March 2nd, 2021

«первый» мальчика Александра (344 до н.э., горная Македония). - II серия после полуночи

…на дороге послышался топот кимолянских коней…
Перед въездом они задержались. На горе играл, дул в свою дудочку козопас; в домах разговаривали дети, не ведавшие обмана; а женщины — обман ведавшие — коварно пели, как ни в чём не бывало. Кимоляне раскидали колючие кусты и въехали в деревню, весело смеясь. Скот, за которым они явились, может и подождать; для начала они возьмут женщин.
Вдруг раздался крик, такой пронзительный и высокий — они подумали, что их увидела какая-нибудь испуганная девчонка. Но тут же послышались и мужские голоса.
Скопийцы бросились на них, кто верхом кто пеший. Некоторые из налётчиков уже успели разойтись по деревне, направившись к домам, — с этими покончили тотчас, так что силы почти сравнялись.
Какое-то время царила сплошная неразбериха; бойцы не могли отыскать друг друга, толкаясь меж мычащих коров. Потом один из налётчиков бросился к выходу и исчез. Скопийцы проводили его радостным, торжествующим криком. Мальчик понял, что это начало бегства; и что скопийцы готовы позволить им бежать, довольствуясь тем, что этот день остался за ними, — и не задумываясь о дне другом, когда враги вернутся, обозлённые поражением, с намерением отомстить за него. Неужели они считают это победой?.. Он галопом помчался к выезду из деревни, крича: «Не выпускайте их!» Скопийцы, увлечённые его уверенностью, последовали за ним. Путь к отступлению оказался отрезан. Скот по-прежнему кружил по деревне, но теперь люди встретились лицом к лицу: стояли друг напротив друга, выстроившись как бы в боевые порядки.
Началось! — подумал мальчик. И посмотрел на человека, стоявшего против него.
На том был шлем из грязной чёрной кожи, покрытый грубо откованными железными пластинками, и куртка без рукавов, из невыделанной козьей шкуры, шерсть местами вытерта догола. Молодая рыжая борода, лицо веснушчатое, шелушится от загара… Он хмурился — но не сердито, а как человек, озадаченный каким-то делом; в котором не очень искусен, но теперь не на кого рассчитывать кроме себя. Однако, — подумал мальчик, — это старый шлем, его надевали не один раз. И человек этот совсем взрослый, большой и сильный… Но сражаться надо с первым, кто попался на глаза; это будет достойно.
У него было два дротика; первый он бросит, вторым будет сражаться. Вокруг уже летали копья, а один скопиец забрался на крышу с луком. Заржал и поднялся на дыбы чей-то конь, с копьём, торчащим в шее; всадник упал, вскочил и заковылял в сторону, прыгая на одной ноге; конь помчался меж домов… Казалось, что схватка началась уже давно. Большинство копий и дротиков ни в кого не попало, из-за нетерпения, расстояния и неловкости бросавших. Глаза рыжеволосого шарили в поисках противника, с которым он сойдётся в схватке. Ещё немного, и он достанется кому-нибудь другому!..
Мальчик взял дротик наизготовку и ударил пятками своего коня, посылая его вперёд. Хорошая мишень: чёрное пятно на козьей шкуре, прямо над сердцем. Но нет! Это его первый, его надо убить в рукопашном бою, а не издали. Рядом был ещё один — смуглый, коренастый, чернобородый, — мальчик занёс руку над головой и метнул, почти не глядя. Едва первый дротик вылетел из руки, он тотчас схватил второй; а глазами искал глаза рыжего. Тот увидел его, глаза их встретились. Мальчик издал боевой клич, без слов, и послал коня, ударив его тупым концом дротика. Конь резко рванулся по бугристой земле.
Рыжеволосый опустил копьё к бою — оно было длиннее, — но смотрел мимо. Глаза его ходили вокруг: он ждал кого-нибудь другого, взрослого воина, которого стоит опасаться.
Мальчик запрокинул голову и закричал во всю силу своих лёгких. Этого человека надо встряхнуть, надо заставить его поверить, что здесь серьёзный противник! Иначе это не будет честным боем: это всё равно что ударить в спину, если он не готов; всё равно что на сонного напасть… А он должен убить чисто, безупречно, так чтобы никогда ничего нельзя было сказать плохого об этом!.. Он закричал снова.
Кимоляне были рослые люди. Рыжеволосому казалось, что ему навстречу скачет совсем ребёнок. Он смотрел на этого малыша с беспокойством: ему не нравилось, что приходится отвлекаться на такого; он боялся, что пока будет отбиваться от ребёнка, его захватит врасплох настоящий боец. Он был слегка близорук; мальчик чётко видел его уже издали, а ему пришлось подпустить поближе, чтобы рассмотреть надвигавшееся лицо… Это лицо не было детским. От него волосы дыбом вставали.
Это было лицо воина, его нельзя было не принять всерьёз, оно дышало смертью. Целеустремлённо, не испытывая ни ненависти, ни ярости, ни сомнений; чистый в самоотречении своём, в экзальтации своей победы над страхом — он мчался к рыжеволосому. Но тот, разглядев нечеловечески светящееся лицо — кем бы ни было это создание, жуткое, непостижимое, издающее звонкий, соколиный крик, — он уже не хотел связываться с ним. Он стал разворачивать коня. К нему приближался рослый скопиец, — вот с тем стоит сразиться, а с этим чудом пусть разбирается кто-нибудь другой… Но слишком долго он озирался по сторонам: с криком «Айи-и-и-и!..» сияющий ребёнок уже налетел на него. Он ударил копьём, — но странное существо уклонилось… Он увидел глубокие глаза, наполненные небом, оскаленный рот… Потом почувствовал удар в грудь — и это было больше чем удар: гибель и тьма. Когда в глазах уже меркло, ему показалось, что улыбающиеся губы раскрылись, чтобы выпить его жизнь.
Скопийцы закричали одобрительно. Этот мальчик явно приносил им удачу, и сейчас одержал самую быструю победу в бою. А кимоляне были потрясены. Только что пал любимый сын их старейшины; а тот уже стар, больше сыновей у него не будет… Нарушив строй, они кинулись пробиваться к выходу, расталкивая конями коров и людей. Не все скопийцы были настроены решительно, так что иные уступали дорогу. Ржали кони, коровы мычали и топтали упавших; в воздухе висела вонь свежего навоза, истоптанной травы, пота и крови.
