March 5th, 2021

защита мечом и баклером: стиль для сэр Джона Фальстафа и принца Гарри ("Фехтбух из Тауэра" XIII в.)

"фехтбух из Тауэра" конца XIII века - самое старое из письменных руководств по фехтованию - и самое красивое. Приемы просты в исполнении, артистичны и по-настоящему опасны. Это прекрасная боевая игра, позволяющая и разоружить противника, и уложить его на больничную койку. А то и в гроб... Как захотите. Подлинно английский стиль: бой обюдоострым длинным мечом и круглым малым "кулачным" щитом баклером. Уже в XVII веке адептами этого оружия и манеры были исторический боец Джордж Сильвер, обосновавший преимущества метода перед итальянским искусством боя рапирой и кинжалом - и герои Шекспира: весёлый Джон Фальстаф и храброскромный принц Гарри...
"Фехтбух" состоит восновном из картинок, но они столь хороши и красноречивы, что догадливому скажут всё лучше текста. Загадки в этих картинках больше не технические - а антуражные: учителем изображен молодой кудрявый несмотря на выбритую макушку монашек, а партнерами-учениками его выступают молодой человек и даже приятная во всех отношеньях девица! (Зовут её Вальпурга, и кто она - исследователи спорят досихпор. Толи спонсорша благодаря коей автор оформил этот трактатец, толи святая покровительница... Но всёравно персонажица интересная). Стойки широкие, левосторонние, движенья рук в защитах и атаках сдвоены, как в грузинском древнем фехтовании "парикаоба". - Щит и там, и там маленький, эфес клинка открытый; соединяя кисти рук, и усиливают движи, и закрывают щитом протянутую вперед "боевую" руку с оружьем. Колющая техника, пожалуй, преобладает и вполне разработана; но и рубка, и элементы борьбы оченьдаже есть. Приемы поистине остроумны и подчас неожиданны... Например, развернуть припомощи левойруки кисть правой клинком вниз и пригвоздить стопу противника кземле. Уклониться разворотом против часовой стрелки от атаки противника - и достать его уколом черезплечо. Быстро переложив свой меч в левую руку с баклером - захватом за вытянутый конец клинка противника выхватить оружье из его рук (либо "выдернуть" его из стойки ежели держит крепко. Небойтесь! Ваша рука в сыромятной перчатке)
Лучшей рекламой стиля послужат слова Фальстафа (из хроники "Король Генрих IV"), явившегося в гостиницу к принцу Гарри после отчаянной стычки на большой дороге:
ФАЛЬСТАФ. Я спасся каким-то чудом. Мой камзол продырявлен в восьми местах, штаны в четырех, щит мой весь иссечен, меч иззубрен, как пила. Если на бедного старого Джэка не напало пятьдесят, шестьдесят человек — ты можешь назвать меня пучком редиски.
- Но ведь спасся:)

чего хочет женщина (завязка царя Шахрияра и замута дочери визиря)

