March 6th, 2021

чем от нас отличались предки?

- да многочем. Нерастекаясь мыслию по древу, давайте об очевидном.
Они неспешили. - Но и нетормозили никогда. Поэтому никуда неопаздывали! Встарину человек жил ровной, безостановочною жизнью, в которой нужные вехи надежно были установлены. Вставал с кочетАми; засыпал с курами. Не суетился и не бездельничал (неспешнонарастающий мощный темп сельхозработ настоящего крестьянина на покосе трудно представить в его результативности тому, кто разок взял "литовку" в руки и попробовал сам). В каждый момент знал, что нужно сделать и неделал ненужного. Потому всегда успевал... - Жил твёрдо и открыто - перед Богом и людьми.

(no subject)

Александр III, зайдя к начальнику ж/д станции, увидел у того на полке Евангелие и спросил, читает ли он его?
- Каждень, вашвеличество! - ответил начальник.
Царь молча взял книгу и незаметно вложил межстаниц крупную денежную купюру.
Через год он снова ехал по этой дороге, зашел к начальнику и спросил:
- Продолжаете читать Священное Писание?
- Такточно, ваше императорское! - ответил тот.
Царь взял томик и вынул незамеченную ассигнацию. - Начальник говорил неправду.
- Чтение Писания приносит пользу, - спокойно сказал лгуну Александр, положил деньги в свой карман и вышел.