Бегство было уже всеобщим; и стало ясно, что они устремились к дороге. Мальчик, направляя коня сквозь козье стадо, вспоминал окрестности, увиденные с наблюдательного поста. Он вырвался из давки с криком, от которого звенело в ушах:
— Держите их, не пускайте! Ущелье!.. Гоните их к ущелью!..
Назад он не оглядывался; если бы ошеломлённые скопийцы не ринулись за ним, он бы преследовал кимолян один.
Они успели; налётчикам были отрезаны все пути, кроме одного. Теперь в совершеннейшей панике, не в силах выбрать наименьшее из зол, — боясь пропасти, и не зная о козьих тропах на скалистом склоне, — они толпой двинулись к узкой тропинке над ущельем.
Только один человек развернулся позади бегущих, чтобы встретить преследователей. Загорелый дочерна, светловолосый, горбоносый, он был первым в атаке и последним в отступлении; и попытку пробиться к дороге он тоже оставил последний. Зная, что они совершают ошибку, он ждал, когда тропа станет совсем узкой. Он замыслил этот набег и руководил в нём; его младший брат пал от руки ребёнка, которому впору ещё коз пасти, и с этим ему предстояло вернуться к отцу. Уж лучше смыть позор смертью; от смерти так или иначе не уйти, но если он какое-то время продержится, то хоть несколько человек смогут спастись. Он вытащил старый железный меч, ещё дедов, спешился и встал поперёк тропы.
Мальчик, подъехав наверх со своего места в облаве, увидел, как он сражался против троих, как получил удар в голову и упал на колени. Погоню он задержал. Теперь всадники растянулись по узкому карнизу под деревней. Скопийцы, вопя от радости, швыряли в них камни, а лучник посылал стрелу за стрелой. Кони с криком падали со скалы, увлекая людей за собой. Пока они выбрались за пределы досягаемости, их осталось меньше половины.
Всё было кончено. Мальчик придержал свою лошадку. На шее у неё был порез, она уже начала ощущать боль, и мухи донимали… Он приласкал и успокоил её. Он приехал только за своим первым, а выиграл целую битву!.. Это бог послал ему такую удачу.
Скопийцы собрались вокруг него; все кроме тех, кто пошёл на дно пропасти раздевать убитых. Их тяжёлые руки хлопали его по плечам и спине, воздух вокруг него был полон запахом их дыхания. Он их вождь, бойцовый перепел, львёнок, талисман… Гир шёл рядом с ним как человек, чей статус поменялся навсегда. Кто-то крикнул:
— Этот сукин сын ещё шевелится!
Мальчик, чтобы ничего не упустить, протолкался вперёд.
Светловолосый лежал на том же месте, где его сбили, обливаясь кровью из раны на голове, и пытался приподняться на локоть. Один из скопийцев схватил его за волосы, так что он вскрикнул от боли, и запрокинул ему голову, чтобы перерезать горло. Остальные едва оглянулись: это в порядке вещей, тут и смотреть не на что…
— Нет!.. — крикнул мальчик.
Они обернулись, удивлённые, озадаченные. Он подбежал и встал на колени возле лежащего, оттолкнув в сторону нож.
— Он храбро бился!.. Он это делал для других!.. Он был, как Аякс у кораблей!..
Скопийцы живо заспорили. Что он имеет в виду? — спросил один. Это про какого-то священного героя, или про знамение, что убить этого человека к беде? Нет, — сказал другой, — это просто мальчишья фантазия, но война есть война… Он со смехом оттолкнул первого и нагнулся к лежащему, с ножом в руке.
— Если ты убьёшь его, — сказал мальчик, — я тебя заставлю об этом пожалеть. Клянусь головой отца моего.
Человек с ножом вздрогнул и оглянулся. Только что парнишка был лучезарен, как солнце…
— Тебе лучше его послушаться, — вполголоса подсказал Гир.
Александр поднялся на ноги.
— Этот человек — мой пленник, моя добыча. Отпустите его. И отдайте ему коня. А я отдам вам коня того, кого я убил, это будет справедливо.
Они слушали, раскрыв рты. Но, оглядевшись вокруг, он понял, что они рассчитывают подождать, пока он забудет, и прикончить того человека чуть позже.
— Посадите его на коня. Сразу же. И выведите на дорогу. Гир, помоги им.
Скопийцы обратили это в забаву. Стали привязывать раненого вдоль коня, развлекаясь этим, пока за их спинами не раздался резкий юный голос:
— Прекратите!..
Они хлестнули коня; и тот галопом умчался по дороге, унося обессиленного всадника, вцепившегося в гриву. Мальчик проводил его взглядом и повернулся. Морщин на его лбу больше не было.
— Теперь я должен найти своего, — сказал он.
Раненых на поле боя уже не осталось. Скопийцев женщины занесли в дома, а налётчиков всех зарезали, тоже женщины в основном. Теперь они пришли к своим павшим. Бросались на мёртвые тела, били себя в грудь, царапали лица, рвали распущенные волосы… Их причитания висели в воздухе, словно голоса диких тварей, населяющих эти места: молодых волков или птиц, или коз… А по небу мирно плыли белые облака; их тени тёмными крыльями скользили по горам, трогая чернотой дальние вершины, поросшие лесом.
Это поле боя, — думал мальчик, — вот на что это похоже. Женщины, собравшись стайками, словно вороны, загородили павших победителей. А мёртвые враги лежали вразброс, неуклюже раскинувшись, в одиночку и группами, брошенные, никому не нужные… И уже появились, висели, покачиваясь высоко в небе, первое грифы.
Рыжеволосый лежал на спине, с подогнутыми коленями. Борода торчала кверху. Шлем, покрытый железными пластинками, на два поколения старше его самого, уже исчез; он ещё многим послужит. Крови на нём почти не было. Когда дротик вошёл в него, и он начал падать, был такой момент, что мальчик подумал, дротик надо оставить, иначе самого сдёрнет с коня. Но он тогда ещё раз рванул — и дротик выдернулся, как раз вовремя.
