну, это кончено: встал на две лапы и пошёл на человека, как ты там себе ни кричи!
"Шутка какая! -- невольно подумалось мне: -- крикнуть невзначай на такого приятеля. Одна возможность подобного невзначая уж хорошо рисует нашему брату горожанину прелести лесной жизни. А он, краснорожий бородач, рассказывает об этом равнодушнейшим образом, словно иначе и быть не может и не должно".
-- Умён! -- обратился он опять ко мне, дружески подмигивая и как бы раздражая моё любопытство. -- Всякого зверя умнее, даром что чурбаном глядит.
-- Чем же он особенно умён?
-- Умён! Человек, всё единственно, -- лаконически повторил ямщик и замолчал.
Я тоже молчал, с некоторым беспокойством посматривая на тёмные тени, подвигавшиеся из-за леса со стороны восхода. Солнце ещё не село, но за лесом его не было видно, и в лесу сгущались сырые туманные сумерки. Небо было серо-синее и безоблачное.
-- Мы были сперва ведь помещицкие, -- вдруг объяснил мне ямщик. -- Киреевского помещика, большой был охотник. Так у него ручная медведица была Машка, для забавы. Тоже ж умница! Купаться с нами ходила; спужает её кто, жмётся к тебе, как ребёнок, воет... Бывало, бороться с ней ухватишься, так она нет того, чтобы тебя подмять, а сама ещё на спину повалится, чтобы ты на ней был, ровно для шутки; то ты на ней, то она на тебе, а кусать ни за что не укусит. Рычит и зубом представляет, будто грызёт, а ни! Коготком не тронет... Бедовая была!
Я спросил его, любят ли вообще медведи купанье.
-- Вота! Такая полоскушка, не хуже утки, брызгалась с нами, морду закроет лапой, а другой как учнёт! Куды тебе и человеку против ней...
-- Долго она у вас жила?
-- Убить барин велел. Стала часто баловаться, кур ела, поросят, с цепи срывалась. Застрелили.
Он несколько помолчал и вдруг осклабился улыбкой.
-- Тоже вот насчёт кур. Стало ж, в ей и разум есть? Наберёт в лапы песку, станет на дыбушки, да и сыпет, будто крупу. Куры, известно, дуры... В день, бывало, сколько их так передушит. А то однова свинью она загребла. Смеху ж, братец, было! Свинья это на весь двор визжит, а та спужалась, не знает, куда уж её и деть-то, эту свинью; металась, металась, хвать об угол, об амбар! Забавница (- йож твою в медь. Такую забавницу и прикладом неуговоришь! В две дубины разве. – germiones_muzh.)... Барин наш тогда, Киреевский, много смеялся... С гостями подходил...
-- Напрасно он её убил, -- заметил я.
-- Не покорялась, а он этого не любил. Ну, и велел убить. Три раза он её прощал, ручку она ему лизала, прощенья просила, а на четвёртый не помиловал; слово такое дал... До трёх, говорит, раз каждого человека прощаю, а уж, говорит, на четвёртый у меня не просись... На слове крепок был.
-- Ушла она, что ли?
-- Ушла... Она много раз уходила, да ворочАлась. (- она взрослая стала: пубертат… Прирученные дикие опять звереют. – germiones_muzh.) Тоже, помню, один раз совсем в лес ушла, стала брод переходить, а барин за нею, водки стаканчик несёт и мёду. "Маша, кричит, куда же это ты?" Так она, братец ты мой, остановилась серед воды, посмотрела на него, посмотрела, да и повернула назад! Так сам барин её на двор и привёл, мёду ей дал, водки... Опять на цепь посадили...
-- Должно быть, и барин ваш сам молодец был! -- невольно признался я.
-- Молодец! У нас в старину народ всё молодец был, не нонешний, -- равнодушно отвечал ямщик. -- Теперь в человеке силы такой нету, как в старину... Помельче стали...
-- А что?