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - XXVI серия

ВЕЧЕР НА ПОСТОЯЛОМ
радостное чувство охватило нас, когда среди неприятной беззвёздной морозной ночи, скрипя, отворились перед нами ворота постоялого и наша громоздкая повозка, вся в снегу недавней вьюги, ввалилась через сугроб в большой двор, огороженный высокими навесами и заставленный почти сплошь только что пришедшим обозом. Так странен и вместе так отраден казался нам теперь людской шум и говор после угрожающего безмолвия пустых полей. Лошади ржали в разных углах двора, огромное колесо колодца скрипело и трещало, вытаскивая бадью с водой из тёплой груди земли; извозчики с громким криком раздвигали и придвигали нагруженные товаром сани; хозяйский батрак, освещённый красноватым огнём фонаря, возился у кладовой, гремя железной цепью весов, мерками и ключами. Нам сделалось весело и легко на душе. Проворно раскутались мы из-под своих оледеневших ковров и выскочили на шатавшееся крылечко постоялого, откуда хозяин уже давно зазывал нас к себе.
-- Пожалуйте, господа, пожалуйте-с, самовар готов, -- однообразно твердил он. -- Горница порожняя имеется... Кухарка! Посвети-ка господам! Отвори-ка дверь в горницу! Эка дура, право.
Мы в нерешимости смотрели на Аполлона, который не спеша, с убийственной медленностью и аккуратностью слезал с облучка, где он было совсем заснул.
-- Да погоди ты, не ори ещё! -- сурово обратился он к хозяину, зевая во весь рот. -- Дело надо путём делать, а то наш Афонюшка куда поглядел, туда и заехал... Эх ты, мужлан! -- добавил он с невыразимым презрением, отыскивая глазами Степана. -- Извощиком тоже прозывается. Тебе бы овса отпустили, да самому налопаться дали, а про то, кого ты везёшь, это, видно, не твоё дело. Эх ты, голубь! Нешто ты однодворцев (- те же мужики, но некрепостные. – germiones_muzh.), что ли, везёшь? Тут небось в хате всякого сброду понабито, ишь их чёрт сколько понанёс, под сарай не проедешь.
-- Да насчёт этого не сумлевайтесь, паштенный! -- перебил вдруг хозяин.-- Ведь у нас тут только два законных постоялых и есть; сами поглядите, коли не понравится. Горница вся в картинках, смеётся, пол глаже иконы... Самые ипостасные господа завсегда у нас останавливаются.
-- Да горница-то слободная есть? Народу нетути? -- несколько снисходительнее спросил Аполлон.
-- Опять же вам доложу, горница особливая, значит, как есть господская... И печь, и стало всё, как следует... Совсем порожняя...
-- Солдат-то нету у тебя? Теперь их, клятых, нигде не обминёшь? -- продолжал наш дядька.
-- Нет-с, оно солдаты есть, да ведь солдаты чем мешают, -- отвечал развязно хозяин. -- Солдаты себе особливо занимаются; они почитай все теперь на печь позалезали, так тревожить вас и не станут. Опять же тут скрозь по всем дворам солдаты, от их уж не убережёшься... Это уж так-с.
Аполлон задумался; видно было, что его взыскательный характер не выдерживал более себя перед совершенной усталостью и непобедимым желанием покоя. Мы тоже смотрели на него с беспокойством и нетерпением, досадуя на его неуместную разборчивость, готовые сами не раздумывая броситься на первую связку соломы в первой попавшейся грязной хате, лишь бы только не было в ней пронзительного визгу метели, одуряющей качки и ночного мороза, разъедающего огнём лицо, руки и ноги.
-- Прикажите отпрягать, господа, -- наставал между тем дворник, пользуясь общею нерешительностью. -- Дадите четвертачок, зато уж нигде приятности такой не получите. Комната тёплая, баня баней...
Аполлон стал торговаться на пятиалтынный, хозяин не хотел сдаться.
-- Эх, Митрич, Митрич! -- вмешался Степан, подходя к крыльцу. -- Оно конечно, хозяин ты капитальный, не уступил бы, да ведь меня жаль, что по дворам скитаться буду; лошадей-то мы поди как надёргали... Уж уступи по знакомству, господа хорошие.
Порешено было на двугривенном, и мы, теснясь друг к другу, торопливо пошли за хозяином, натыкаясь в тёмных сенях на кадушки, ушаты, мётлы и другой хозяйственный хлам. Так и затрепетало счастьем наше настращённое детское сердце, когда отворилась дверь в избу и нас обдало тёплым паром и ярким красивым светом, наполнявшим комнату; печь только что растопилась, и высокое жаркое пламя, дрожа, играло на стенах, на лавках, на лицах сидевших гостей, на копнах соломы, которою был завален весь пол почти на высоту лавок. Тихий треск и гул горящей соломы (- в степных губерниях топили и соломой, и кизяком. – germiones_muzh.) сливал в однообразный звук и говор посетителей и шипенье большого самовара, с чайником на голове, и жужжанье двух прялок, притаившихся где-то в тени. Всё разом бросилось нам в глаза, тёплое и светлое, и вместе с тем мы сначала почти ничего не видали, ослеплённые и обрадованные так давно желаемым приютом. Прежде, входя в постоялый, мы обыкновенно сейчас же подбегали к развешанным по стенам лубочным картинкам, и начинали рассматривать их с напряжённым вниманием. Но теперь нам было не до картин, мы поглядывали очень недвусмысленно на жаркую печь и спешили отдаться в руки Аполлону. Аполлон, стоя посреди комнаты, ещё весь в снегу, в холоде, в ледяных сосульках, увязанный и закутанный, начал нас раздевать одного за другим, по старшинству, не торопясь, несмотря на всю экстренность случая, бережно складывая на угольную лавку наши гарусные шарфы, шапки с ушками, иззябшие шубки; мы, напротив того, так и рвали с себя всё, сгорая нетерпеливым желанием броситься в мягкую солому по соседству неуклюжей печи, дышавшей на нас светом и теплом.
-- Да перестаньте вы юлой юлить, Борис Петрович... -- ворчал Аполлон, недовольный нашим беспокойным спехом. -- Что это такое, право? Не дадут путём валенок снять. Вам абы всё скомкать да швырнуть куда зря. А ещё барчуки благородные... Это вам бы и стыдно делать, потому что наукам обучаетесь.
Наконец мы освободились от шуб и от Аполлона, и с радостным замиранием сердца прыгнули в ворох свежей золотистой соломы. Наши нахолодевшие щёки зарделись ярким пожаром, и трепетный греющий отблеск пламенем побежал по всему лицу, по всему телу, даже по самому сердцу... На нас стали сыпаться тлеющие искры, которые с треском, как от пистолетного выстрела, вылетали из огня, словно нарочно метко пущенные в нас. Струйки дыма иногда били нам в нос горелым овсяным запахом. Но нам всё-таки было хорошо, и мы лежали, съёжившись и свернувшись, почти с головой спрятанные в солому, вытянув к огню застывшие ручонки и сладко зевая... Аполлон между тем аккуратно сложил и, пересчитав всё наше платье, поставил на печь мёрзлые валенки; отойдя в задний угол, стал раздеваться сам, так же медленно, последовательно, заботливо расстёгивая каждый крючок, осторожно распутывая узлы кушака, сохраняя тот же нахмуренный деловой вид. Когда он остался в одном своём сюртуке из толстого синего сукна с высокими наплечниками и истёртым плисовым воротником, он вынул не спеша складную гребёнку, причесал по форме свои жидкие седоватые виски, отёр лицо клетчатым бумажным платком, понюхал табаку в обе ноздри и направился к нам.
-- Что это вы таки выдумали, Илья Петрович, на соломе валяться? -- сказал он тоном сострадательного изумления и укора, остановившись над самыми нашими головами. -- Что же, папенька вас за это небось похвалят, коли узнают. Э-эх! Баловники вы какие, господа, сделались. Статочное ли дело благородному человеку да на земле в соломе лежать? Чего б таки приказали мне лавку принесть, да у печки и сели бы рядышком, обнакновенно, как господа хорошие делают. Порядков нет у вас никаких, право!
Однако на этот раз мы отстояли свою свободу; да и дядька наш настаивал некрепко, больше по привычке, потому что его самого манило на тёплую и тёмную запечку.
-- Прикажете самовар поставить? -- сказал он совершенно официальным тоном.
-- Да, Аполлон, теперь бы хорошо чаю выпить, -- отвечали мы. -- Равно и ты с извозчиком согрелся бы...
-- Вам уж об нас нечего хлопотать, господа. Вы должны своё удовольствие соблюдать, -- продолжал дядька. -- Ваше дело приказанье отдать, а наше лакейское дело служить вам. Коли изволите приказать поставить самовар, так поставлю, а не угодно вам, так и говорить нечего.
-- Ну хорошо, Аполлон, поставь, -- сказал брат.
-- Может, кушать что угодно, так можно к ужину яишницу выпускную приготовить, али зажарить что?
-- Нет, Аполлон, мы есть не хотим, принеси, что осталось в складнях, так с нас довольно будет.
-- Это уж ваша воля, господа, потому всяк человек свой желудок знает, -- говорил Аполлон. -- Вот чай, кажется, купцы допили, а самовар-то ещё кипит, так оно и нового ставить не нужно. Пойти принести складни, да погребец.