Он посмотрел на белое лицо, уже начинавшее синеть, на раскрытый рот, — и снова подумал, что это поле боя. Да, надо привыкать. Он убил своего первого и должен предъявить трофей. Но кинжала нет, даже пояса нет; и козья безрукавка исчезла: женщины быстро подчистили поле… Мальчик сердился в душе, но знал, что требовать бессмысленно: ему всё равно ничего не отдадут, он только себя уронит. Он должен взять трофей. Но ничего уже не осталось, кроме…
— Ну, маленький воин!..
Над ним стоял скопийский юноша с черными спутанными волосами, обнажив в дружелюбной улыбке щербатые зубы. В руке он держал широкий нож, сплошь запачканный полузасохшей кровью.
— Давай-ка я сниму для тебя его голову. Я знаю как.
Вокруг улыбались; смотрели, как он к этому отнесется. Нож в большой руке этого юноши казался лёгким, но для него наверно будет тяжеловат…
— Теперь это делают только в глуши, — быстро сказал Гир.
— Но мне придётся её взять, — ответил Александр. — Ведь больше ничего нет.
Юноша с готовностью шагнул вперёд. Этот Гир стал слишком горожанином, но царского сына старые обычаи устраивают — молодец, так и надо!.. Он проверил лезвие на пальце… Но мальчик вдруг понял, — он слишком рад, что эту работу сделают за него.
— Нет. Я должен отрезать сам, — сказал он.
Скопийцы обрадовались, божились восторженно, а нож — тёплый, липкий, скользкий — вложили ему в руку. Он опустился на колени возле трупа, заставляя себя не закрывать глаза, и стал упорно кромсать позвоночник, покрывая себя кровавыми ошмётками, пока голова не откатилась в сторону. Схватив её за волосы — потому что не должно остаться ничего такого, о чём он мог бы потом вспомнить в самой глубине своей души, что испугался, — он поднялся на ноги.
— Принеси мою охотничью сумку, Гир.
Гир отвязал её от чепрака. Мальчик бросил голову внутрь и вытер об сумку ладони. Между пальцами кровь осталась, слипались. Ручей в полусотне шагов ниже, он вымоет руки по дороге домой. Он повернулся попрощаться с хозяевами.
— Подождите!.. — раздался чей-то крик. Несколько человек бежали к ним с какой-то ношей, размахивал руками. — Не отпускайте маленького господина! Здесь у нас ещё его трофей. Двое, смотрите, он двоих убил!
Мальчик нахмурился. Теперь ему хотелось домой. У него была только одна схватка. О чём это они?
Самый первый уже подбежал, тяжело дыша и отдуваясь.
— Это правда. Вот этот здесь, — он показал на обезглавленное тело, — это его второй. А первого он взял дротиком, броском, ещё до того как мы сошлись с ними. Я сам видел. Он так и рухнул, как боров заколотый. Еще чуть пошевелился — но раньше подох, чем женщины успели до него добраться. Возьми маленький господин. Будет что отцу показать.
Второй показал голову, держа её за чёрные волосы. Густая, лохматая борода закрывала обрезанную шею. Это была голова человека, в которого он метнул свой дротик, ещё до рукопашной. Да, было такое что перед ним мелькнуло это лицо; но он его забыл, оно выпало из памяти, словно никогда не существовало. Теперь, подвешенное за чуб, оно было нахально приподнято и ухмылялось закоченевшей улыбкой, обнажая зубы; кожа на нём была темна, а один глаз наполовину закрыт, зрачка не видно.
Мальчик посмотрел на это лицо, и живот ему свело холодом; подступила тошнота, ладони покрылись липким потом. Он сглотнул, чтобы побороть приступ рвоты.
— Я его не убивал.
Они стали наперебой уговаривать его, все трое разом, описывая тело, клянясь, что на нём не было других ран, предлагая отвести его и показать, стараясь всучить ему эту голову… Двое в самом первом бою!.. Он же внукам своим рассказывать будет!.. Они взывали к Гиру: маленький господин слишком устал, это неудивительно; но если он сейчас не возьмёт, оставит этот трофей, то потом жалеть будет, когда придёт в себя, пусть Гир возьмёт и сохранит для него…
— Нет! — мальчик повысил голос. — Мне она не нужна. Я не видел, как он умирал. Нельзя приносить его мне, если его женщины убили. А вы не знаете, как было на самом деле. Заберите её.
Они щёлкали языками, им не хотелось его слушаться, ведь он себя грабит… Гир отвёл старейшину в сторону и что-то шепнул ему на ухо. Лицо у того изменилось; он ласково обхватил мальчика за плечи и сказал, что перед дальней дорогой надо разогреться хоть каплей вина. Мальчик пошёл с ним спокойно; только лицо было отстранённым и бледным, и синева под глазами. Выпив вина, он порозовел, начал улыбаться, а вскоре и присоединился к общему веселью.
А снаружи доносились разговоры, вся деревня гудела похвалами. Какой чудесный мальчик! Такая отвага, такая голова на плечах, а теперь ещё и такое благородство!.. Вряд ли всё это такая уж правда, но слушать было приятно. Какой отец не станет гордиться таким сыном?

МЭРИ РЕНО «БОЖЕСТВЕННОЕ ПЛАМЯ»

жизнь кашалота

50-тонный живой таран - кашалот полностью лишен обоняния и плохо видит. Он живет "на слух", как подводная лодка.
Питается кашалот восновном кальмарами. Но может и рыбку. Он самый глубокий ныряльщик в семье млекопитающих и может оставаться под водой около часу.
Кашалот вдыхает правой ноздрей - а выдыхает левой.
Он единственный из всех китов и дельфинов по-настоящему спит: на 10 минут отключаются оба полушария мозга. Во сне кашалот стоит вертикально, почти у самой поверхности головой...
Кашалоты держатся стаями. Они полигамны, и в период размножения одного активного самца окружает гарем из 10-15 самок. Кашалотиха носит своего ребенка больше года - 15-17 месяцев. А новорожденным он весит больше тонны.
Живут кашалоты как люди - 50-70 лет. И умирают от инфаркта и от язвы желудка.