слава Аллаху, господу миров! Привет и благословение господину посланных, господину и владыке нашему Мухаммеду! Аллах да благословит его и да приветствует благословением и приветом вечным, длящимся до судного дня!
А после того поистине, сказания о первых поколениях стали назиданием для последующих, чтобы видел человек, какие события произошли с другими, и поучался, и что бы, вникая в предания о минувших народах и о том, что случилось с ними, воздерживался он от греха Хвала же тому, кто сделал сказания о древних уроком для народов последующих.
К таким сказаниям относятся и рассказы, называемые "Тысяча и одна ночь", и возвышенные повести и притчи, заключающиеся в них.
Повествуют в преданиях народов о том, что было, прошло и давно минуло (а Аллах более сведущ в неведомом и премудр и преславен, и более всех щедр, и преблагоcклонен, и милостив), что в древние времена и минувшие века и столетия был на островах Индии и Китая царь из царей рода Сасана, повелитель войск, стражи, челяди и слуг. И было у него два сына - один взрослый, другой юный, и оба были витязи храбрецы, но старший превосходил младшего доблестью. И он воцарился в своей стране и справедливо управлял подданными, и жители его земель и царства полюбили его, и было имя ему царь Шахрияр; а младшего его брата звали царь Шахземан, и он царствовал в Самарканде персидском. Оба они пребывали в своих землях, и каждый себя в царстве был справедливым судьёй своих подданных в течение двадцати лет и жил в полнейшем довольстве и радости. Так продолжалось до тех пор, пока старший царь не пожелал видеть своего младшего брата и не повелел своему визирю поехать и привезти его. Визирь исполнил его приказание и отправился, и ехал до тех пор, пока благополучно не прибыл в Самарканд. Он вошёл к Шахземану, передал ему привет и сообщил, что брат его по нем стосковался и желает, чтобы он его посетил; и Шахземан отвечал согласием и снарядился в путь. Он велел вынести свои шатры, снарядить верблюдов, мулов, слуг и телохранителей и поставил своего визиря правителем в стране, а сам направился в земли своего брага. Но когда настала полночь, он вспомнил об одной вещи, которую забыл во дворце, и вернулся и, войдя во дворец, увидел, что жена его лежит в постели, обнявшись с чёрным рабом из числа его рабов. (- большинство рабов в арабском мире были черными - из Африки: обращать в рабство мусульман Коран запрещает. Черные славились силой и сексуальной потенцией. Сдругой стороны, практически все евнухи тож были черными - и черному любовнику проще такимобразом проникнуть в гарем... - germiones_muzh.)
И когда Шахземан увидел такое, все почернело перед глазами его, и он сказал себе: "Если это случилось, когда я ещё не оставил города, то каково же будет поведение этой проклятой, если я надолго отлучусь к брату!" И он вытащил меч и ударил обоих и убил их в постели, а потом, в тот же час и минуту, вернулся и приказал отъезжать - и ехал, пока не достиг города своего брата. А приблизившись к городу, он послал к брату гонцов с вестью о своём прибытии, и Шахрияр вышел к нему навстречу и приветствовал его, до крайности обрадованный. Он украсил в честь брата город и сидел с ним, разговаривая и веселясь, но царь Шахземан вспомнил, что было с его женой, и почувствовал великую грусть, и лицо его стало жёлтым, а тело ослабло. И когда брат увидел его в таком состоянии, он подумал, что причиной тому разлука со страною и царством, и оставил его так, не расспрашивая ни о чем. Но потом, в какой то день, он сказал ему: "О брат мой, я вижу, что твоё тело ослабло и лицо твоё пожелтело". А Шахземан отвечал ему: "Брат мой, внутри меня язва", - и не рассказал, что испытал от жены. "Я хочу, - сказал тогда Шахрияр, - чтобы ты поехал со мной на охоту и ловлю: может быть, твоё сердце развеселится". Но Шахземан отказался от этого, и брат поехал на охоту один.
