December 26th, 2020

ОЧЕНЬ ХРАБРЫЙ И НЕПОБЕДИМЫЙ РЫЦАРЬ АМАДИС ГАЛЬСКИЙ. - XXXIII серия

Глава 32. КАК АМАДИС, ЕГО БРАТ ДОН ФЛОРЕСТАН И ИХ ОТЕЦ КОРОЛЬ ПЕРИОН БЫЛИ ОБМАНУТЫ, И ИХ ЖИЗНЬ ПОДВЕРГЛАСЬ БОЛЬШОЙ ОПАСНОСТИ, И О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО ВСЛЕД ЗА ЭТИМ
одержав большую победу, Амадис, его брат дон Флорестан и их отец король Перион несколько дней отдыхали, а затем взошли на галеру, надеясь скоро быть дома. Однако все случилось иначе. Ветер внезапно переменился, море разбушевалось, и их понесло неизвестно куда. К счастью, неожиданно вдали показался берег, и они поспешили пристать к нему. Море продолжало волноваться, и рыцари решили вывести коней и, взяв оружие, проехать по незнакомой земле, пока волны не успокоятся и не подует попутный ветер.
Путь их лежал через широкое поле, на котором никого не было, но через некоторое время, подъехав к берегу ручья, они увидели девушку, которая остановилась, чтобы дать напиться своей лошади. На ней было очень богатое платье, а сверху накинут плащ ярко-красного цвета с золотыми застежками. Ее сопровождали двое слуг и две другие девушки: они вели на поводках двух собак и несли двух соколов, с которыми она охотилась. Заметив рыцарей, девушка пошла им навстречу и, почтительно поклонившись, показала знаками, что она немая и не может говорить. Рыцарям стало очень жаль, что столь красивая девушка поражена таким недугом, а она продолжала делать какие-то знаки, которые они не могли понять. И тогда один из слуг объяснил, что она приглашает чужеземцев в гости в ее замок. Было уже поздно, и король Перион, посоветовавшись с сыновьями, согласился.
Проехав немного, они приблизились к очень красивому замку и подумали, что девушка, если владеет им, должно быть, очень богата. Попав внутрь, они увидели много мужчин, женщин и девушек, которые очень почтительно встретили гостей, но все были такими же немыми, как и их госпожа. Люди в замке сразу же взяли у прибывших коней, а потом провели рыцарей в богато убранное помещение с очень высоким потолком, возвышавшимся над полом по крайней мере на двадцать локтей. Там им предложили снять доспехи и предложили дорогие плащи, чтобы они могли накинуть их на себя. При этом они могли разговаривать с немой девушкой и всеми остальными только знаками. Затем принесли ужин, и хозяева старались услужить гостям как можно лучше. Потом пришли новые девушки с зажженными свечами и музыкальными инструментами в руках. Зазвучала чудесная, услаждавшая слух музыка. Когда же настало время спать, девушки ушли, а слуги внесли три богато убранных ложа. Положив оружие рядом, рыцари легли и скоро безмятежно уснули, очень уставшие после всего, что выпало на их долю в последнее время.
Однако, хотя их души были совершенно спокойны, их жизни угрожала величайшая опасность, потому что они по пали в ужасную ловушку. Знайте же, что эта комната была сделана очень коварным образом: ее пол не был соединен со стенами, а опирался на толстый железный столб с винтовой резьбой, скрытый внутри деревянной колонны, стоявшей посередине. С помощью большого железного ворота, который находился в подвале, его можно было опускать вниз или поднимать кверху. И вот, когда наступило утро, оказалось, что пол опустился вниз по крайней мере на двадцать локтей.
Проснувшись, рыцари не увидели никаких признаков рассвета и очень удивились, и им показалось странным, что голоса людей, ходивших по замку, доносились откуда-то сверху. Поднявшись с постелей, они на ощупь разыскали двери и окна и, протянув через них руки, уперлись в глухие стены. Тут им сразу же стало ясно, что их обманули и предали.
В это время высоко над ними неожиданно распахнулось окно, и в нем показался высокий и могучий рыцарь. Лицо его было ужасно, а на голове и в бороде седых волос было намного больше, чем темных. Он был одет во все черное, и лишь на отрубленной по локоть левой руке белела закрывавшая ее повязка.
— Эй, кто там лежит внизу? — закричал он громким голосом.
— Плохой вы найдете здесь приют! Да будет вам известно, что я злой волшебник Аркалаус. Я предам вас ужасной смерти, и никто не отомстит мне за это.
Рядом с волшебником показалась та самая девушка, которая привела их сюда. Указывая рукой на рыцарей, она говорила ему что-то вполголоса. Пленники очень удивились, услышав, что немая заговорила. Они не знали, что она приходилась Аркалаусу племянницей и от него научилась быть очень хитроумной в злых делах. Узнав, что поблизости сошли с корабля на берег какие-то чужеземцы, она нарочно вышла им навстречу и притворилась немой, чтобы заманить их в ловушку.