приключения шведа врача (кон. XIX - нач.XX века. Капри, Париж, Лапландия, Рим...). - XXXIX серия

Глава XXIX. МЛАДЕНЕЦ ХРИСТОС!
святая Анна озабоченно покачала головой. Как можно выпускать маленького ребенка на улицу в такой сильный ветер? Да и приличный ли это, по крайней мере, дом, куда несут ее внука? Но мадонна ответила, что беспокоиться нечего: мальчик будет тепло укутан и с ним ничего плохого не случится, а в Сан-Микеле всегда рады детям, так она слышала. И мальчика надо отпустить, раз ему этого хочется, — хоть он и маленький, но умеет поставить на своем, разве не так? Святого Иосифа никто даже и не спрашивал — но правде говоря, с ним не очень считались в семье. (- да. Отчим… - germiones_muzh.) Дон Сальваторе, самый молодой из священников Анакапри, взял колыбель из ковчега, причетник зажег восковые свечи, и процессия двинулась. Впереди шел мальчик из хора и звонил в колокольчик, за ним две «дочери Марии» в белых одеждах и голубых покрывалах, а потом причетник с кадилом и наконец дон Сальваторе с колыбелью. Когда они проходили через деревню, мужчины обнажали головы, а женщины поднимали детей повыше, чтобы они могли хорошенько разглядеть царственного младенца, который лежал с золотой короной на голове и серебряной погремушкой-русалкой на шее. Уличные мальчишки кричали: «Бамбино! Бамбино!» В Сан-Микеле все обитатели дома встречали гостя у ворот с розами в руках. Лучшая комната дома была превращена в детскую, украшена цветами, увешана гирляндами из розмарина и плюща. На столе, покрытом нашей лучшей скатертью, горели две восковые свечи, потому что маленькие дети не любят темноты. (- да. Они стаким трудом выходят из тьмы на свет! – germiones_muzh.) В углу детской стояла моя флорентийская мадонна и прижимала к сердцу своего собственного младенца, а со стен на колыбель смотрели два ангелочка Луки делла Роббиа (- ваятель XV века. - germiones_muzh.) и Пресвятая Дева Мино да Фьезоле (- тож скульптор XV века. - germiones_muzh.). С потолка свешивалась лампада — горе тому дому, где она станет мигать или погаснет, ибо это означает, что его хозяин умрет до истечения года. Рядом с колыбелью лежало несколько нехитрых деревенских игрушек, чтобы Бамбино не было скучно, — облысевшая кукла (единственная уцелевшая игрушка времен детства Джованнины и Розины), деревянный ослик, одолженный старшей дочкой Элизы, погремушка в форме рога, спасающая от дурного глаза. В корзине под столом спала кошка Элизы с шестью новорожденными котятами, специально принесенная сюда ради этого торжественного праздника. В большом глиняном кувшине на полу стоял целый куст цветущего розмарина. А знаете, почему именно розмарина? Когда мадонна стирала белье младенца Иисуса, она повесила сушить его рубашечку на куст розмарина.
Дон Сальваторе бережно опустил колыбель в ковчег и оставил Бамбино на попечение женщин, подробно растолковав им, как надо о нем заботиться, чтобы он ни в чем не нуждался.
Дети Элизы весь день играли на полу возле колыбели, чтобы составить ему компанию, а во время вечерней молитвы мои домочадцы встали на колени перед ней. Джованнина подлила масла в лампаду, все подождали, чтобы дать младенцу уснуть, а потом бесшумно удалились. Когда дом затих, я перед сном поднялся наверх еще раз взглянуть на младенца. Свет лампады падал на колыбель, и было видно, что он улыбается во сне.
Бедное дитя, ты улыбаешься и не подозреваешь, что наступит день, когда мы все, склоняющие колена у твоей колыбели, бросим тебя на произвол судьбы, когда все говорившие, что любят тебя, тебя предадут, когда грубые руки сорвут золотую корону с твоей головы, заменят ее терновым венцом и прибьют тебя к кресту — покинутого всеми, даже богом.
В ночь его смерти угрюмый старик (- император Тиберий. – germiones_muzh.) расхаживал по тем самым мраморным плитам, на которых стоял я. Зловещий сон заставил его покинуть ложе.
Его лицо было мрачный, как и небо над ним, а в глазах застыл страх. Он призвал своих звездочетов и магов с Востока и приказал им разгадать его сон, но прежде чем они успели взглянуть на золотые знаки небес, звезды одна за другой стали мигать, тускнеть и гаснуть. Кого было страшиться ему, владыке мира? Что значила жизнь одного человека для него, от которого зависела жизнь и смерть миллионов людей? Кто мог спросить у него ответа за то, что в эту ночь один из его прокураторов казнил невинного именем римского императора? А наместник, чье проклинаемое имя мы еще помним, был ли он виновен более своего царственного повелителя, приговаривая к смерти невиновного? Да и был ли этот приговоренный невиновен в глазах того, кто неукоснительно поддерживал права и престиж Рима в мятежной провинции? А еврей, обреченный еще и теперь бродить по свету в поисках прощения (- Вечный Жид Агасфер.Это проклятие за то, что он торопил Христа на Голгофу. – germiones_muzh.), разве он знал, что делал? Или тот другой, величайший преступник всех времен, поцелуем продавший своего учителя, мог ли он поступить иначе, сделал ли он это по доброй воле? Это должно было случиться, он должен был это совершить, подчиняясь воле более сильной, чем его воля. Разве в ту ночь на Голгофе только один человек принял муки за грех, совершенный не им? (- вообщето ты еретик, доктор. – germiones_muzh.)
Я постоял еще немного над дремлющим младенцем и тихо, на цыпочках, удалился…

АКСЕЛЬ МУНТЕ (1857 – 1949. врач). ЛЕГЕНДА О САН-МИКЕЛЕ

УИЛЬЯМ УАЙМАРК ДЖЕЙКОБС (1863 - 1943. англичанин, конечно)

НЕПОБЕДИМЫЙ БОКСЕР

самый странный кулачный боец, какого мне когда-либо приходилось видеть, был однажды вместе со мной в рейсе на «Кавендиме». Он нанялся к нам обыкновенным простым матросом — чертовски некрасивая эта была штука с его стороны, так как он вовсе не был обыкновенным человеком, и не имел никакого права быть здесь.