В царском дворце были окна, выходившие в сад, и Шахземан посмотрел и вдруг видит: двери дворца открываются, и оттуда выходят двадцать невольниц и двадцать рабов, а жена его брата идёт среди них, выделяясь редкостной красотой и прелестью. Они подошли к фонтану, и сняли одежды, и сели вместе с рабами, и вдруг жена царя крикнула: "О Масуд!" И чёрный раб подошёл к ней и обнял её, и она его также. Он лёг с нею, и другие рабы сделали то же, и они целовались и обнимались, ласкались и забавлялись, пока день не повернул на закат. (- здесь мы видим уже разнузданный группенсекс. - germiones_muzh.) И когда брат царя увидел это, он сказал себе: "Клянусь Аллахом, моя беда легче, чем это бедствие!" - и его ревность и грусть рассеялись. "Это больше того, что случилось со мною!" - воскликнул он и перестал отказываться от питья и пищи. А потом брат его возвратился с охоты, и они приветствовали друг друга, и царь Шахрияр посмотрел на своего брата, царя Шахземана, и увидел, что прежние краски вернулись к нему и лицо его зарумянилось и что ест он не переводя духа, хотя раньше ел мало. Тогда брат его, старший царь, сказал Шахземану: "О брат мой, я видел тебя с пожелтевшим лицом, а теперь румянец к тебе возвратился. Расскажи же мне, что с тобою". - "Что до перемены моего вида, то о ней я тебе расскажу, но избавь меня от рассказа о том, почему ко мне вернулся румянец", - отвечал Шахземан. И Шахрияр сказал: "Расскажи сначала, отчего ты изменился видом и ослаб, а я послушаю".
"Знай, о брат мой, - заговорил Шахземан, - что, когда ты прислал ко мне визиря с требованием явиться к тебе, я снарядился и уже вышел за город, но потом вспомнил, что во дворце осталась жемчужина, которую я хотел тебе дать. Я возвратился во дворец и нашёл мою жену с чёрным рабом, спавшим в моей постели, и убил их и приехал к тебе, размышляя об этом. Вот причина перемены моего вида и моей слабости; что же до того, как ко мне вернулся румянец, - позволь мне не говорить тебе об этом".
Но, услышав слова своего брата, Шахрияр воскликнул: "Заклинаю тебя Аллахом, расскажи мне, почему возвратился к тебе румянец!" И Шахземан рассказал ему обо всем, что видел. Тогда Шахрияр сказал брату своему Шахземану: "Хочу увидеть это своими глазами!" И Шахземан посоветовал: "Сделай вид, что едешь на охоту и ловлю, а сам спрячься у меня, тогда увидишь это и убедишься воочию".
Царь тотчас же велел кликнуть клич о выезде, и войска с палатками выступили за город (- царские охоты на Востоке были загонными: конные войска окружали зверей в степи и сужая кольцо, расстреливали из луков. - germiones_muzh.), и царь тоже вышел; но потом он сел в палатке и сказал своим слугам: "Пусть не входит ко мне никто!" После этого он изменил обличье и украдкой прошёл во дворец, где был его брат, и посидел некоторое время у окошка, которое выходило в сад, - и вдруг невольницы и их госпожа вошли туда вместе с рабами и поступали так, как рассказывал Шахземан, до призыва к послеполуденной молитве. Когда царь Шахрияр увидел это, ум улетел у него из головы, и он сказал своему брату Шахземану: "Вставай, уйдём тотчас же, не нужно нам царской власти, пока не увидим кого-нибудь, с кем случилось то же, что с нами! А иначе - смерть для нас лучше, чем жизнь!"
Они вышли через потайную дверь и странствовали дни и ночи, пока не подошли к дереву, росшему посреди лужайки, где протекал ручей возле солёного моря. Они напились из этого ручья и сели отдыхать. И когда прошёл час дневного времени, море вдруг заволновалось, и из него поднялся чёрный столб, возвысившийся до неба, и направился к их лужайке. Увидев это, оба брата испугались и взобрались на верхушку дерева (а оно было высокое) и стали ждать, что будет дальше. И вдруг видят: перед ними джинн высокого роста, с большой головой и широкой грудью, а на голове у него сундук. Он вышел на сушу и подошёл к дереву, на котором были братья, и, севши под ним, отпер сундук, и вынул из него ларец, и открыл его, и оттуда вышла молодая женщина с стройным станом, сияющая подобно светлому солнцу, как это сказал, и отлично сказал, поэт Атыйя:
Засияла во тьме она - день блистает.
И сверкают стволов верхи её светом.
Она блещет, как много солнц на восходе.
Сняв покровы, смутит она звезды ночи.