— Мои милые дети, — сказал король Перион, когда окошко наверху снова закрылось, — то, что с нами случилось, подтверждает известную истину, что счастье очень непостоянно. Вот почему не нужно видеть в этом ничего странного или необычного. Ведь главное занятие рыцарей — поиски приключений, которые могут заканчиваться для них хорошо, а могут и противоположным образом. Поэтому давайте отложим в сторону нашу скорбь и будем надеяться на лучшее. Мы очень хорошо вооружены, и сила наших рук в плену не стала меньше. Так что одолеть нас будет не так-то просто.
Тот день они провели без еды и без питья. Но вечером Аркалаус, поужинав, проходил мимо. Поднеся две зажженные толстые восковые свечи к окну, под которым были узники, он открыл его и сказал:
— Эй, рыцари, которые там лежат! Я позабочусь, чтобы вы поели, если сможете.
— Сможем, и очень охотно! — отвечал дон Флорестан.
— Я как раз собирался приказать, чтобы вас накормили, — сказал Аркалаус. — Но чтобы вы не слишком радовались, хочу сообщить вам кое-какие новости. Знайте же, что после того, как вы провели здесь ночь, к воротам этого замка пришли два оруженосца и спросили, нет ли здесь трех рыцарей, которых они ищут. Я приказал схватить их и бросить в темницу, которая находится как раз под вашей комнатой.
То, что сказал Аркалаус, было чистой правдой. Когда те, что остались на корабле, увидели, что рыцари задерживаются, было решено послать на их поиски Гандалина — оруженосца Амадиса, Орфео — кондитера короля Периона (- старик любмл побаловаться пироженками впоходе. - germiones_muzh.) и карлика Ардиана, который часто сопровождал Амадиса в его странствиях по белу свету. Их-то и взяли в плен, когда они постучались в ворота замка.
Темница, куда их отвели, находилась в том же подземелье, где были рыцари. Там уже сидели до них одна женщина и два рыцаря. Один из них, довольно пожилой, был ее мужем, а другой, совсем юный, — их сыном. Их держали там уже целый год. Разговаривая с ними, Гандалин рассказал, как их взяли в плен, когда они пришли сюда, разыскивая трех рыцарей.
— Пресвятая Дева! — воскликнул пожилой рыцарь. — Послушайте, что нам рассказали тюремщики, которые приносят нам еду. Те, о ком вы говорите, пришли в этот замок, и их очень хорошо приняли, отведя им комнату, расположенную как раз над нами. А вот что мы видели собственными глазами. Ночью, когда рыцари, наверное, спали, сюда явились четыре человека и, вращая вот этот железный ворот, что находится перед нами, опустили их в глубокое подземелье, совершив величайшее предательство.
Гандалин, который всегда отличался большой смекалкой, сразу же придумал, что нужно сделать.
— Если так, — предложил он, — давайте поднимем их наверх.
Пожилой рыцарь и его сын с одной стороны, а Гандалин и Орфео с другой с большим трудом стали вращать ворот, и пол комнаты начал медленно подниматься вверх. Король Перион, который не спал, беспокоясь больше о сыновьях, а не о себе, сразу же заметил это и, разбудив Амадиса, сказал ему:
— Посмотри, ведь мы поднимаемся!
Проснулся и дон Флорестан, и все трое, быстро вскочив с постелей, надев доспехи и взяв оружие, стали ждать, что будет дальше. Наконец те, что были внизу, стараясь изо всех сил, подняли пол комнаты на нужную высоту, и король Перион и его сыновья, вставшие у дверей, увидели лунный свет, проникавший между створками. Догадавшись, что это вход, через который они вошли сюда, все трое дружно навалились на двери и выломали их. Выбежав на стены, окружавшие замок, они неожиданно напали на мирно дремавших стражников и сбросили их вниз. На шум поспешили еще несколько человек, но рыцари без особого труда их победили.
Услышав крики сражавшихся и звон оружия, Аркалаус перепугался до смерти. Он решил, что кто-то из своих предал его и впустил врагов в замок. Не успев одеться, он бросился в башню, крепко запер изнутри на засов дверь и поднял за собой приставную лестницу, чтобы никто не мог к нему подняться. (- очередной лохаут Аркалауса: он хорошо начинает, но в миттельшпиле его заносит - и в эндшпиле теряет всё. Зналбы – а можнобыло спросить сперва или подслушать потом! – кого поймал, так просто повернулбы кран, налил водички сверху. И гамовер! Но недал Бог жабе хвоста, как у нас говорят. – germiones_muzh.)
А тем временем рыцари сразили всех, кто пытался оказать им сопротивление, и тут услышали доносившиеся откуда-то снизу приглушенные крики тех, кто оставался в темном подземелье. Амадис различил голос карлика и, спустившись по лестнице, сломал запоры и широко распахнул двери. Узники, не задерживаясь, вышли на волю.
Во дворе наши рыцари нашли коней — не только своих, но и тех, что были у Аркалауса. Двух из них они дали освобожденным пожилому рыцарю и его сыну, а лошадь племянницы Аркалауса — женщине. Выбрали себе коней по вкусу и Гандалин, Орфео и карлик. Вскочив в седла, все поскорее покинули замок и через некоторое время, вернувшись на корабль, отплыли от берега…