У нас в кубрике еще до него уже танцевал на наших головах один невыносимый парень, Билль Бонс, громаднейший мужчина неимоверной силы, походивший скорее на быка, чем на человека по своему сложению. Когда он бывал не в духе, то лучше было не попадаться ему на глаза или забираться на свою койку и лежать там неподвижно и чуть дыша. При малейшем противоречии он делался буквально бешеным, и если говорил, напр., что красная рубаха — синяя, то надо было молчать. Согласиться с ним и сказать, что она синяя, было еще хуже, потому что он тогда называл вас отъявленным лгуном и разбивал вам голову за вранье.
Капитан судна был сравнительно мягким человеком, помощники его нас не притесняли и провизия была хорошая. А потому многие из нас шли на «Кавендиме» уже не в первый раз. Но Билль портил все. Вообще говоря, он сам по себе был не плохой товарищ, но не мог, как я уже сказал, выносить противоречия. Это его сразу сводило с ума и делало настоящим зверем.
В тот рейс, о котором я говорю, а мы ходили из Лондона в Мельбурн, Билль явился на судно приблизительно за час до отхода. Вся остальная палубная команда к тому времени уже была на борту и сидела в кубрике. Одни распаковывали свои вещи, а другие просто занимались болтовней и врали друг другу о том, как провели время на берегу.
Билль, пошатываясь, спустился по трапу в кубрик и Том Бекер услужливо поддержал его, когда Билль, с пьяных глаз, чуть не шлепнулся.
— К-к-какого черта вы меня лапаете? — произнес Билль, дико уставившись на Тома.
— Я только поддержал вас, Билль, — ответил с ласковой улыбкой Том.
— Во-от как! — сказал Билль. Он прислонился спиной к койкам и выпрямился. — Вы меня… п-п-подержали, вот что! А ч-чего ради, если позволите мне ос-сведомиться?
— Мне показалось, что вы поскользнулись, Билль, — ответил еще более мягким голосом Том. — Простите, если я ошибся. Мне очень жаль…
У Билля стали совсем круглые глаза от злости.
— Жаль, что я не поскользнулся? — медленно спросил он.
— Билль, старина, вы же понимаете, что я хочу сказать! — воскликнул Том с принужденной улыбкой.
— Не сметь мне хохотать прямо в лицо! — заревел Билль во весь голос.
— Да я и не смеюсь вовсе, Билль, старый товарищ, — произнес уже дрожащим голосом Том.
— Значит, я лгу? — заорал Билль. — Слышите, он назвал меня лгуном, — прибавил он, обводя нас взглядом. — Чарли, подержите мой бушлат, я этого паренька изотру в порошок.
Чарли взял у него бушлат, как овечка, хотя был лучшим другом Тома, а Том быстро повернулся к трапу, чтобы выскочить наверх, но Билль уже загородил ему дорогу. Тогда Том, он был сообразительный малый, заметил, что у него развязался шнурок на ботинке, и присел, чтобы его завязать. Вот тут-то этот молоденький новый матрос второго класса, его имя было Джо Симмс, поднял голову и, высунувшись с койки, на которой лежал, сказал самым спокойным голосом Тому:
— Надеюсь, что не боитесь его, товарищ?
— Что?! — вскрикнул не своим голосом, пораженный Билль.
— Не орите, когда я говорю, — сказал Джо, и ведите себя прилично, неуклюжее животное.
Я думал, что Билль упадет от изумления, услышав такую дерзость. Никто еще с ним так не говорил. Он весь побагровел и стоял совершенно ошеломленный, глядя широко раскрытыми глазами на Джо. Мы тоже были все поражены, так как Джо был маленького роста, и совсем не казался сильным.
— Легче, легче, товарищ, — испуганно прошептал ему Том. — Вы не знаете, с кем говорите.
— Ерунда, — ответил Джо. — Он ничего не стоит: слишком толст и слишком глуп, чтобы быть опасным. Он вас не тронет, пока я здесь.
Затем он слез с койки, подошел к Биллю и, став перед ним, сунул ему под нос свой кулак и посмотрел прямо в глаза.
— Только дотроньтесь до этого человека, — сказал он спокойно, — и я вам задам такую трепку, какой вы еще не получали до сих пор.
— Я… не собирался его бить, — ответил Билль странным, необычно тихим голосом.
— И не советую вам, — сказал этот юнец, размахивая кулаком перед глазами Билля, — и не советую вам, паренек. Если тут понадобится кого-нибудь поколотить в этом кубрике, так я это сделаю сам. Понимаете? Зарубите это себе на носу!
Нечего говорить, что мы были поражены, потому что и слова такого не подобрать, чтобы описать наши чувства. Я прямо не верил своим глазам, видя, как Билль, заложив руки в карманы, попытался засвистать с беззаботным видом и, наконец, уселся на ящик и начал скрести свой затылок. Затем тихо загудел, что-то напевая про себя.
— Перестаньте выть, — сказал ему Джо. — Когда я захочу слышать, как вы воете, я вам скажу.
Билль замолчал, потом кашлянул в кулак, немного повозился с ногой, как будто она у него ушиблена, и вылез из кубрика на палубу.
— Вот так штука! — воскликнул Том, оглядывая нас. — К нам, кажется, затесался один из этих, как их там, профессиональных кулачных бойцов, черт их побери!
— Что вы сказали? — спросил Джо и пристально посмотрел на Тома.
— Нет, ничего, ничего, товарищ, — поспешно ответил Том, подавшись назад.
— Держите лучше свой язык за зубами, — сказал ему Джо, — и ждите, когда с вами, заговорят, паренек!
Он был простым матросом второго класса, не забывайте, и смел так разговаривать с матросом первого класса, которой уже бегал по вантам, исполняя свои обязанности, когда тот еще ходил в коротких штанишках. Однако, если Билль вынес это, то нам тем более, думали мы, лучше было молчать.
Билль оставался наверху, пока мы не вышли из Темзы и, казалось, совсем упал духом. Он делал свое дело, как во сне, и, когда мы сели завтракать, почти не прикасался к пище.