Все творенья пред нею ниц упадают,
Коль, явившись, сорвёт она с них покровы.
Если же в гневе сверкнёт она жаром молний,
Льются слезы дождей тогда безудержно.

Джинн взглянул на эту женщину и сказал: "О владычица благородных, о ты, кою я похитил в ночь свадьбы, я хочу немного поспать!" - и он положил голову на колени женщины и заснул; она же подняла голову и увидела обоих царей, сидевших на дереве. Тогда она сняла голову джинна со своих колен и положила её на землю и, вставши под дерево, сказала братьям знаками: "Слезайте, не бойтесь ифрита". И они ответили ей: "Заклинаем тебя Аллахом, избавь нас от этого". Но женщина сказала: "Если не спуститесь, я разбужу ифрита, и он умертвит вас злой смертью". И они испугались и спустились к женщине, а она легла перед ними и сказала: "Вонзите, да покрепче, или я разбужу ифрита". От страха царь Шахрияр сказал своему брату, царю Шахземану: "О брат мой, сделай то, что она велела тебе!" Но Шахземан ответил: "Не сделаю! Сделай ты раньше меня!" И они принялись знаками подзадоривать друг друга, но женщина воскликнула: "Что это? Я вижу, вы перемигиваетесь! Если вы не подойдёте и не сделаете этого, я разбужу ифрита!" И из страха перед джинном оба брата исполнили приказание, а когда они кончили, она сказала: "Очнитесь!" - и, вынув из-за пазухи кошель, извлекла оттуда ожерелье из пятисот семидесяти перстней. "Знаете ли вы, что это За перстни?" - спросила она; и братья ответили: "Не Знаем!" Тогда женщина сказала: "Владельцы всех этих перстней имели со мной дело на рогах этого ифрита. Дайте же мне и вы тоже по перстню". И братья дали женщине два перстня со своих рук, а она сказала: "Этот ифрит меня похитил в ночь моей свадьбы и положил меня в ларец, а ларец - в сундук. Он навесил на сундук семь блестящих замков и опустил меня на дно ревущего моря, где бьются волны, но не знал он, что если женщина чего-нибудь захочет, то её не одолеет никто, как оказал один из поэтов:
Не будь доверчив ты к женщинам,
Не верь обетам и клятвам их;
Прощенье их, как и злоба их
С одной лишь похотью связаны.

Любовь являют притворную,
Обман таится в одеждах их.
Учись на жизни Иосифа, -
И там найдёшь ты обманы их.
Ведь знаешь ты: твой отец Адам
Из-за них уйти тоже должен был.

А другой сказал:
О несчастный, сильней от брани любимый!
Мои проступок не столь велик, как ты хочешь.
Полюбивши, свершил я этим лишь то же,
Что и прежде мужи давно совершали.
Удивленья великого тот достоин,
Кто от женских остался чар невредимым..."

Услышав от неё такие слова, оба царя до крайности удивлялись и сказали один другому: "Вот ифрит, и с ним случилось худшее, чем с нами! Подобного не бывало ещё ни с кем!"
И они тотчас ушли от неё и вернулись в город царя Шахрияра, и он вошёл во дворец и отрубил голову своей жене, и рабам, и невольницам.
И царь Шахрияр еженощно стал брать невинную девушку я овладевал ею, а потом убивал её, и так продолжалось в течение трех лет.
И люди возопили и бежали со своими дочерьми, и в городе не осталось ни одной девушки, пригодной для брачной жизни.
И вот потом царь приказал своему визирю привести ему, по обычаю, девушку, и визирь вышел и стал искать, но не нашёл девушки и отправился в своё жилище, угнетённый и подавленный, боясь для себя зла от царя. А у царского визиря было две дочери: старшая - по имени Шахразада, и младшая - по имени Дуньязада. Старшая читала книги, летописи и жития древних царей и предания о минувших народах, и она, говорят, собрала тысячу летописных книг, относящихся к древним народам, прежним царям и поэтам. И сказала она отцу: "Отчего это ты, я вижу, грустен и подавлен и обременён заботой и печалями? Ведь сказал же кто-то об этом:
Кто заботами подавлен,
Тем скажи: "Не вечно горе!
Как кончается веселье,
Так проходят и заботы".

И, услышав от своей дочери такие слова, визирь рассказал ей от начала до конца, что случилось у него с царём. И Шахразада воскликнула: "Заклинаю тебя Аллахом, о батюшка, выдай меня за этого царя, и тогда я либо останусь жить, либо буду выкупом за дочерей мусульман и спасу их от царя". - "Заклинаю тебя Аллахом, - воскликнул визирь, - не подвергай себя такой опасности!" Но Шахразада сказала: "Это неизбежно должно быть!" (- отже распёрло как! - germiones_muzh.)...