Он опять так же обдуманно надел свой крытый тулуп, надел варежки, взял шапку и вышел из избы. Мы молча стали озираться по сторонам и прислушиваться ко всему, что говорили вокруг нас. У стола уже сидело за чаем два проезжих купчика. Один из них, по-видимому, старший и главный, сидел отвалившись к стене, подбоченившись одною рукой, а на расставленных пальцах другой держа блюдо с жиденьким чаем, на который он не переставал дуть. Чай, вероятно, приходил к концу, потому что оба купца были уже красны, как свёкла (- чай на Руси пили десятками стаканов, и горячим. – germiones_muzh.), и покрыты от корня волос до конца подбородка мелкими каплями пота; первый даже расстегнул свою синюю сибирку, так что была видна его суконная жилетка с стеклянными пуговицами, из-под которой торчала ситцевая рубашка, подвязанная под круглое брюшко. На простом мужицком пояске висел скверный маленький гребешочек, между тем как на груди покоилась массивная золотая цепь и из сального жилетного кармана выглядывал дорогой хронометр о двух досках (- здесь: циферблат, табло. С каждой стороны часов. – germiones_muzh.). Сапоги были по колена, почти дегтярные, а потное лицо утиралось довольно тонким фуляровым платком; словом, во всём была видна грубая смесь мужицких привычек и туго набитого кошелька. Говорил он скверным русским наречием, ударяя на о, тоном непоколебимого авторитета, важно, медленно, наставительно, чувствуя, что он тут знает больше всех и что карман его ещё умнее, чем он сам. Оттого его тупая физиономия с серой бородкой и выкаченными бесцветными глазами казалась ещё тупее; товарищ его и все, кто был в комнате, слушали его с большим почтением, едва осмеливаясь возражать, так что его приговоры частенько кончали всякий разговор. Товарищ этот был ещё молодой, красивый купчик или мещанин, остриженный по-русски (- «под горшок». – germiones_muzh.), с мягким, даже сладким выражением лица; он ежеминутно взмахивал головой, чтобы закинуть назад докучливые волоса, и обнаруживал в своих речах большую любознательность, для удовлетворенья которой постоянно обращался с вопросом к синей сибирке.
Кроме них, сидел ещё тут высокий и широкий старик богатырского складу, с чёрными умными глазами под седою бородою, старик ещё до сих пор красивый и бодрый. Это был старый хозяин двора, давно уже сдавший всё на руки сыну, чтоб хоть под старость наслаждаться покоем и бездельем, которых он не видал многие десятки лет. Мы его вспомнили сейчас же, потому что не раз останавливались в Субботине и всегда заслушивались его рассказов о муромских лесах, орловских разбойниках и разных других историй, случавшихся с ним во время его многолетнего извозничества по разным губерниям России. Все проезжие любили его за эти рассказы, поэтому его всегда можно было увидеть с ними за самоваром или за графинчиком водки. Старик был умный, острый и говорил хорошо. Оттого сидел он и теперь рядом с синей сибиркой, одетый в полушубок, несмотря на духоту комнаты, и далеко протягивал свои отслужившие ноги, вечно обутые в валеные кОты. Пот прошиб и его после полдюжины чашек, так что он начинал уже слегка поохивать.
Были ещё в избе две бабы с прялками: корявая старуха в пёстром сборнике, и другая полная, белая, в щегольской красной повязочке, в пышной миткалевой рубашке и китайчатом сарафане; колесо прялки кружилось у ней как полоумное, нога так и ходила ходенем, между тем как старуха совсем почти задремала, сидя в своём запечье, и едва шевеля костлявою ногою. Работница, топившая печь, поджав под себя ноги, то и дело пригребала кучи соломы и целыми охапками совала её в огненный зев печи, из которого начинал тогда валить густой белый дым. Комната на несколько мгновений погружалась почти во мрак, но только для того, чтоб сейчас же опять зардеться красивым заревом, когда задавленный огонь, собравшись с силами, охватывал вдруг с треском всю новую свою добычу и летел яркими ползучими языками и тучею раскалённых искр вверх облаками через чёрные стены трубы. Печь топилась так жарко, что в противоположном углу под образами едва можно было усидеть, а между тем на самой печи спали русские люди, потому что свешивались оттуда и лапти, и сапоги, и голые ноги, а подчас слышны были глубокие вздохи, полусонное ворчанье и мерный дружный храп. От угОльной образницы (- иконостасик в углу. – germiones_muzh.) их фольговых икон, оттенённых полотенцем и украшенных завядшими цветами, сухими розгами вербы, жёлтыми восковыми свечками, шли по обеим стенам длинные несимметрические ряды других образОв и духовных картин, в параллель которым неизвестно с какой эстетической целью тоже на манер картин приклеены были небольшие куски разноцветных обоев. Большая часть образов была писана на дереве, теми же самыми красками и с тем же самым искусством, какими разрисовываются к светлому празднику мужицкие писанки (- крашеные яица. – germiones_muzh.); угодники глядели с них настоящими великомучениками, потому что суздальская кисть, не сдерживаемая никакими анатомическими условиями, предавалась необузданной фантазии в распределении органов тела.
В "Нечаянной радости", например, плечи грешника выросли выше его головы, которую каким-то образом художник укрепил посреди груди; у "Скорбящей Божьей Матери" рот находился как раз под левым глазом, оставив незанятым своё настоящее место, ну и тому подобное. На больших бумажных листах изображался "Горний Иерусалим" с двенадцатью воротами из камений самоцветных, избиение младенцев, где весь воздух наполнен летающими головами (- отсеченными. – germiones_muzh.), и притча о богатом грешнике; последняя притча была снабжена очень поучительною надписью во вкусе Конфуция: "Страшись, смертный, разгневить Того, Кто над тобою, не надейся на то, что пред тобою (нарисован весьма тощий мешочек с деньгами), не уйдёшь от того, кто за тобою (стоит скелет с косой), и не минешь того, что под тобою (конечно, земли). Кто любит истину, кто правду свято чтит, тому и смерть не досадит". Я давно знал на память это поэтическое размышление суздальского художника, но со всем тем всякий раз прочитывал его заново.
-- Откуда это вы, господчики, едете? -- спросил нас наконец купец в синей сибирке, долго и пристально разглядывавший и нас, и Аполлона.
-- Мы едем из Харькова в свою деревню, -- отвечали мы, несколько приподымаясь из соломы.
-- Так-с, -- серьёзно согласился купец. -- В обученье небось находитесь?
-- Да, мы гимназисты, в гимназии учимся.
-- Гм... В гимназии... -- синяя сибирка задумалась, и по-видимому, недоумевала.
-- Небось это, Иван Николаич, всё одно, что семинария, али пониже будет? -- осведомился молоденький купчик, с верою глядя в невозмутимые глаза своего патрона.
-- Ну да, известно, одно почти и то же; значит, господская только семинария, а ученье всё одно, -- догматически объяснил Иван Николаич и, обратившись опять к нам, прибавил с какой-то глупо покровительственной усмешкой: -- Поди больно вас учителя лозами-то посекают? В строгости небось содержат?
-- Нас никто не смеет сечь, -- солгали мы, обидевшись до глубины души и враждебно косясь на нескромного, чересчур уж любопытного собеседника. -- Мы дворяне, а дворян не секут.
Однако, несмотря на эту чопорную реплику, нам сделалось очень стыдно и перед купцом, и перед седым дедом, и перед работницей, топившей печь, и перед всей честной компанией, нисколько не думавшей скрывать своего весёлого смеха. Купец между тем продолжал прежним тоном, как будто на потеху публики.
-- Ну уж школяру без лозанов быть нельзя, там уж на дворянство-то, пожалуй, что и не посмотрят, а спустят тебе штанишки да и отстрекочут молоденьким березняком: учись, значит. Бывали и мы в ученье, науку-то эту сами всю превзошли, таить нечего: больно, подлецы, дерут.
Последние слова он произнёс серьезно и даже с заметным чувством. Видно было, что прошлая наука предстала его умственным очам во всей своей погибельной грозе. Молча, затая в душе оскорблённое самолюбие, даже с презрительными улыбками озирали мы своего грубого поносителя. К счастью нашему, молодой парень оказался гораздо сострадательнее его. Он тоже долго смотрел на нас, и наконец проговорил с большою жалостью:
-- Что же это, Иван Николаич, ведь это небось ученье их так заморило да засушило. Ведь вот подумаешь -- тяжёлого ничего не подымают, работы тяжёлой никакой не имеют, а гляньте-ка -- худоба-то какая, жаль ведь!
Мы очень обрадовались случаю погеройствовать своими учёными трудами перед публикой, сейчас только бывшей свидетелем нашего унижения, хотя и вместе с тем несколько огорчало бесцеремонное поведение молодого купчика, говорившего об нас с другим как об какой-то посторонней вещи, подлежащей его наблюдению.
-- Ученье-то немножко потяжелее вашей работы, -- сказали мы, подсмеиваясь и стараясь окончательно оправиться. -- Работать-то всякий сумеет, а вот вы бы попробовали выучить по экзамену географию, да всеобщую историю, да катехизис (- закон Божий. – germiones_muzh.), да алгебру, да геометрию, да ещё много других книг, так вы бы пуще нас похудели... А жиру-то мы и после наберём.
Этот решительный аргумент, и особенно пропасть непонятных слов, произнесённых с изумительной смелостью, без запинки, одним духом, просто поставили в тупик всё собрание. Даже Иван Николаич, кажется, вдруг осознал, что мы более его самого исполнены важной премудрости, и почувствовал к нам гораздо больше уважения.
-- Известно, наука не всякому даётся, -- серьёзно заметил он, -- а как Бог, выходит, определит. Овому талант, сказано, овому другой; оно вот вы и малолетны, положим, а всё больше мужика простого знаете, значит, как что чему быть надлежит, и как, значит, по всей подселенной (- подВселенной. – germiones_muzh.) вещь всякая происходит... Одно слово, нельзя вас с мужиком необразованным смерить. Оттого и худит наука человека.
После слов Ивана Николаича все поглядели на нас с некоторым почтением.