Джо наелся за завтраком до отвала и, покончив, наконец, с едой, отправился к койке Билля, это была, конечно, самая лучшая, сбросил оттуда все его вещи и сказал, что он сам ее займет. И Билль сидел тут же, спокойно на это смотрел, потом покорно подобрал свои пожитки и сложил их на койке Джо, не говоря ни слова.
Это был самый мирный и спокойный из первых дней, какие мы когда-либо имели в кубрике «Кавендима», так как Билль обычно бывал не в духе в первый день рейса и спрашивал всех, зачем он родился на свет. И если вы что-нибудь говорили, то он кричал, что вы нарочно шумите, чтобы извести его, а если вы молчали, то это значило, что вы задумываете ему какую-то пакость. Но на этот раз он сидел совсем тихо и никого не трогал. Мы все были страшно довольны такой переменой, а Том Бекер во время чая погладил Джо по плечу и сказал ему, что он хороший парень.
— О, вы бывали в переделках в свое время, я знаю, — прибавил он с восхищением. — Я сразу понял это, как только увидел вас в первый раз.
— Каким образом? — спросил Джо.
— А по вашему носу, — ответил тот. — Он же у вас остался немного свернутым…
Вы никогда не угадаете, как говорить с людьми этого сорта. Едва Том успел произнести последние слова, как тот вскочил, как бешеный, с кружкой чая в руках, и выплеснул его прямо в физиономию Тома.
— Вот тебе, скверная свинья, за твою ложь! — крикнул он. — Как ты смеешь меня оскорблять.
Том тоже вскочил, отплевываясь и вытирая лицо рукавом куртки.
— Выходи, — закричал он, чуть не приплясывая от ярости. — Выходи. Боксер ты или не боксер, я тебя помечу своими кулаками!
— Сядьте, — сказал в это время Билль, повернувшись к Тому.
— Я хочу его поколотить, Билль, — ответил Том. — Если и вы боитесь его, так я не боюсь.
— Сядьте, черт возьми, — сказал Билль поднимаясь. — Как вы смеете меня так оскорблять.
— Как? — спросил Том изумленно.
— Если я не могу его вздуть, так вы, тем более, не можете, — ответил Билль. — Вот как, товарищ.
— Но я могу попытаться.
— Ладно, — сказал Билль. — Но сначала попробуйте со мной, а тогда, если меня вздуете, померяетесь с ним. Если вы не можете поколотить меня, то как же вы вздуете его?
— Сядьте вы оба, — сказал Джо, уже пивший в это время из кружки Билля, отставив свою пустую кружку. — Запомните раз навсегда, что я здесь командир в этом кубрике. Понимаете? Так сядьте оба, пока я не взял вас в переплет.
Они сели, но Том сделал это недостаточно быстро, по мнению Билля, и получил от него такую затрещину, по затылку, что у него потом целый час ныло в голове.
Это было началом всего, что потом творилось в нашем кубрик, и вместо одного хозяина у нас оказалось два, благодаря непостижимому упорству Билля, забравшему себе в голову, что всякая попытка померяться с Джо — личное оскорбление для него самого. И он уступил этому Джо первое место, даже не попробовал подраться. Мы никак не могли понять этого, и нам только и удалось добиться от Билля, что он когда-то имел на берегу с Джо Симмсом такую стычку, которой не забудет во всю свою жизнь. И, должно быть, аховая это была перепалка, судя по тому, как Билль заискивал перед Джо и старался ему во всем угодить.
В первые три дня нам приходилось здорово туго, потому что кубрик стал походить больше на какую-нибудь школу для девиц, чем на что-нибудь другое. Прежде всего, Джо совершенно запретил всякую ругань. Он сам не ругался и не желал слышать грубые слова, так сказал он. Чуть кто из нас проговаривался все-таки по привычке, он отчитывал того как мальчишку, а на второй раз приказывал Биллю отколотить провинившегося. Сам он боялся трогать людей, чтобы не искалечить. Нам пришлось перестать разговаривать при Джо, но зато, когда его не было в кубрике, тут сыпались такие словечки, что прямо становилось страшно.
Затем Джо не захотел, чтобы мы играли в карты на деньги, и мы должны были сговориться тайком от него, что мелкие пуговицы будут идти по полупенсу, а большие — по целому пенни. Так дело наладилось и все шло благополучно до одного вечера, когда Том Бекер вскочил и начал плясать, едва не сойдя с ума от радости, потому что выиграл целую дюжину пуговиц. Этого для Джо было достаточно, и Билль по его команде отнял у нас карты и выбросил их за борт.
Никаких разговоров о женщинах Джо тоже не мог вынести, и Нед Девис, не зная, конечно, этого, влопался в целую историю. Он лежал как-то на своей койке, мирно покуривая и о чем-то раздумывая, а потом посмотрел наискосок на Билля, уже почти засыпавшего, и сказал:
— Не понимаю, что вы такое нашли в этой маленькой девчонке в Мельбурне, когда мы были там в прошлый рейс, Билль?
Глаза Билля широко раскрылись и он погрозил Неду кулаком, как тот подумал, шутливо.
— Ладно, ладно, Билль, — сказал Нед, смеясь, — я вижу ваш кулак.
— Что это за девица была, Нед? Как ее звали? — спросил Джо, лежавший на койке недалеко от Неда, и я видел, как глаза Билля вдруг плотно закрылись и он сразу заснул крепчайшим образом.
— Не знаю, как ее звали, — ответил Нед, — но она здорово прилипла к Биллю и они часто ходили вместе в театр.
— Хорошенькая? — продолжал выспрашивать его Джо.
— Конечно, — ответил Нед. — В этом можете положиться на Билля. Он всегда выберет самую миленькую в порту. Я знаю у него, по крайней мере, шесть или семь…
— Что? — заорал неистовым голосом Билль, проснувшись и соскакивая с койки.
— Молчать Билль! Не вмешивайтесь, когда я разговариваю, — резко прикрикнул на него Джо.
— Он нагло врет, — сказал Билль. — Все знают, что я не выношу женщин.
— Придержите свой язык, — ответил ему Джо. — Ну, Нед, расскажите-ка мне об этой миленькой девице.