1001 НОЧЬ

приключения шведа врача (кон. XIX - нач.XX века. Капри, Париж, Лапландия, Рим...). - XLII серия

Глава XXXII. НАЧАЛО КОНЦА
я находился вдали от Сан-Микеле целый год — какая напрасная трата времени! Я вернулся на один глаз беднее, чем уехал. К чему говорить об этом — вероятно, в предвидении такой случайности в начале жизни мне были даны два глаза. Я вернулся другим человеком. Мне кажется, что теперь я смотрю на мир одним оставшимся у меня глазом под другим углом, чем раньше. Я больше не вижу безобразного и низкого — я способен видеть только прекрасное и чистое. Даже окружающие меня люди теперь представляются мне иными, чем раньше. Благодаря странной оптической иллюзии теперь я вижу их не такими, какие они есть, а такими, какими они могли бы быть, такими, какими они хотели бы быть, позволь им это судьба. Слепым глазом я еще различаю множество важно разгуливающих дураков, но они не раздражают меня, как раньше, их болтовня мне уже не мешает — пусть говорят, что хотят. Но дальше этого я еще не пошел — боюсь, мне придется ослепнуть на оба глаза прежде, чем я научусь любить людей. Я не могу простить им жестокость к животным. По-моему, в моем сознании происходит обратная эволюция, которая все больше отдаляет меня от людей и приближает к Матери Природе и животным. Все эти мужчины и женщины вокруг меня представляются мне теперь далеко не такими важными для мира, как казалось мне раньше. Я чувствую, что напрасно тратил на них время. Я прекрасно мог бы обойтись без них, как они обходятся без меня. Я понимаю, что больше я им не нужен и лучше уйти по-английски, не прощаясь, пока тебя не выставили за дверь. Мне еще надо сделать очень многое, а времени, быть может, остается уже немного. Мои странствования по свету в поисках счастья кончились, моя жизнь модного врача кончилась, моя жизнь на море кончилась. Я навсегда намерен остаться там, где нахожусь теперь, и уже смирился с этим. Но будет ли мне дано остаться даже здесь, в Сан-Микеле? Весь Неаполитанский залив лежит как сверкающее зеркало у моих ног, галерея, лоджии и часовня залиты солнечным светом. Что со мной будет, если я не выдержу этого блеска? Я перестал читать и писать и вместо этого начал петь. Пока все шло хорошо, я никогда не пел. Еще я учусь печатать на машинке — говорят, это полезное и приятное занятие для одинокого человека с одним глазом. Молоточки машинки бьют по бумаге и по моей голове, оглушая любую появляющуюся в моем мозгу мысль. Впрочем, я никогда не умел думать и всегда прекрасно без этого обходился. От мозга к перу в руке вела удобная торная дорога. И немногие мои мысли, едва я научился азбуке, пользовались только этой дорогой. Не удивительно, что им ничего не стоит заблудиться в этом американском лабиринте рычажков и зубчатых колес! Кстати, я должен предупредить читателя, что отвечаю лишь за то, что писалось моей собственной рукой, а не за то, что создавалось в сотрудничестве с фирмой пишущих машин «Корона»; мне очень любопытно будет узнать, что читателю понравится больше.
Но если я когда-нибудь научусь удерживаться на этом буйном Пегасе, то непременно спою скромную хвалу моему любимому Шуберту, величайшему певцу всех времен, чтобы отблагодарить его за все, чем я ему обязан. Обязан же я ему всем. Когда я неделю за неделей лежал во мраке, не надеясь, что он когда-нибудь рассеется, я напевал про себя, одну за другой, песни Шуберта, как школьник, который свистит, проходя через темный лес, чтобы убедить себя, что ему не страшно. Шуберту было девятнадцать лет, когда он сочинил музыку к «Лесному царю» Гете и послал ее автору с почтительным посвящением. Я не могу простить величайшему поэту нового времени того, что он не ответил на это письмо и ни словом не поблагодарил человека, который обессмертил его стихотворение, — хотя у него находилось время писать благодарственные письма Цельтеру за весьма посредственную музыку. В музыке Гете разбирался так же плохо, как и в изобразительных искусствах. Он провел