-- Должно, это оттого она худит, что пища, чай, лёгкая даётся, -- вмешался старый хозяин. -- В ученье, небось, не вволю есть-то дают, а в меру?
По-видимому, в понятиях старика между мерой и волей должна была существовать глубокая, неизмеримая бездна.
-- Нет, дед, вволю, вволю, -- смеясь, отвечали мы, начиная чувствовать, что наши слушатели стоят ниже нас; чтобы произвести на них ещё больший эффект, мы даже поговорили друг с другом по-французски. Камень попал прямо в цель, и наше положение среди присутствующих, до сих пор несколько униженное и неловкое, мало-помалу перешло в первенствующее. К нам часто стали обращаться за различными сведениями и объяснениями, через что мы сделались гораздо бойчее и стали всё разрешать уже очень диктаторским тоном.
-- Вот вы по чужому языку выучились говорить, -- сказал молодой купчик, которого любопытство мы, кажется, сильно затронули. -- А чай супротив нашего русского и совсем уж нигде нету?
-- Да, наш язык хороший, мягкий, -- важно подтвердил Иван Николаич голосом, не допускавшим ни возражений, ни сомненья.
Немножко все помолчали.
-- А слышали вы, Иван Николаич, -- снова начал парень: -- Вот сказывают, машина (- паровоз. А дорога – «чугунка». – germiones_muzh.) у нас будет ходить?
-- Да, это всё с англичан переняли, что вот в Англии живут, -- объяснил его патрон, закладывая за спину коротенькие руки и сплёвывая на сторону.
-- Ох уж эти англичане, головы из голов! Хитрецы! -- говорил купчик, покачивая головой с улыбкой самого искреннего удивленья.
-- А что, я думаю, всё это немцы больше дела делают, -- вмешался дед, только что опорожнив блюдечко жидкого, бледного, как вода, чая.
-- Какие там немцы! Куда ему с англичанином равняться! -- возразил купчик.
-- Да ведь оно всё равно: и англичанин тоже природу немецкого, -- решил спор Иван Николаич. -- Только не тот сорт, побуйнее будет, позубастее, а то всё одно.
Никто не осмелился в этом усомниться; Иван Николаич с достоинством отвалился к стене, так что его кругленькое брюшко, налитое целым самоваром чая, ясно обрисовалось публике, и продолжал:
-- Сначала завсегда англичанин все выдумки выдумывает, а наш русский уж со второго разу пойдёт за ним, да потрафляет, чтоб похуже, да подешевле... Потому у свово никто ничего дорого покупать не станет.
-- Да уж, известно, своё не то, что чужое, поплоше, -- согласился купчик. -- А вы мне вот что скажите, хотел я вас спросить, Иван Николаич, вы на машине-то, кажется, ездили?
-- Ездил и на машине, и на праходе... Хитрая штука, мудрёная. Ты вот сидишь и другой сидит, а кто везёт -- не видать... Важно!
-- Это так-с, Иван Николаич. Только кто же это такой её везёт? Где же нибудь что-нибудь такое у них прилажено, снутри так как, или сзаду... Везёт-то её кто, я вас спрашиваю, Иван Николаич?
-- Кто везёт? -- презрительно перебил его синяя сибирка. -- Жар везёт, да устройство, а уж устройство так и сделано, чтоб был только жар, а то так тебе и повезёт! Вот тоже и праход, ещё того дивнее: идёт на колесе, как мельница, духом его тянет, труба пребольшущая посерёдке и вар оттуда так и бежит, на два сажня кругом подойти нельзя... Хорошо!
-- Идишь ты что! -- громко подивились присутствующие. Даже работница, охватившая было целую копну соломы, чтоб сунуть её в печь, остановилась и с любопытством посмотрела на Ивана Николаича. Даже прохожий солдат, с самого обеда спавший на горячей печи и, вероятно, уже давно прислушивавшийся к беседе, так заинтересовался ею, или, может, так соскучился лежать, что при последних словах поднялся с своего нагретого места и сел на печи, спустив вниз разутые ноги.
-- Доходит же до того человек! -- рассуждал между тем любознательный купчик. -- Должно, этим-то только англичанин и взял, а то б ему где с нашим справиться. Наш народ покруче будет.
-- Да, и государство наше крепко устроено, -- одобрил Иван Николаич, -- на всю подселенную одно; у других, значит, цари тоже христианы, да аспиды... Ну вот, на наших оттого они и зарятся, страженья нашим делают, всё им чужова добра хочется, свово всегда мало... Вот хоть бы француз: прибежал к нам, разбил Севастополь (- Крымская война. Пришел нетолько француз: еще и англичанин, турок, итальянец. Но француз – главвраг со времен Бонапартия. – germiones_muzh.), да и ушёл себе домой.
-- Как это они его только разбили, махину этакую! -- заметил молодой купчик.
-- Ну, уж это Бог попустил; он, выходит, внизу жил, ну, атаковка от него была, ограничил нас со всех сторон... А уж тут ничего ты не поделаешь!
-- Фигуры-то какие, сказывают, понакопаны были (- укрепления Севастополя. – germiones_muzh.), уму не постижимо, -- продолжал купчик, -- уж столько хитростей! Как это его только, право, развоевали?
-- Ишь, тебя, купец, диво какое берёт! -- с некоторой досадой вмешался солдат, всё ещё зевавший и чесавшийся то в голове, то за спиной. -- Вашего-то брата в Севастополе, небось, и нюху не было слышно, все вон брызнули, так до дела дошло, и под лавкой бы не отыскал. Что же тут, по-моему, тебе и рассуждать, потому ты этого дела понимать совсем не должен.
-- А ты что ж, кавалер, обижаешься? Я это не из чего-нибудь такого спрашиваю, а так значит, как во мне желанье моё есть обо всякой вещи узнать, что она и как. Вот коли ты там бывал, и тебя я рассказать попрошу без всякой, значит, обиды, начистую.
-- Нашёл себе сказочника! Так вот тебе и буду лясы точить! -- заворчал солдат, внутренне довольный такой речью.
-- Небось, турка погрознее всех будет, кавалер? -- осведомился дед Дмитрий, совсем покончивший со своим чаем.
-- Куды ему, дураку! -- с презрением возразил кавалер. -- Вот француз, так тот ёрник! Бородастый такой, ловкий, вроде нашего брата -- змей! Ну и агличанин тоже рослый, а турка -- это горбатая ленивая тварь! Об нём и говорить-то не стоит: совсем квёлый человек...
-- Англичанка, вишь, там всем у них заправляла? -- вопросительно продолжал старик.
-- Ну да, англичанка. Приезжает это она раз из своего царства на корабле: дай, говорит, посмотрю, что это они себе за Севастополь выстроили; подъехала, посмотрела, да как плюнет. Эка, говорит, невидаль! Да у меня в моём царстве коровятники, говорит, лучше; я, говорит, это всё позабрать велю... Махнула рукой, да и поехала себе назад...
-- Ишь, гордыня-то какая! -- с укором заметил дед и сейчас же прибавил: -- Как это ещё тебе, служивый, изворот оттуда Бог послал; ведь огонь-то там, чай, жарок. Сколько, подумаешь, миру полегло!
-- Что ж, дедушка, солдат ведь на то пошёл: либо сена клок, либо вилы в бок! А всех не перебьёшь: войска у царя много, просто, бывало, едешь не обминуешь, конца тебе краю нет.
-- Турку-то, поди, пуще всего били? -- снисходительно вмешался Иван Николаич, даже не поворотив своей головы.
-- Да! И турки валятся, и наши падают... -- отвечал кавалер с улыбкой, подмигивая присутствующим.
-- А нашему-то, я думаю, больше водка помогает, -- глубокомысленно рассудил дед Потап. (- это, бля, первым делом! Без нее никуда. – germiones_muzh.)
По-видимому, все согласились с этим замечанием, потому что никто ничего не возразил. При наступившем глубоком безмолвии слышен был только дрожащий гул пламени, бежавшего вверх из трубы, да трепетанье неплотных ставень, шатаемых неугомонною вьюгою, которая, устав беситься по пустым холодным полям, врывалась по временам в узкие проулки села и неслась через них как дикий конь, неистовым ржанием и топотом оглашая ночной воздух. Но хотя сердце наше ещё инстинктивно замирало при её злобных стонах, слишком нам памятных, однако мы без робости думали о прошлых ужасах, чувствуя радостную безопасность в этой жарко натопленной избе, среди этой свежей соломенной груды, рядом с пылавшей и блестевшей от зарева печью. Тщетно рвалась к нам седая ведьма, мучившая нас так долго в снежной степи, тщетно царапалась и стучала она в окна, словно требуя нашей выдачи и плача от бессильной злости... Мы не боимся её и не дадимся ей, с нами теперь тепло и свет, и добрые люди и Божьи иконы под святыми лампадами.
-- Добро здравствовать, хозяин и хозяйка! Бог помочь честной компании! -- приветствовал всех наш извозчик Степан, входя вслед за Аполлоном в избу и кланяясь на три стороны после обычных крестных знамений. Старый дед ответил ему тем же, бабы молча поклонились, молодой купчик проговорил: "Наше вам"; только Иван Николаич сидел неподвижно, как истукан, тараща на вошедшего бессмысленные оловянные глаза.
-- Что, барчучочки мои махонькие, согрелись? -- весело обратился к нам извозчик и, присев на корточки с такой дружелюбной улыбкой, так осторожно обмёл наши плеча. -- Ишь, притулились как к огоньку, да к соломе... Словно вот два орешка в скорлупке. Небось, теперь вам тепло, паренята! А то было я, дурак, совсем вас заморозил. Ну, да теперь отдышите, ничего.
Он ласково погладил по голове сначала меня, потом брата своею широкою тяжёлою ладонью.
-- Эка, мужлан, куда лезешь! -- грозно вскрикнул Аполлон. -- Что ты места-то своего не знаешь? Тоже с лапами своими мужицкими суётся; небось, они у тебя с Покрова не мыты, а ты ими за господ браться смеешь! Ах, дура, дура, вот уж подлинно неуч, однодворец!
Степан наш встал несколько сконфуженный.
-- Ты не бранись, Петрович, потому что я делов твоих не знаю, а я, конечно, по своему, по мужицкому рассудку поступаю…