— Да это я пошутил, — сказал Нед, поняв, что ляпнул что-то неладное. — Билль… терпеть не может никаких женщин.
— Вы лжете, — сказал Джо строго. — Кто она?
— Право, я только пошутил, Джо, — ответил Нед.
— Ах, так?! Ну, хорошо. Я тоже теперь немного пошучу, — произнес Джо. — Билль!
— Есть, — сказал Билль.
— Я не хочу колотить Неда сам, чтобы нечаянно его не покалечить на всю жизнь, а потому возьмитесь-ка вы за него сейчас же и лупите, пока он не расскажет о ваших похождениях с этой девицей.
— Лупить его, чтобы заставить его говорить обо мне? — изумленно переспросил Билль.
— Вы же слышали, что я сказал, — ответил Джо. — Нечего повторять мои слова. Вы сами — женатый человек, а у меня есть сестры, и я выведу здесь такие разговоры. Ну, шевелитесь.
Нед был жидковатый парень, к тому же не из храбрых, и я почти ожидал, что он выскочит на палубу и побежит жаловаться капитану. Одну секунду казалось, что он так и сделает, но потом он стал неподвижно у своей койки и только немного побледнел, когда Билль начал к нему приближаться. В следующий момент он взмахнул кулаком и — провались я ко всем чертям, если Билль уже не лежал на спине, прежде чем мы успели повернуться, чтобы смотреть на них. Затем он вскочил, как будто совсем ошеломленный, дико бросился вперед на Неда, промахнулся и снова был опрокинут навзничь. Мы не верили своим глазам, а у Неда был такой вид, точно он получил по ошибке способность творить чудеса.
Когда Билль поднялся во второй раз, он так дрожал, что еле мог стоять на ногах, и Нед делал с ним что хотел.
В конце-концов, он ухватил голову Билля подмышку и колотил по ней, пока оба они не изнемогли от усталости.
— Ну, ладно, — сказал Билль. — С меня довольно. Я сдаюсь.
— Что такое? — изумленно произнес, видимо, не веря своим ушам, Джо.
— Я сдаюсь, — повторил, отойдя и сев на свою койку, Билль. — Нед избил меня почти до полусмерти.
Джо только смотрел на него во все глаза, не в силах произнести ни слова, затем, так ничего и не прибавив и не тронув Неда, вопреки нашим ожиданиям, ушел наверх, а Нед подсел к Биллю.
— Надеюсь, — я ничего не повредил вам, товарищ? — спросил он ласково.
— Повредил мне?! — заревел громовым голосом Билль. — Ты? Ты, повредил что-нибудь мне? Ах ты, жалкая крыса! Подождите, мистер Нед Девис, пока я поймаю вас на берегу, один на один, на две минуты. Вы тогда поймете, что значит повредить!
— Я не могу вас понять, Билль, — сказал Нед. — Вы — настоящая тайна, вот что вы такое. Но я вам скажу прямо, что не пойду с вами, когда вы сойдете на берег.
Все это, действительно, было ужасно загадочно, и мы день от дня чувствовали себя все хуже и хуже. Билль и пикнуть не осмеливался, хотя Джо за все время только один раз его поколотил, да и то не очень сильно. Он рассказывал нам, чтобы оправдаться в своей трусости, о человеке, которого Джо убил на кулачном состязании в одном из лондонских клубов.
В конце-концов, Джо нас так извел разными своими школьными повадками, которые Билль неизменно поддерживал, что мы были страшно рады, когда пришли в свое время в Мельбурн. Мы все чувствовали себя как будто вырвавшимися из тюрьмы, всякий раз, как могли избавиться от Джо. Все, кроме Билля. Джо его брал с собой на какие-то проповеди или лекции. И Билль говорил, что он с наслаждением идет их слушать, но когда он возвращался на судно, то упоминал об этих лекциях, если Джо не было поблизости, с такими проклятиями, что даже нам становилось не по себе.
После двух или трех дней стоянки в Мельбурне нам даже стало почти что жаль Билля. Вечер за вечером, когда мы сходили развлекаться на берег, Джо брал с собой Билля и смотрел за ним. Наконец ради Билля, а скорее, пожалуй, чтобы позабавиться, Том Бекер кое-что придумал.
— Оставайтесь сегодня вечером на борту, Билль, — сказал он в одно утро, — и вы увидите такую штуку, что испугаетесь.
— Что-нибудь еще противнее, чем ваша рожа, — ответил Билль, настроение которого становилось каждый день все хуже и хуже.
— Мы покончим с командованием этого Джо, — сказал Том, — беря его под руку. — Мы приготовили ему такой урок, после которого он будет тише воды, ниже травы.
— О-о-о, вот как, — протянул Билль, пристально глядя на проходивший мимо пароход.
— Мы зазвали в гости к нам сегодня вечером Доджи Пита, — продолжал Том шепотом. — На борту к вечеру останется только один из помощников капитана, да и он, должно быть, ляжет рано спать. Доджи — один из лучших боксеров-легковесов Австралии. Если и он не выбьет спесь из мистера Джо, то нам будет совсем крышка.
— Вы прямо драгоценность, Том, — сказал Билль, повернувшись к нему. — Настоящая драгоценность, вот, что вы такое!
— Я думаю, что вы будете рады, Билль, — произнес Том.
— Радость — это мало подходящее сюда слово, Том, — ответил Билль. — Вы сняли громадную тяжесть с моей души.
Кубрик был полон в этот вечер. Мы все втихомолку пересмеивались друг с другом и исподтишка поглядывали на Джо, сидевшего на своей койке и пришивавшего пуговицу к куртке. Около семи часов явился Доджи Пит, и началась забава.
У него была на-редкость неприятная, прямо отталкивающая наружность, у этого Доджи. Он оказался довольно грязновато одетым парнем среднего роста, видимо, очень самонадеянным и заносчивым. Он мне совсем не понравился и, как ни был Джо невыносим, все-таки казалось не очень-то красивым приглашать на борт постороннего, что бы он избил нашего товарища, которого мы не могли вздуть сами.
— Экая поганая и душная дыра тут у вас, — сказал Доджи, куривший громадную и страшно вонючую сигару. — Не понимаю, как вы можете здесь жить.