-- Ничего! К слову говорю, -- так же равнодушно продолжал мой рассказчик. -- У барина нашего Матвей Рыжиков ловчий был, большой силы человек. Когда барин на медведя ходил, так этот Матвей Рыжиков с товарищем завсегда в кусту лежали, на случай беды. Два раза с барина медведя снимал, много награды получил. Палаш у него был такой длинный, солдатский; так он им медведя с одного разу рассёк... Теперь таких нет... Аль может, есть? -- отнёсся он вдруг ко мне, словно испугавшись решительности своего приговора. -- Не слыхать у нас что-то.
Разговор оборвался ненадолго; въезжали на длинный песчаный взволок, которому конца не предвиделось. Ямщик мой закурил смердячую, совсем закоптевшую трубочку; разъедал мне глаза таким едким чадом, что я от всей души удивлялся, как это он до сих пор не повалился замертво с кОзел, глотая так аппетитно такое зелье. Поистине, "богомерзкие и бесовские табака", как её называют раскольники. С медведей мой рассказчик перешёл к волкам. Он их третировал так просто и легко, как мы, горожане, говорим о мышах. Зимой, говорит, едешь порожняком обратно, а их штук по пяти, по семи у дороги, бывало, стоит. Смотрят на тебя... Ну, и ты смотришь... И ничего... Пойдут себе сторонкой... Ведь они на колокольчик не бросаются.
-- Вот собака-то его страсть боится, -- продолжал он через минуту. -- Выбросили у нас ребята волка дохлого на выгон, так собаки дворные сажен за пятьдесят к нему не подходят. Дух волчий слышат.
-- Летом они мало ходят? -- спросил я.
-- Летом он не ходит, косы боится. Летом он в лесу больше держится, зайцев ловит, всякое зверьё. Летом он детей щенит. Как ощенится, никуда не пойдёт. Только его не трогай, щенят его. Никакой от него шкоды не будет. Ну, а тронул детей, подушил -- это уж жди к себе в гости. Всё порежет. Тому самому человеку всё порежет, кто его волчат душит. Так кругом двора и будет караулить, жеребёнок -- жеребёнка, свинья -- так свинью, что попадёт! Разорит вконец. Тоже не без разума зверь, правду соблюдает. (- ямщик употребляет слово «правда» в исконном древрусском смысле – справедливость. – germiones_muzh.)
-- Так ли, брат, это? -- заметил я. -- Ну как волку узнать, кто его волчат душил? Не при нём же душат...
Ямщик не скоро ответил мне, а что-то безмолвно соображал.
-- А как же теперича собака! -- начал он, победоносно на меня посматривая. -- Ведь узнаёт же она, кто недобрый человек, кто хороший?
-- Ну?..
-- Ну, стало, как чему Бог определил, так то и есть; рыба -- рыбе, птица -- птице, человек -- человеку повинуется. Какая, взять теперь гад, утёнок, а на воде -- куды тебе! Не втонет ни за что, за большими поспевает, стало быть, что к чему устроено. Вот и смекай тут.
Я смирился...
Что-то вдруг стало разом темно.
-- Эй, приятель, это что такое? Куда ты?
Оказалось, что мы свёртываем в самый лес для объезда сыпучих песков. Ветки зацарапали и забарабанили по тарантасному верху. Концы оси стали задевать за стволы, а колёса стучали по корням, будто пересчитывая ступеньки лестницы. Пристяжные пугливо жались к коренным, и бежать стало очень трудно. Тёмный сырой свод, едва сквозящий сетью бледных просветов, как сотнями глаз, обнял нас сверху и кругом. Словно мы двигались длинною подземною тунелью... В темноте нельзя было различить даже пристяжных лошадей и ямщицкого кнута. Иногда раздавался страшный толчок, и экипаж на мгновение останавливался. Все снасти экипажа трещали и скрипели. Мазь из колёс (- смазывали дёгтем. Потому пахли возчики сильно. – germiones_muzh.) давно вся выгорела, и сухое шуршанье песку сопровождало теперь каждый оборот колеса. Два раза ямщик слезал у колодцев и обливал водою ось и колёса.
-- Долго ли так ехать? Неужто до самой станции песок?
-- Тут скрозь песок. Под городом ещё хуже! А из лесу версты через две выедем. Как монастырский лес кончится, так и выедем опять на тракт; там опять казарма будет. Казённая засека пойдёт.
-- Здесь разве монастырь близко? -- спросил я…