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)

русская сказка

НЕРАССКАЗАННЫЙ СОН
жил-был купец, у него было два сына: Дмитрий да Иван. Раз, благословляя их на ночь, сказал им отец:
— Ну, дети, кому что во сне привидится — поутру мне поведайте; а кто утаит свой сон, того казнить велю.
Вот наутро приходит старший сын и сказывает отцу:
— Снилось мне, батюшка, будто брат Иван высоко летал по поднебесью на двенадцати орлах; да ещё будто пропала у тебя любимая овца.
— А тебе, Ваня, что привиделось?
— Не скажу! — отвечал Иван.
Сколько отец ни принуждал его, он упёрся и на все увещания одно твердил: «не скажу!» да «не скажу!» Купец рассердился, позвал своих приказчиков и велел взять непослушного сына, раздеть донага и привязать к столбу на большой дороге.
Приказчики схватили Ивана и, как сказано, привязали его нагишом к столбу крепко-накрепко. Плохо пришлось доброму мо́лодцу: солнце печёт его, комары кусают, голод и жажда измучили. Случилось ехать по той дороге молодому царевичу; увидал он купеческого сына, сжалился и велел освободить его, нарядил в свою одежу, привёз к себе во дворец и начал расспрашивать:
— Кто тебя к столбу привязал?
— Родной отец прогневался.
— Чем же ты провинился?
— Не хотел рассказать ему, что́ мне во сне привиделось.
— Ах, как же глуп твой отец, за такую безделицу да так жестоко наказывать… А что тебе снилось?
— Не скажу, царевич!
— Как не скажешь? Я тебя от смерти избавил, а ты мне грубить хочешь? Говори сейчас, не то худо будет.
— Отцу не сказал, и тебе не скажу!
Царевич приказал посадить его в темницу; тотчас прибежали солдаты и отвели его, раба божьего, в каменный мешок.
Прошёл год, вздумал царевич жениться, собрался и поехал в чужедальнее государство свататься на Елене Прекрасной. У того царевича была родная сестра, и вскоре после его отъезда случилось ей гулять возле самой темницы. Увидал её в окошечко Иван купеческий сын и закричал громким голосом:
— Смилуйся, царевна, выпусти меня на волю; может, и я пригожусь! Ведь я знаю, что царевич поехал на Елене Прекрасной свататься; только без меня ему не жениться, а разве головой поплатиться. Чай, сама слышала, какая хитрая Елена Прекрасная и сколько женихов на тот свет спровадила.
— А ты берёшься помочь царевичу?
— Помог бы, да крылья у сокола связаны.
Царевна тотчас же отдала приказ выпустить его из темницы. Иван купеческий сын набрал себе товарищей, и было всех их и с Иваном двенадцать человек, а похожи друг на дружку словно братья родные — рост в рост, голос в голос, волос в волос. Нарядились они в одинаковые кафтаны, по одной мерке шитые, сели на добрых коней и поехали в путь-дорогу.
Ехали день, и два, и три; на четвёртый подъезжают к дремучему лесу, и послышался им страшный крик.
— Стойте, братцы! — говорит Иван. — Подождите немножко, я на тот шум пойду.
Соскочил с коня и побежал в лес; смотрит — на поляне три старика ругаются.
— Здравствуйте, старые! Из-за чего у вас спор?
— Эх, младой юноша! Получили мы от отца в наследство три диковинки: шапку-невидимку, ковёр-самолёт и сапоги-скороходы; да вот уже семьдесят лет как спорим, а поделиться никак не можем.
— Хотите, я вас разделю?
— Сделай милость!
Иван купеческий сын натянул свой тугой лук, наложил три стрелочки и пустил в разные стороны; одному старику велит направо бежать, другому — налево, а третьего посылает прямо:
— Кто из вас первый принесёт стрелу, тому шапка-невидимка достанется; кто второй явится, тот ковёр-самолёт получит; а последний пусть возьмёт сапоги-скороходы.
Старики побежали за стрелками; а Иван купеческий сын забрал все диковинки и вернулся к своим товарищам.
— Братцы, — говорит, — пускайте своих добрых коней на волю да садитесь ко мне на ковёр-самолёт.
Живо уселись все на ковёр-самолёт и полетели в царство Елены Прекрасной; прилетели к её стольному городу, опустились у заставы и пошли разыскивать царевича. Приходят на его двор.
— Что вам надобно? — спросил царевич.
— Возьми нас, добрых молодцев, к себе на службу; будем тебе радеть и добра желать от чистого сердца.
Царевич принял их на свою службу и распределил кого в повара, кого в конюхи, кого куда. В тот же день нарядился царевич по-праздничному и поехал представляться Елене Прекрасной. Она его встретила ласково, угостила всякими ествами и дорогими напитками и потом стала спрашивать:
— А скажи, царевич, по правде, зачем к нам пожаловал?
— Да хочу, Елена Прекрасная, за тебя посвататься; пойдёшь ли за меня замуж?
— Пожалуй, я согласна; только выполни наперёд три задачи. Если выполнишь — буду твоя, а нет — готовь свою голову под острый топор. (- ах ты падла! – germiones_muzh.)
— Задавай задачу! (- дурак. А нетрус! – germiones_muzh.)
— Будет у меня завтра; а что — не скажу; ухитрись-ка, царевич, да принеси к моему незнаемому своё под пару.
Воротился царевич на свою квартиру в большой кручине и печали. Спрашивает его Иван купеческий сын:
— Что, царевич, не весел? Али чем досадила Елена Прекрасная? Поделись своим горем со мною; тебе легче будет.
— Так и так, — отвечает царевич, — задала мне Елена Прекрасная такую задачу, что ни один мудрец в свете не разгадает.
— Ну, это еще небольшая беда! Молись-ка богу да ложись спать; утро вечера мудренее, завтра дело рассудим.
Царевич лёг спать, а Иван купеческий сын надел шапку-невидимку да сапоги-скороходы и марш во дворец к Елене Прекрасной; вошёл прямо в почивальню и слушает. Тем временем Елена Прекрасная отдавала такой приказ своей любимой служанке:
— Возьми эту дорогую материю и отнеси к башмачнику; пусть сделает башмачок на мою ногу, да как можно скорее.
Служанка побежала куда приказано, а следом за ней и Иван пошёл. Мастер тотчас же за работу принялся, живо сделал башмачок и поставил на окошко; Иван купеческий сын взял тот башмачок и спрятал потихоньку в карман. Засуетился бедный башмачник — из-по́д носу пропала работа; уж он искал-искал, все уголки обшарил — всё понапрасну! «Вот чудо! — думает. — Никак нечистый со мной пошутил?» Нечего делать, взялся опять за иглу, сработал другой башмачок и понёс к Елене Прекрасной.
— Экий ты мешкотный! — сказала Елена Прекрасная. — Сколько времени за одним башмаком провозился!
Села она за рабочий столик, начала вышивать башмак золотом, крупным жемчугом унизывать, самоцветными камнями усаживать. А Иван тут же очутился, вынул свой башмачок и сам то же делает: какой она возьмёт камушек, такой и он выбирает; где она приткнёт жемчужину, там и он насаживает. Кончила работу Елена Прекрасная, улыбнулась и говорит:
— С чем-то царевич завтра покажется?
— Подожди, — думает Иван, — ещё неведомо, кто кого перехитрит!
Воротился домой и лёг спать; на заре на утренней встал он, оделся и пошёл будить царевича; разбудил и даёт ему башмачок:
— Поезжай, — говорит, — к Елене Прекрасной и кажи башмачок — это её первая задача!
Царевич умылся, принарядился и поскакал к невесте; а у ней гостей собрано полны комнаты — всё бояре да вельможи, люди думные. Как приехал царевич, тотчас заиграла музыка, гости с мест повскакивали, солдаты на караул сделали. Елена Прекрасная вынесла башмачок, крупным жемчугом унизанный, самоцветными камнями усаженный; а сама глядит на царевича, усмехается. Говорит ей царевич:
— Хорош башмак, да без пары ни на что не пригоден! Видно, подарить тебе другой такой же!