— Это не такое плохое помещение для кубрика, — ответил ему Чарли.
— А что это за образина там, на койке? — спросил Доджи, указывая своей сигарой на Джо.
— Ш-ш-ш, будьте осторожны, — сказал Том, подмигивая ему. — Это первоклассный премированный кулачный боец.
— О, — произнес Доджи, ухмыльнувшись. — А я думал, что это обезьяна.
Сразу стало так тихо, что можно было услышать, как падает иголка. Мы все почувствовали неизмеримое удовольствие при мысли о замечательным бое, который сейчас здесь произойдет перед нашими глазами и специально для нас. Все застыли, как прикованные, и не могли отвести глаз от Джо.
Он медленно отложил куртку, над которой работал, и лишь высунул немного голову из койки.
— Билль, — сказал он, зевая.
— Есть, — ответил Билль, на лице которого была в эту минуту такая же веселая усмешка, как у нас всех.
— Кто это такой привлекательный и приятный на вид молодой джентльмен, вон там, который курит замечательно душистую сигару?
— Это молодой джентльмен, который пришел сюда, чтобы посмотреть, что тут делается, — сказал Том, между тем как Доджи вынул свою сигару изо рта и, действительно, обвел кругом взглядом в недоумении.
— Он, должно быть, побеждает все женские сердца своими желтыми, узенькими, как щелки, глазками, — произнес Джо, покачивая головой. — Билль!
— Есть, — снова ответил Билль.
— Возьмите этого приятного молодого джентльмена и выбросите его из кубрика, — закончил Джо, опять беря свою куртку. — И не очень шумите, когда будете это делать, потому что у меня немного побаливает голова, иначе, я бы сам это сделал.
Кругом раздался громовый хохот, а Том Бекер с Чарли чуть не лопнули от смеха. Доджи вскочил, но и Билль тоже встал, а затем начал снимать с себя куртку.
— В чем дело? Что вы хотите? — с удивлением спросил его Доджи.
— Я повинуюсь команде, — ответил Билль. — В прошлый раз, когда я был в Лондоне, Джо меня чуть не убил и взял с меня слово, что я буду выполнять все его приказания в течение шести месяцев. Мне очень жаль, товарищ, но я должен вас выбросить отсюда.
— Меня выбросить?! — злобно воскликнул Доджи и насмешливо расхохотался.
— Отчего же не попробовать, — сказал Билль, аккуратно сворачивая свою куртку и кладя ее на койку.
— Подержите только мою сигару, — сказал Доджи, вынимая ее изо рта и передавая Чарли. — Мне не понадобится снимать жакет ради этого.
Он переменил, однако, свое мнение, когда увидел могучую грудь и руки Билля, и снял не только жакет, но и рубашку. Затем, со злобой глядя на Билля, поднял кулаки и прыгнул к нему.
В самом начале Билль промахнулся и в тот-же момент получил страшный удар в нижнюю челюсть, а затем второй — в глаз. От второго он зашатался и, воспользовавшись этим, Доджи стал колотить его кулаком по голове как молотом.
Я думаю, что это и привело Билля в себя, потому что в следующую минуту Доджи уже лежал на спине после удара, от которого у него чуть не разлетелась голова. Чарли схватил часы Тома, начал считать секунды, пока Доджи лежал и через некоторое время крикнул: «Кончено». Это было с его стороны ужасно глупо, так как бой был бы уже сразу окончен, но, к счастью находчивость Тома дала возможность продлить зрелище. Он крикнул, что его часы спешат.
Доджи за это время пришел в себя, встал и начал осторожно охаживать Билля, ругая кубрик самыми скверными словами за недостаток места для правильного боя.
Он успел три или четыре раза здорово двинуть Билля быстрее, чем вы могли бы подмигнуть, а когда Билль пытался ответить, то никак не мог в него попасть. Это, казалось, больше всего остального извело Билля, и он вдруг вытянул свои громадные руки, схватил Доджи и швырнул его так, что тот полетел через весь кубрик прямо в то место, где сидел Том Бекер.
Чарли опять крикнул «кончено», но мы им дали еще пять минут передышки, пока укладывали на койку несчастного Тома. После этого «отвратительное зрелище», как тогда сказал Том Бекер, возобновилось. Билль тем временем окунул свою голову в ведро с водой и растер руки, и выглядел свеженьким, как полевой цветочек. Доджи, казалось, немного пошатывался, но держался молодцом, только стал замечательно осторожен. Как Билль ни старался, никак не мог его захватить опять в свои лапы.
Но все-таки через три минуты все кончилось. Доджи уже не в силах был наносить настоящие удары, а главное — ясно видеть. Он сохранил еще зрение лишь настолько, чтобы увертываться от Билля. Было такое впечатление, будто весь кубрик казался ему наполненным Биллями, сидящими на табуретках и ждущими колотушек. Кончилось это тем, что он получил от настоящего Билля такой удар, после которого он не смог уже подняться собственными силами.
Билль же его затем и поднял, после чего они пожали друг другу руки, вымыли физиономии в том же ведре с водой и начали говорить друг другу комплименты. Они уселись рядышком и урчали, как коты, восхваляя один другого, пока, наконец, мы не услыхали заглушённый голос, донесшийся с койки Джо Симмса.
— Ну, что там? Кончено уже? — спросил он.
— Да, — ответил кто-то.
— Что с Биллем? — донесся опять голос Джо.
— Посмотрите сами, — сказал Том Бекер.
Джо, лежавший на койке спиной к нам, повернулся и немного приподнялся, чтобы взглянуть, но едва увидел избитую физиономию Билля, как вскрикнул самым диким образом, опрокинулся на спину, — и пусть меня повесят, если я сочиняю, — потерял сознание.
Мы все буквально остолбенели, но Билль быстро схватил ведро и, зачерпнув оттуда немного воды, начал брызгать ею в лицо Джо. Тот, наконец, очнулся и как-будто машинально охватил Билля за шею обеими руками и начал судорожно рыдать.
— Вот так дьявольщина, — вскрикнул Доджи Пит, вскочив. — Это женщина.
— Это моя жена, — произнес Билль.
Тогда мы поняли всё, по крайней мере, те из нас, которые были женаты.