ГАРСИЯ ОРДОНЬЕС ДЕ МОНТАЛЬВО (ок.1450 - ок.1505)

ВАЛЕНТИНА ТЕЛЕГИНА

ЗАЖГИТЕСЬ, СНЕГА!

Зажгитесь, снега! Заиграйте, овражки!
Проснитесь, зелёные силы земли!
Вернитесь, большие и малые пташки,
В леса и озёра, в поля, в ковыли!
Я знаю, в далёких, полуденных странах,
Где вы никогда не свиваете гнёзд,
Вам снится Россия, стога и бурьяны.
Не голос ли родины ветер донёс?

Припомнится вам соловьиная ночка
И первый полёт над простором жнивья...
А всё потому, что родимая кочка
Милее, чем пальмы в лазурных краях.
- А всё потому, что душа нараспашку!
И вы б ни на час опоздать не смогли,
Когда на Руси заиграют овражки,
Проснутся зелёные силы земли.

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - XVII серия

…пусть простит меня добрый читатель, и признает за мною некоторое законное право помечтать с сожалением об утраченном, о жизни, которая живётся один раз. Я невиновен, что эта жизнь была жизнь с крепостным правом и что её радости были, строго говоря, радости крепостников.
Что делать? У меня не было и, конечно, не будет другой жизни.
Вы, седые слуги, верные, как псы; вы, морщинистые няньки, благоговейно привязанные к целым барским поколениям, сменяющим одно другое, до самого дня своей поздней кончины берегущие своих барчуков, как весталки священный огонь, из рода в род, по заповедям старины, -- где вы? Когда вы опять народитесь?
Я не знаю -- хорошо ли было вам, хорошо ли, что было на свете так, как было, -- но я знаю только, что тогда на поле нашей общей жизни росла иногда прочная любовь и прочная дружба. Я знаю, что мы были связаны с вами какою-то родною, неразрушимою связью, и что связь эта радовала и облегчала не одних нас, но часто и вас, и далеко не одного из нас! Я не хочу роптать против нынешнего разлада, холода и неустойчивости всякого рода отношений. Но я осмеливаюсь признаться, что не люблю их, что не желаю их, что даже бежал бы от них, если бы видел вблизи себя уголок, ещё не отданный под их господство.
Я вполне сознаю всю пользу раскапыванья мусора, пиленья досок, творенья извёстки, воздвиганья лесов и прочего хаоса, неизбежного при самых грандиозных постройках. Но, опять смею сознаться, я всё-таки терпеть не могу этой известковой пыли, этих брёвен, наваленных друг на друга, этих камней, вывороченных из земли. И если могу, я никогда не хожу любоваться на них; и если мне хочется, я никогда не отказываю себе в удовольствии вспомнить, как не месте этой грандиозной, смело задуманной закладки мирно стоял прежде уютный беленький домик в пять окошек, в котором иногда проводились милые и беззаботные дни.
Я не говорю с всеобщеисторической точки зрения, но с точки зрения моей собственной истории, моего невозвратимого детства.
Какая-то гранитная прочность и незыблемость представлялась тогда во всём. Словно мир психический двигался тогда в таких же глубоко наезженных колеях, вращался по таким же механически неизменным орбитам, по которым от века текут светила небесные. Барин был барином, хам -- хамом, и всех удовлетворяла эта ясность отношений, и ни в среде баринов, ни в среде хамов не являлось таких лжеимённых мудрствователей, которым бы казались не по плечу и не по вкусу такие стойкие определения. "Вы наши отцы, мы ваши дети", -- говорит мне тоном глубочайшего убеждения милая старушка Наталья, сморщенная, как винная ягода, в то время, как её костлявые восьмидесятилетние руки застёгивают мои куцые штанишки. И я верил ей, и она была довольна своею верою. И я не видел поэтому ничего странного в том, что встречавшиеся на возах лысые старики, черноволосые бородачи, пожилые деревенские хозяйки, рассеменившиеся уже на несколько дворов, торопливо снимали шапки и низко кланялись с своих высоких возов мне, ихнему барчуку, хотя мне было тогда всего восемь лет, и хотя я бежал тогда через рвы и конопляники в изорванной рубашонке, спасаясь от преследования другого барчука, спешившего за мною в ещё более изорванной рубашонке, и ещё более краткими путями...