С этим словом вынул он из кармана другой башмачок и положил его на стол. Тут все гости в ладоши захлопали, в один голос закричали:
— Ай да царевич! Достоин жениться на нашей государыне, на Елене Прекрасной.
— А вот увидим! — отвечала Елена Прекрасная. — Пусть исполнит другую задачу.
Вечером поздно воротился царевич домой ещё пасмурней прежнего.
— Полно, царевич, печалиться! — сказал ему Иван купеческий сын. — Молись-ка богу да ложись спать; утро вечера мудренее.
Уложил его в постель, а сам надел сапоги-скороходы да шапку-невидимку и побежал во дворец к Елене Прекрасной. Она в то самое время отдавала приказ своей любимой служанке:
— Сходи поскорей на птичий двор да принеси мне уточку.
Служанка побежала на птичий двор, и Иван за нею; служанка ухватила уточку, а Иван селезня, и тем же путём назад пришли. Елена Прекрасная села за рабочий столик, взяла утку, убрала ей крылья лентами, хохолок бриллиантами (- дизайнерские таланты определенно есть. – germiones_muzh.); Иван купеческий сын смотрит да то же творит над селезнем. На другой день у Елены Прекрасной опять гости, опять музыка; выпустила она свою уточку и спрашивает царевича:
— Угадал ли мою задачу?
— Угадал, Елена Прекрасная! Вот к твоей уточке пара, — и пускает тотчас селезня…
Тут все бояре в один голос крикнули:
— Ай да молодец царевич! Достоин взять за себя Елену Прекрасную.
— Постойте, пусть исполнит наперёд третью задачу.
Вечером воротился царевич домой такой пасмурный, что и говорить не хочет.
— Не тужи, царевич, ложись лучше спать; утро вечера мудренее, — сказал Иван купеческий сын; сам поскорей надел шапку-невидимку да сапоги-скороходы и побежал к Елене Прекрасной.
А она собралась на сине море ехать, села в коляску и во всю прыть понеслася; только Иван купеческий сын ни на шаг не отстаёт. Приехала Елена Прекрасная к морю и стала вызывать своего дедушку. Волны заколыхалися, и поднялся из воды старый дед — борода у него золотая, на голове волосы серебряные. Вышел он на́ берег:
— Здравствуй, внучка! Давненько я с тобою не виделся; поищи-ка у меня в головушке.
Лёг к ней на колени и задремал сладким сном; Елена Прекрасная ищет у деда в голове, а Иван купеческий сын у ней за плечами стоит.
Видит она, что старик заснул, и вырвала у него три серебряных волоса; а Иван купеческий сын не три волоса, а целый пучок выхватил. Дед проснулся и закричал:
— Что ты, с ума сошла? Ведь больно!
— Прости, дедушка! Давно тебя не чесала, все волоса перепутались.
Дед успокоился и немного погодя опять захрапел. Елена Прекрасная вырвала у него три золотых волоса; а Иван купеческий сын схватил его за бороду и чуть не всю оторвал. Страшно вскрикнул дед, вскочил на ноги и бросился в море. «Теперь царевич попался! — думает Елена Прекрасная. — Таких волос ему не добыть». На следующий день собрались к ней гости; приехал и царевич. Елена Прекрасная показывает ему три волоса серебряные да три золотые и спрашивает:
— Видал ли ты где этакое диво?
— Нашла чем хвастаться! Хочешь, я тебе целый пучок подарю.
Вынул и подал ей клок золотых волос да клок серебряных.
Рассердилась Елена Прекрасная, побежала в свою почивальню и стала смотреть в волшебную книгу: сам ли царевич угадывает или кто ему помогает? И видит по книге, что не он хитёр, а хитёр его слуга — Иван купеческий сын. Воротилась к гостям и пристала к царевичу:
— Пришли-де ко мне своего любимого слугу.
— У меня их двенадцать.
— Пришли того, что Иваном зовут.
— Да их всех зовут Иванами.
— Хорошо, — говорит, — пусть все приедут! — а в уме держит: «Я и без тебя найду виноватого!»
Отдал царевич приказание — и вскоре явились во дворец двенадцать добрых молодцев, его верных слуг; все на одно лицо, рост в рост, голос в голос, волос в волос.
— Кто из вас большой? — спросила Елена Прекрасная.
Они разом все закричали:
— Я большой! Я большой!
— Ну, — думает она, — тут спроста ничего не узнаешь! — и велела подать одиннадцать простых чарок, а двенадцатую золотую, из которой завсегда сама пила; налила те чарки дорогим вином и стала добрых молодцев потчевать. Никто из них не берёт простой чарки, все к золотой потянулись и давай её вырывать друг у друга; только шуму наделали да вино расплескали!
Видит Елена Прекрасная, что штука её не удалася; велела этих молодцев накормить-напоить и спать во дворе положить. Вот ночью, как уснули все крепким сном, она пришла к ним с своею волшебною книгою, глянула в ту книгу и тотчас узнала виновного; взяла ножницы и остригла у него висок. «По этому знаку я его завтра узнаю и велю казнить». Поутру проснулся Иван купеческий сын, взялся рукой за голову — а висок-то острижен; вскочил он с постели и давай будить товарищей:
— Полно спать, беда близко! Берите-ка ножницы да стригите виски.
Через час времени позвала их к себе Елена Прекрасная и стала отыскивать виноватого; что за чудо? На кого ни взглянет — у всех виски острижены. С досады ухватила она свою волшебную книгу и забросила в печь. (- вот это пральна! Ученье свет – а темнота друг молодёжи. – germiones_muzh.) После того нельзя было ей отговариваться, надо было выходить замуж за царевича. Свадьба была весёлая; три дня народ без просыпу пьянствовал, три дня кабаки и харчевни стояли отворены — кто хошь приходи, пей и ешь на казённый счет!
Как покончились пиры, царевич собрался с молодою женою ехать в своё государство; а двенадцать добрых молодцев вперёд отпустил. Вышли они зА город, разостлали ковёр-самолёт, сели и поднялись выше облака ходячего; летели-летели и опустились как раз у того дремучего лесу, где своих добрых коней покинули. Только успели сойти с ковра, глядь — бежит к ним старик со стрелкою. Иван купеческий сын отдал ему шапку-невидимку. Вслед за тем прибежал другой старик и получил ковёр-самолёт; а там и третий — этому достались сапоги-скороходы. Говорит Иван своим товарищам:
— Седлайте, братцы, лошадей, пора в путь отправляться.
Они тотчас изловили лошадей, оседлали их и поехали в своё отечество. Приехали и прямо к царевне явились; та им сильно обрадовалась, расспросила о своём родном братце, как он женился и скоро ль домой будет?
— Чем же вас, — спрашивает, — за такую службу наградить?
Отвечает Иван купеческий сын:
— Посади меня в темницу, на старое место.
Как его царевна ни уговаривала, он таки настоял на своём; взяли его солдаты и отвели в темницу.
Через месяц приехал царевич с молодою супругою; встреча была торжественная: музыка играла, в пушки палили, в колокола звонили, народу собралось столько, что хоть по головам ступай! Пришли бояре и всякие чины представляться царевичу; он осмотрелся кругом и стал спрашивать:
— Где же Иван, мой верный слуга?
— Он, — говорят, — в темнице сидит.
— Как в темнице? Кто смел посадить?
Докладует ему царевна:
— Ты же сам, братец, на него опалился и велел держать в крепком заточении. Помнишь, ты его про какой-то сон расспрашивал, а он сказать не хотел.
— Неужли ж это он?
— Он самый; я его на время к тебе отпускала.
Царевич приказал привести Ивана купеческого сына, бросился к нему на шею и просил не попомнить старого зла.
— А знаешь, царевич, — говорит ему Иван, — всё, что с тобою случилося, мне было наперёд ведомо; всё это я во сне видел; оттого тебе и про сон не сказывал.
Царевич наградил его генеральским чином, наделил богатыми именьями и оставил во дворце жить. Иван купеческий сын выписал к себе отца и старшего брата, и стали они все вместе жить-поживать, добра наживать.