в Италии целый год, но ничего не понял в готике, суровая красота ранних итальянских художников оставила его холодным — его идеалом были Карло Дольчи и Гвидо Рени. Даже греческое искусство золотого века не трогало Гете, и он предпочитал ему Аполлона Бельведерского. Шуберт никогда не видел моря, и все же ни один музыкант, ни один живописец и ни один поэт, за исключением Гомера, не раскрыли так глубоко спокойную красоту моря, его таинственность и его мощный гнев. Он никогда не видел Нила, и все же первые такты его удивительного «Мемнона» не показались бы неуместными в Луксорском храме. Греческое искусство и литература могли быть ему известны лишь в той мере, в какой ему рассказывал о них его друг Мейерхофер, и все же «Боги Греции», «Прометей», «Ганимед» и «Фрагменты из Эсхила» — это шедевры золотого века Эллады. Ни одна женщина не любила его, и все же какой душераздирающий вопль страсти сравнится с «Гретхен за прялкой»? Возможно ли более трогательное самоотречение, чем «Миньона», и более пленительная любовная песнь, чем «Серенада»? Ему шел тридцать второй год, когда он умер, таким же нищим, каким жил. У того, кто написал «К музыке», не было даже собственного рояля! После смерти его имущество — одежда, несколько книг, кровать — были проданы с аукциона за шестьдесят три флорина. В ветхом чемодане под кроватью нашли еще много бессмертных песен, более ценных, чем все золото Ротшильдов в той Вене, где он жил и умер.
Снова пришла весна. Ею полон весь воздух. Дрок цветет, мирт набирает почки, виноградные лозы пускают ростки. Цветы повсюду! Розы и жимолость обвивают стволы кипарисов и колонны галереи. Крокусы, дикие гиацинты, фиалки, орхидеи и цикламены распускаются в душистой траве. Ковер колокольчиков и ярко-голубого воробейника, такого же голубого, как Голубой Грот, одевает голые скалы. Ящерицы гоняются друг за другом в плюще. Черепахи весело ползают и поют — а вы, наверное, и не знали, что черепахи умеют петь? Мангуст совсем забыл об отдыхе. Маленькая сова хлопает крыльями и словно намерена слетать в римскую Кампанью, навестить старого друга. Барбаросса, большой мареммский пес, куда-то скрылся, и даже дряхлый Таппио, наверное, не отказался бы от небольшой экскурсии в Лапландию. Билли (- павиан. – germiones_muzh.) разгуливает под смоковницей, в его глазах вспыхивают лукавые огоньки, и больше всего он похож на фланёра, который ищет приключений. Джованнина болтает у садовой ограды со своим загорелым возлюбленным, но тут нет ничего плохого — в день Сант Антонио они обвенчаются. Священная гора над Сан-Микеле полна птиц, которые торопятся на родину строить гнезда и выводить птенцов. Какая для меня радость, что они могут здесь спокойно отдохнуть! Вчера я поднял маленького жаворонка, настолько уставшего от длинного перелета, что он даже не сделал попытки улететь, а тихо сидел на моей ладони, как будто понимая, что это рука друга, а может быть, и земляка. Я спросил, не споет ли он мне перед тем, как улететь, — его песню я люблю больше всех остальных птичьих песен, но он ответил, что ему некогда; он спешит домой, в Швецию, чтобы возвестить весну. Уже более недели в моем саду раздается флейта самца иволги. Недавно я увидел его невесту — она пряталась в лавровом кусте. А сегодня обнаружил их гнездо — чудо птичьей архитектуры. В розмарине у часовни все время слышится шелест крыльев и звонкий щебет. Я делаю вид, будто ничего не замечаю, но я уверен, что там идет бурный флирт. Какая это может быть птица? Вчера вечером тайна открылась, ибо когда я ложился спать, соловей запел под моим окном серенаду Шуберта:
Leise flehen meine Lieder
Durch die Nacht zu dir
In den stillen Hain hernieder
Liebchen, komm zu mir.
(Песнь моя летит с мольбою
Тихо в час ночной.
В рощу легкою стопою
Ты приди, друг мой.

«Вечерняя серенада» Людвига Рельштаба. – germiones_muzh.)
«Какой красавицей стала Пепинелла, — подумал я, засыпая, — наверное, и Пепинелла…»

АКСЕЛЬ МУНТЕ (1857 – 1949. врач). ЛЕГЕНДА О САН-МИКЕЛЕ