Я знал, что эти старики, бородачи и бабы придут к нам в хоромы в светлое Христово воскресенье христосоваться, что все мы высыпем тогда к ним в девичью и будем принимать от них красные, совсем ещё холодные яйца, подставляя под их мокрые бороды сначала ручки свои, потом и свои губы. Он них несёт овином, полушубками и водкой, но мы всё-таки храбро целуемся со всеми с ними, и тот из них будет жестоко оскорблён, кого случайно минёт хотя бы один из нас. И вы думаете, что они целовали наши руки с сардоническими улыбками и скептическими размышлениями про себя? Я не разделяю ваших подозрений, читатель, и, право, имею на то основание. Я сам слышал, как лакей Андрюшка хвастался на передней своею расторопностью и проворством по тому случаю, что ему пришлось пробежать с полверсты под страшнейшим дождём и градом, без шапки и шинели, с охапкою зонтиков, калош и плащей для барчуков, застигнутых грозою в купальне. И поверьте, ни один из слушавших его лакеев не задал себе тогда неуместного вопроса -- почему опасность простуды более грозила купавшимся барчукам, чем лакею, посланному на их выручку? Ибо в тот же вечер другой наш лакей Пашка, усаживая господ в линейку, по собственному побуждению переносил барышень и барыню через широкую лужу под крыльцом, болтая в ней сапогами, как вёслами...
И ты не думай, читатель, чтобы в своей теперешней жизни не было ничего родственного с этими дикими обычаями прошлого. Поверь, что люди почти одни и те же во все времена.
На что жаловался царь Давид, и что воспевал премудрый Соломон -- на то жалуемся и то воспеваем и мы с тобою. Меняется мода, оборот речи, термин, наружный вид -- но существенное всегда почти одно и то же. Оттого-то до сих пор мы с тобою наслаждаемся Сакунталой (-Шакунтала: героиня эпоса «Махабхарата». Она была верной женой. – germiones_muzh.) и Илиадой, Нибелунгами и Шекспиром. Коли язык и привычки наших прадедов так мало изменились в течение веков, так неужели более мог измениться сам человек?
Я с радостью нашёл в преданиях об Андрее Первозванном рассказ о старом славянском обычае -- париться в бане вениками и пить скверный квас. Лапти и тулупы, лукошки и корыта -- как показывает история -- были на заре нашего отечества столь же культивируемы, как и теперь; а по уверению Цезаря, француз, скрывавшийся в старину под именем галла, был такой же болтун и хвастунишка, как наши теперешние французы -- куафёры и тальёры, величающие себя Бернарами, Огюстами и Арманами.
Это сознание должно, мне кажется, смирять человека и делать его более снисходительным к слабостям протекших лет. Право, с точки зрения искренней правды, мало можно найти разницы между описанным мною христосованьем и теми поздравлениями в Рождество и Новый год, которые так тебе знакомы, мой пурист-читатель. Когда ты, имея назади английский пробор, а на плечах изящный фрак, грациозно сгибаешься перед начальником твоего отделения, или твоего департамента, помышляя о возможности прикоснуться твоею палевою перчаткой к его начальнической руке, и не питая искры претензии на него за неотдачу тебе визита -- ужели ты тогда, мой любезнейший, не целуешь ему ручки на твой современный, цивилизованный манер? И неужели ты не переносишь его на собственных твоих плечах через грязную лужу, когда дни и ночи, не разгибая спины, готовишь для него этот умный и обстоятельный доклад, под которым он только живописно расчеркнётся для получения желанной звезды (- ордена, который носили тогда на ленте. – germiones_muzh.)?
Конечно, это зависело и от детства, от весеннего сока жизни, но только я верил тогда во всё, что было, "ничтоже сумняшеся".
* * *