ИВАН СТРЕМЯКОВ

ДЕД И КАСТРЮЛЯ

Шалые ветры подули,
холодно от сквозняка.
В домике дед и кастрюля -
два закадычных дружка.

Варится каша к обеду.
Преет крупа не спеша.
Чудится нашему деду:
есть у кастрюли душа.

В духе Данилыч - не в духе -
солнцем сияет литье:
это подарок старухи,
смертный подарок ее.

Отворковала бабуля,
сети сплела тишина,
но громыхает кастрюля,
точно живая она.

То залепечет готовно,
то затаится в ночи,
то, как старуха, незлобно
на старика поворчит.

ОСТРОВ КАПИТАНОВ (СССР, 1970-е). - III серия

Глава V
ТАВЕРНА «ЗОЛОТАЯ РЫБКА»
И ГЛАВНОЕ:
РАССКАЗ ДРЕССИРОВАННОЙ САРДИНКИ
тихо шуршали высокие пальмы на острове Капитанов. Их жесткие волосатые стволы и длинные листья казались оранжевыми от заходящего солнца. Над пальмами, устраиваясь поуютнее на ночь, еще сонно летали небывало большие яркие бабочки. Задевали верхушки пальм хрупкими крыльями, осыпали разноцветной пыльцой. Их торопили ночные бабочки, появившиеся, едва только начало смеркаться. Толстые, неуклюжие, с короткими крыльями, похожие на кульки с пылью.
– Ишь разлетались… – ворчали ночные бабочки. – Сейчас наше время. Скоро зажгут свечи, лампы, фонари. Мы будем биться о стекла и кружиться, кружиться вокруг огня…
Со стороны гавани доносились оживленные голоса. Там еще вовсю кипела работа. Моряки чинили корабли, которые изрядно потрепал последний шторм.
Да, друзья мои, океан Сказки поистине можно было назвать капризным океаном. Мало сказать – капризным. Вспыльчивым, даже задиристым. Шторм и бури налетали совершенно неожиданно, и предсказать их не было ни малейшей возможности.
Вдруг ни с того ни с сего небо мрачнело, собирались косматые тучи. Бешеный ветер словно перемешивал их с морем. Рев и грохот в один миг сменяли тишину. А вот уже катит девятый вал, как известно, самый опасный и коварный. А за девятым валом откуда ни возьмись опять девятый вал, а за ним снова девятый.
И прошу вас, друзья мои, не удивляйтесь!
Раз уж вы отправились на остров Капитанов, вам не раз придется широко открывать глаза и говорить: ну и ну! Вот это да!
А чем мерить удивление, мы так с вами еще и не решили. Во всяком случае, не километрами. Взвешивать удивление на весах тоже, я полагаю, не лучший способ. Правда, один чудак уверял меня, что он капает десять капель удивления в рюмку и принимает каждый вечер перед сном. Но я думаю, что он просто шутил.
Однако не будем отвлекаться.
Как всегда, во время шторма хуже всех пришлось «Веселому Троллю». Капитан Нильс, раздосадованный и злой, шагал по палубе, из-под насупленных бровей мрачно поглядывал, как ловкие матросы, взобравшись по вантам с кисточками и тюбиками клея, ставили заплаты на бумажные паруса.
Да, бумажные паруса были поистине злым роком капитана Нильса! После каждой бури «Веселый Тролль» еле-еле дотягивал до гавани, и размокшие обрывки парусов, свисавшие с рей, представляли собой плачевное зрелище.
«Ну почему, почему мой Нильс, когда мастерил «Веселый Тролль», сделал ему бумажные паруса? – стискивая в карманах кулаки от безнадежного отчаяния, думал капитан Нильс. – Ведь «Тролль» – отличное судно, устойчив на курсе, прекрасно маневрирует. Но паруса?.. Терпения ему не хватило, вот что. Сделал паруса тяп-ляп. Схалтурил мальчишка. Лишь бы поскорей на воду спустить…»
Но тут настроение у капитана Нильса окончательно испортилось. В гавань, неуклюже лавируя между легкими парусниками, входил «Гросфатер», надежно сделанное, тяжелое и неповоротливое торговое судно.
На палубе, широко и устойчиво расставив ноги, стоял его капитан Макс Мориц Густав Теодор Фридрих по прозвищу капитан Какследует. «Гросфатер», как всегда, пришвартовался возле «Веселого Тролля». «Нарочно же, конечно, нарочно…» – с неприязнью подумал капитан Нильс. С досадой закусив губу, глянул на измочаленные бурей обрывки бумажных парусов.
Все в капитане Какследует раздражало капитана Нильса. И самодовольная, как ему казалось, улыбка, и оранжево-рыжие веснушки, словно шляпки гвоздей, крепко вбитые в круглую физиономию. И обширные карманы его куртки, сшитой из грубого, но добротного сукна. И башмаки на толстой подошве, подбитые подковками, так что каждый шаг отдавался как удар молотка.
И главное, что особенно обижало болезненно самолюбивого капитана Нильса, – это досадная манера повторять по любому поводу:
– Все надо делать как следует! Так всегда говорил мой покойный дедушка!
Словно белокрылая чайка, к острову подошла бригантина «Мечта». Матросы лихо и ловко убрали паруса.
«Пожалуй, лучший корабль здесь у нас, – с невольной завистью подумал капитан Нильс, провожая «Мечту» глазами. – Но и капитан на «Мечте», ничего не скажешь, настоящий моряк. Отличный товарищ, безупречно храбрый, всегда можно на него положиться. Другого такого не сыщешь, как наш капитан Тин Тиныч».
У капитана Нильса как-то отлегло от души. И он уже бодро зашагал вверх по мощенной камнем дороге, туда, где гостеприимно и приветливо покачивался и мигал узорный фонарь над входом в портовую таверну «Золотая рыбка».
Как всегда, под вечер капитаны собрались в портовой таверне. Скоро в «Золотую рыбку» пришел и капитан Валентин Валентинович – капитан Тин Тиныч, как часто в шутку любили называть его друзья. Только хочу вас сразу предупредить, дорогие читатели, что это был вовсе не тот маленький Тин Тиныч, ученик первого класса, с которым вы встретились в начале этой необыкновенной истории. Не забудьте, ведь мы с вами пересекли океан Сказки и попали на остров Капитанов, где живут капитаны ребячьей мечты. Поэтому нет ничего удивительного, что через порог шагнул взрослый человек, широкоплечий и ладный, с мужественным, пожалуй, даже несколько суровым лицом. Словом, точно такой, каким мечтал стать маленький Тин Тиныч, когда вырастет. Даже среди обветренных, прокаленных зноем и солью лиц капитанов его лицо казалось особенно смуглым. А спокойный взгляд серых глаз говорил о редкой твердости характера.
Капитан Тин Тиныч обнял за плечи капитана Нильса. Ни о чем не спросил его: как прошел рейс, как «Веселый Тролль» встретил бурю. И капитан Нильс мысленно поблагодарил его.
Насвистывая что-то веселое, в таверну вошел капитан Жан, невысокий, стройный и ловкий.
Его легкий остроносый «Альбатрос» был разрисован цветными карандашами и красками от киля до парусов. На флаге красовался Пиф в синей морской шапочке, лихо сдвинутой на одно ухо.
Видно, маленький Жан боялся, что бури и непогоды постепенно смоют его рисунки, и поэтому погрузил в трюм «Альбатроса» краски и коробку цветных карандашей. Не забыл он и большую резинку, на случай если придется что-нибудь стереть или подправить.
Капитан Жан оказался отличным художником и после каждого плавания обновлял и освежал рисунки, пока его матросы до блеска драили палубу. Вскоре в таверну заявился капитан Какследует. Он с такой силой захлопнул за собой дверь, что та бухнула, как старинная пушка. Ухватив за спинку тяжелый дубовый стул, он с грохотом подтащил его к столу и уселся рядом с капитаном Жаном, широко расставив колени.
Последним в таверну приковылял, опираясь на источенную временем трость, адмирал Христофор Колумб.
Снова прошу вас, друзья мои: не удивляйтесь! Да и, собственно, что тут такого особенного? Да, Христофор Колумб тоже был когда-то мальчишкой. Да, Христофор Колумб тоже мастерил кораблики.
К тому же, скажем по чести, найдется ли на свете моряк, который с замиранием сердца не вспомнил бы адмирала Колумба, если вдруг синеющим чудом возникнет на горизонте неведомая земля, еще никем не занесенная на карту? Что ни говорите, а в душе каждого моряка живет открыватель новых земель Христофор Колумб, это уж точно!
– Что за холод и ветер! Видно, в преисподней нынче пусто. Все дьяволы собрались здесь и, раздув щеки, дуют так, что доброму человеку не ступить и шагу, – проворчал адмирал Колумб. Он всегда выражался несколько возвышенно и старомодно.
Впрочем, погода стояла тихая и теплая. Просто старый адмирал не слишком крепко держался на ногах и в любую погоду у него ломило кости. Адмирал Колумб, со скрипом согнув колени, уселся на стул, подвинул его поближе к пылающему камельку. Снял шляпу со страусовым пером, оправил пожелтевшие кружевные манжеты цвета стеариновой свечки. Капитан Тин Тиныч, громко хлопнув ладонями, убил серую моль, кружившую вокруг знаменитого адмирала и уж слишком заинтересовавшуюся его ветхим камзолом и потертой шляпой.
– Благодарю, – медленно и величественно кивнул Христофор Колумб капитану Тин Тинычу. – Если бы со мной плавали люди, подобные вам, капитан, не исключено, что я открыл бы еще парочку каких-нибудь там Америк.
– Гм… – с сомнением отозвался капитан Тин Тиныч, который несколько лучше знал географию.
В трактир заглянул ненадолго Добрый Прохожий. Он всегда заходил в трактир минут на десять, не больше.
Капитан Тин Тиныч усадил Доброго Прохожего возле себя, налил ему кубок темного старинного вина. Добрый Прохожий улыбнулся своей рассеянной и печальной улыбкой.
История его была довольно-таки необычайной.
Он приплыл на остров Капитанов на маленьком бумажном корабле, даже не склеенном, а просто сложенном из листа бумаги в клеточку, видимо, вырванного из тетрадки по математике. По секрету скажем, только чтобы он этого не слышал: корабль его походил больше на бумажную треугольную шляпу, чем на корабль.
Едва корабль бросил в гавани якорь, а капитан и немногочисленная команда благополучно сошли на берег, размокший корабль осел, сплющился, расползаясь на куски. Первая же набежавшая волна унесла обрывки бумаги в открытый океан.
– Что ж, раз я остался без корабля, – сказал огорченный капитан, – то я стану Добрым Прохожим. Представьте, какой-нибудь бедняга заблудился и ночью в кромешной тьме бредет по незнакомой дороге. Ведь кто-то должен повстречаться ему на пути? Так это буду – я!
С тех пор Добрый Прохожий все ночи напролет бродил по дорогам острова Капитанов.
Пожалуй, нельзя назвать остров Капитанов особенно большим островом. Но все же там было несколько дорог. Широкая прямая дорога соединяла гавань и город, где жили капитаны.