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)

ЧеКа: подвал - и третий этаж (1920-е)

на дворе затопали стальные ноги грузовиков. По всему каменному дому дрожь.
На третьем этаже на столе у Срубова звякнули медные крышечки чернильниц. Срубов побледнел. Члены Коллегии и следователь торопливо закурили. Каждый за дымную занавесочку. А глаза в пол.
В подвале отец Василий поднял над головой нагрудный крест.
- Братья и сестры, помолимся в последний час.
Темно-зеленая ряса, живот, расплывшийся книзу, череп лысый, круглый - просвирка заплесневевшая. Стал в угол. С нар, шурша, сползали черные тени. К полу припали со стоном.
В другом углу, синея, хрипел поручик Снежницкий. Короткой петлей из подтяжек его душил прапорщик Скачков. Офицер торопился - боялся, не заметили бы. Повертывался к двери широкой спиной. Голову Снежницкого зажимал между колен. И тянул. Для себя у него был приготовлен острый осколок от бутылки.
А автомобили стучали на дворе. И все в трехэтажном каменном доме знали, что подали их для вывозки трупов.
Жирной, волосатой змеей выгнулась из широкого рукава рука с крестом. Поднимались от пола бледные лица. Мертвые, тухнущие глаза лезли из орбит, слезились. Отчетливо видели крест немногие. Некоторые только узкую, серебряную пластинку. Несколько человек - сверкающую звезду. Остальные - пустоту черную. У священника язык лип к небу, к губам. Губы лиловые, холодные.
- Во имя отца и сына...
На серых стенах серый пот. В углах белые ажурные кружева мерзлоты.
Листьями опавшими шелестели по полу слова молитв. Метались люди. Были они в холодном поту, как и стены. Но дрожали. А стены неподвижны - в них несокрушимая твердость камня.
На коменданте красная фуражка, красные галифе, темно-синяя гимнастерка, коричневая английская портупея через плечо, кривой маузер без кобуры, сверкающие сапоги. У него бритое румяное лицо куклы из окна парикмахерской. Вошел он в кабинет совершенно бесшумно. В дверях вытянулся, застыл.
Срубов чуть приподнял голову.
- Готово? Комендант ответил коротко, громко, почти крикнул:
- Готово.
И снова замер. Только глаза с колющими точками зрачков, с острым стеклянным блеском были неспокойны.
У Срубова и у других, сидевших в кабинете, глаза такие же - и стеклянные, и сверкающие, и остротревожные.
- Выводите первую пятерку. Я сейчас.
Не торопясь набил трубку. Прощаясь, жал руки и глядел в сторону.
Моргунов не подал руки.
- Я с вами - посмотреть.
Он первый раз в Чека. Срубов помолчал, поморщился. Надел черный полушубок, длинноухую рыжую шапку. В коридоре закурил. Высокий грузный Моргунов в тулупе и папахе сутулился сзади. На потолке огненные волдыри ламп. Срубов потянул шапку за уши. Закрыл лоб и наполовину глаза. Смотрел под ноги. Серые деревянные квадратики паркета. Их нанизали на ниточку и тянули. Они ползли Срубову под ноги, и он сам, не зная для чего, быстро считал:
- ...Три... семь... пятнадцать... двадцать один...
На полу серые, на стенах белые - вывески отделов. Не смотрел, но видел. Они тоже на ниточке.
...Секретно-оперативный... контрревол... вход воспр... бандитизм... преступл...
Отсчитал шестьдесят семь серых, сбился. Остановился, повернул назад. Раздраженно посмотрел на рыжие усы Моргунова. А когда понял, - сдвинул брови, махнул рукой. Застучал каблуками вперед. Мысленно твердил: "...Манти-менты... санти-менты... санти..."
Злился, но не мог отвязаться.
- ...Санти-менты... менты-санти...
На площади лестницы часовой. И сзади этот зритель, свидетель ненужный. Срубову противно, что на него смотрят, что так светло. А тут ступеньки. И опять пошло.
- ...Два... четыре... пять... Площадка пустая. Снова:
- ...Одна... две... восемь...
Второй этаж. Новый часовой. Мимо, боком.
Еще ступеньки.
Еще.
Последний часовой. Скорее. Дверь...

ВЛАДИМИР ЗАЗУБРИН (1895 - 1937. перебежчик от Колчака к красным, советский писатель, казнен НКВД). «ЩЕПКА»

ИННА КАБЫШ

Кто варит варенье в июле,
Тот жить собирается с мужем,
Уж тот не намерен, конечно,
С любовником тайно бежать.
Иначе зачем тратить сахар,
И так ведь с любовником сладко,
К тому же в дому его тесно,
И негде варенье держать.

Кто варит варенье в июле,
Тот жить собирается долго,
Во всяком уж случае зиму,
Намерен пере – зимовать.
Иначе зачем ему это,
И ведь не из чувства же долга
Он гробит короткое лето
На то, чтобы пенки снимать.

Кто варит варенье в июле
В чаду на расплавленной кухне,
Уж тот не уедет на Запад
И в Штаты не купит билет,
Тот будет по мертвым сугробам
Ползти на смородинный запах…
Кто варит варенье в России,
Тот знает, что выхода нет