– Это дорога в город, – любил говорить Добрый Прохожий, – но если идти по ней в обратном направлении, то это уже будет дорога в гавань. Как ни считайте, а это уже две дороги.
Была еще узкая петляющая дорожка, идущая от таверны «Золотая рыбка» к высокой неприступной скале, одиноко торчащей на северной оконечности острова.
– Это дорога к одинокой скале. Но ведь если идти по ней назад, то это будет уже совсем другая дорога. Дорога, ведущая к таверне «Золотая рыбка», – подсчитывал, загибая пальцы, Добрый Прохожий.
Так что, видите сами, работы у него было предостаточно.
– Оставайтесь с нами, отужинаем вместе, наш славный Добрый Прохожий, – предложил капитан Тин Тиныч. – Ночь обещает быть холодной.
– К сожалению… – Добрый Прохожий развел руками, озабоченно глянул в окно. – А вдруг – вы только представьте себе – именно сейчас, в эту минуту, кто-нибудь заблудился в темноте. Неужели он так никого и не встретит, кто поможет ему, подбодрит, подскажет верный путь?
И Добрый Прохожий торопливо вышел из таверны.
– Бездельник, бродяга, – пожала плечами хозяйка таверны.
– Замолчи, о женщина! – сурово посмотрел на нее адмирал Колумб. – Что ты смыслишь в этом? Твое дело цедить вино из бочки да уметь подать его с любезным поклоном.
– Бросьте, адмирал, – усмехнулся капитан Какследует. – Наша хозяйка, наша красотка Джина может болтать все, что ей вздумается. Уж свое-то дело она делает как следует! А это самое главное, как любил говорить мой покойный дедушка.
– Вы очень любезны, капитан, – с улыбкой посмотрела на него хозяйка таверны. – И ваш покойный дедушка тоже.
Да, пожалуй, хозяйку таверны «Золотая рыбка» и впрямь можно было назвать красавицей!
Черные как смоль волосы были уложены в высокую затейливую прическу, и пламя свечей приплясывало среди блестящих черных локонов. Взгляд ее быстрых темных глаз порой становился таким пронзительным, таким отточенно-острым, что, казалось, ее глаза могут уколоть, ужалить… Но… красотка Джина улыбалась. Улыбалась всегда и всем. Ласковая, но какая-то неподвижная, словно застывшая, улыбка никогда не сходила с ее лица.
Хромой слуга с деревянной ногой, похожей на перевернутую бутылку, однажды ночью, взбираясь к себе на чердак, остановился передохнуть возле двери своей хозяйки. Просто так, из любопытства глянул в полуоткрытую дверь.
Ярко светила плоская серебряная луна.
Хозяйка спала, и в лунном свете еще бледнее казалось ее белое лицо, еще темнее черные волосы. И даже во сне она улыбалась все той же ласковой застывшей улыбкой.
Старому слуге почему-то стало жутко. Ледяные колючки впились между лопаток. Он поскорее заковылял к себе на чердак. Забрался под одеяло, сверху навалил все тряпье, какое было. До утра пролязгал зубами, так и не смог согреться и уснуть…
Капитан Тин Тиныч бросил взгляд в окно, за которым быстро сгущалась темнота.
– Сегодня Томми должен вернуться из своего первого плавания, – негромко сказал капитан Тин Тиныч.
– О-ля-ля! – Капитан Жан поднял кубок. – За здоровье Томми, молодого капитана!
– Способный мальчишка, – прошамкал старый адмирал Колумб. – Куда, позвольте узнать, поплыл?
– На острове Хромого Осьминога выбросило на мель молодого дельфина. Томми взял курс на Осьминога, – ответил капитан Какследует и усмехнулся: – Уверен, Томми справится. Как любил говорить мой дедушка, все надо делать как следует!
Не выдержав, болезненно самолюбивый капитан Нильс багрово покраснел и вскочил со стула. Ему во всем чудились намеки на «Веселый Тролль» и его бумажные паруса.
– Это уже не первый раз, и если вы хотите сказать, что… – срывающимся от обиды голосом начал он. Но капитан Тин Тиныч со словами: «Бросьте, дружище! Никто и не думал вас обидеть…» – ласково и твердо надавив ему на плечо, заставил его снова сесть.
– Помню, как приплыл на остров мой корабль «Санта– Мария», – между тем бормотал, качая головой, старый адмирал Колумб. – Да, прошло уже лет пятьсот, не меньше. О время, время!.. Корабль этот смастерил сам Христофор Колумб, когда был еще мальчишкой…
Хозяйка таверны насадила на вертел гуся и принялась поворачивать его над огнем.
Жир, треща, закапал в очаг, вспыхивая и освещая прокопченные кирпичи. Сидевшая возле нее черная как ночь Кошка вытянула шею и облизнулась. Но тут же со скромным, безразличным видом отвернулась, как будто ее хозяйка насадила на вертел не жирного гуся, а старый башмак.
Да, эта Кошка, с которой мы еще познакомимся гораздо ближе, была отнюдь не глупа. К тому же, со свойственным кошкам лукавством, она отлично умела скрывать свои мысли. Пожалуй, на всем белом свете вряд ли бы вы нашли кошку хитрее этой.
Неожиданно массивная дверь таверны широко распахнулась. Ветер, пахнущий солью, морем, водорослями, плоско пригнул пламя свечей. Через порог шагнул матрос Тельняшка, добродушный верзила с голубыми глазами.
Тельняшка бережно и нежно прижимал к груди большую рыбу с чешуей крупной и блестящей, как наложенные одна на другую крупные монеты. Этот на редкость застенчивый и молчаливый человек имел одну-единственную, но поистине необыкновенную страсть.
Все свободное от вахты время он учил рыб разговаривать. Надо признаться, он достиг в этом немалых успехов. Тельняшка начал с того, что научил говорить целую дюжину селедок. Но селедки оказались пустыми, надоедливыми болтушками. То там, то тут появлялась селедочная голова и что-то пищала. Целый день они обменивались новостями, сплетничали, болтали всякий вздор. Почему-то больше всех доставалось Морскому Коньку.
– Вы слышали, слышали?
– А что случилось?
– Как же так, живете в море и ничего не знаете? Да Морской-то Конек опять плавал в коралловый грот к розовой Медузе!
– Ай-яй-яй!
– А летучие рыбки вчера куда-то улетели! Я сама видела, как они готовили бутерброды на дорогу!
– Что вы болтаете! Да я их только что повстречала!
С утра до вечера над волнами неслись визгливые селедочные голоса. Хоть уши затыкай. Тельняшке пришлось прекратить с селедками занятия. Любимой ученицей Тельняшки была мудрая Сардинка. Немногословная, спокойная, зря ничего не скажет.
И вот именно с ней, с мудрой Сардинкой, матрос Тельняшка пришел в таверну «Золотая рыбка». Он нерешительно остановился у порога, прижимая к себе говорящую Сардинку.
Глаза Черной Кошки вспыхнули пронзительным зеленым светом.
– Погаси глаза! – негромко прикрикнула на нее хозяйка таверны.
Глаза у Кошки моментально погасли, стали пустые, желтые, плоские. Не будем скрывать, в этот миг Черная Кошка подумала: «Интересно, говорящая рыба вкуснее, чем неговорящая? Сдается мне, вкуснее, гораздо вкуснее… Хотела бы я это выяснить. Мур-мяу!..» Но, конечно, глядя на Черную Кошку, никто не мог бы догадаться, о чем она думает. Повторяю, она отлично умела скрывать свои мысли.
Все капитаны, как один, повернули головы, с интересом разглядывая дрессированную Рыбу. Тельняшка от всеобщего внимания совсем засмущался. К тому же надо добавить, чем больше в море появлялось говорящих рыб, тем молчаливей, как ни странно, становился сам Тельняшка.
– В чем дело, матрос Тельняшка? – спросил капитан Тин Тиныч.
– Капитан, – волнуясь, проговорил Тельняшка, – пожалуйста, не удивляйтесь, что рыба на суше…
– Что? Рыбы насушим? – недослышав, переспросил несколько глуховатый адмирал Христофор Колумб.
– Плавала в заливе она… – снова начал Тельняшка.
– Заливная она? Тоже неплохо! – заулыбался старый адмирал.
– Лучше пусть она сама все расскажет, – окончательно смутившись, сказал Тельняшка.
Он осторожно опустил Сардинку на пол, поставил на хвост. Дрессированная Сардинка несколько раз покачнулась, но все-таки устояла, растопырив плавники. Затем широко открыла рот, зашевелила жабрами.
– Пить хочет. Водички бы, – шепотом попросил Тельняшка, – побольше… Хозяйка, ласково улыбаясь, подала ему закопченный чайник с мятыми боками. Тельняшка начал лить воду из чайника прямо в широко раскрытый рот Сардинки. Рыба перевела дух, с облегчением громко вздохнула. Внутри ее что-то заскрипело с натугой, словно пришел в движение какой-то старый механизм. И вдруг Сардинка заговорила:
– Темнота, хоть рыбий глаз выколи… Корабль Томми плыл, никому не мешал. Никого не глотал. Махал себе плавниками и плыл. Течение погнало корабль в темноте на Черный остров… Там засели пираты… Они взяли корабль на або… або…
Сардинка никак не могла выговорить непривычное слово.
– На абордаж, – тихонько подсказал Тельняшка.
– На а-бор-даж… – старательно проговорила дрессированная Сардинка.
– Пираты?! Клянусь моей шпагой!.. – взревел адмирал Колумб, потрясая седыми желтоватыми волосами, завитыми по моде еще тех времен. Дрожащими руками наполовину вытащил из ножен старинную шпагу, всю покрытую рыжими узорами ржавчины.
– Молодой капитан и все матросы всплыли кверху брюхом, – из последних сил прошептала дрессированная Сардинка. – Тут подоспели дельфины… Спасли… всех на берег…
Потрясенные капитаны смотрели на Сардинку, ждали, может, она что-нибудь еще скажет. Но Рыба молчала. И никто не заметил, как хозяйка таверны и Черная Кошка быстро переглянулись, и Черная Кошка отвернулась, пряча зеленый торжествующий блеск глаз.
Тельняшка подхватил дрессированную Сардинку на руки, прижал к груди, с нежностью погладил по чешуе.
– Умница, как все толково рассказала… Сейчас, сейчас в море выпущу… – пробормотал он и, качая на руках Рыбу, как малого ребенка, вышел из таверны.
– Пираты… Это уже не о-ля-ля! – растерянно протянул капитан Жан. Хозяйка таверны, красотка Джина, как ни в чем не бывало расшевелила в очаге алые угли, подкинула дров.
– Капитаны, а верите всяким бредням, – насмешливо проговорила она. – Право, хуже детей. Сами посудите: ну какие могут быть пираты в наших водах?
– Так-то оно так, – хмурясь, сказал капитан Тин Тиныч. – Я тоже не очень в это верю. Но все-таки…
Капитан Тин Тиныч не успел договорить. Дверь распахнулась, и в таверну, шатаясь, вошел молоденький негр. Мокрая одежда прилипла к телу.
Он остановился на пороге и, чтобы не упасть, ухватился рукой за дверной косяк…

СОФЬЯ ПРОКОФЬЕВА