Иногда кажется, что живёшь на каком-то переломе: выперло бугром, треснуло посередине, и впереди всё повалилось, и назади всё лоском лежит. Ни на ногах держаться нельзя, ни вперёд идти. Уже нечего забегать в общественные сферы, когда самая коренная часть нашей жизни, жизнь будней, семейная, домашняя, ходенем теперь ходит. Быстро, как апрельские облака, текут на смену друг другу фасоны и колеры платьев; не успеешь рассмотреть, какая мебель у тебя в комнате -- уже её меняют и заменяют, обдирают и перебивают; священный час обеда потерял свою патриархальную незыблемость и торжественность; священный час "на сон гряденья" никогда никому не известен; ужин преследуется, как беспаспортный бродяга, и завтрака уже не признают люди в том его грандиозном размере, в каком он ещё недавно существовал.
А люди, сами люди! Сколько теперь гадкой и скучной новизны! Кому теперь нужны эти милые старые тётушки, живущие и ждущие вас где-то далеко в фамильной своей деревушке, шевелящие спицами, гадающие на картах, как пергамент хартий верно хранящие в себе все предания и интересы вашей семьи? Кто рискнёт оторваться от своих важных занятий и проехать 60-70 вёрст на своих лошадях -- проскучать недельку в обществе этих бесценных старушек? Теперь ваш дядя Иван Иваныч уже не дядя, а крепостник и консерватор; и вы не столько интересуетесь его сморчками, томлёнными в сметане, и шипящим в масле цыплёнком, которыми он, бывало, с таким деспотическим радушием угощал вас через четверть часа по вашем приезде, сколько укоряете его за несовременный образ мыслей, высказываемый им с циническим юмором в обществе таких же пузатых и чубастых крепостников. Вам уже не нужно более его весёлых анекдотов, от которых, бывало, тряслись стены старого кабинета и животы ваших гостей; вы забыли, какие вкусные пряники привозил он когда-то в гостинец вам и братцам вашим из Москвы, куда ездил на лошадях, вскормленных крепостными, с крепостным кучером и крепостным лакеем, закладывал в опекунском совете крепостных людей, обладанье которыми вы теперь ставите ему в вящую вину. Простите его, великодушный друг прогресса, во имя ваших детских пряников!
Недавно мне было очень грустно услышать, как один весьма образованный кузен мой из школы правоведения пришёл в недоумение при имени одного из крошечных родственников своих, и тщетно силился припомнить, где следует ему искать забытое имя. Это имя принадлежало шестой дочке его двоюродной сестрицы, и он даже был заочным восприемником забытой им малютки. Общая тётушка наша Катерина Ивановна, бывшая свидетелем грустного события, всплеснула руками и долго не могла прибрать приличного слова для выражения своего негодования. Забыть имя племянницы и крестницы! У тётушки Катерины Ивановны было никак не менее тридцати племянников и племянниц, не считая внуков и внучек, сестриц и братьев, двоюродных сестриц и двоюродных братьев, -- и всё-таки ей в голову не могла прийти дикая фантазия -- выпустить хотя одно звено из драгоценной семейной цепи. Она очень хорошо помнила и не без эффекта рассказывала, как при первом ударе заутрени, после долгих и опасных мук, Степанида Матвеевна родила свою Машу; это было, как теперь она помнит, подо Спас праздник; в селе Рождественском престол был, и отца Павла позвали прямо от старосты, где он завтракал. Ей точно так же небезызвестно, что в 31 году, когда стояла холера и сухой туман, получил своё бытие ваш кузен-правовед, изучающий теперь римское право; что он выглянул на свет божий синеньким и жиденьким червячком и, ко всеобщему испугу, долго не подавал того желанного голоса, который теперь громит крепостников и крепостниц, откачивавших тогда его полуживую фигурку.
Тётушку Катерину Ивановну вы не собьёте. Её календарь не юлианский, не григорианский, но у ней все события начертаны словно сталью на стенках её сердца. Она не хочет и не может забыть ничего совершившегося, сколько бы ей ни жить, и сколько бы ни вольнодумничали вы с правоведом.
Мало того, что мы все и вы все, о правовед, известны ей во всех наших биографических подробностях, как известны медику первого курса бугорки костей и разветвления артерий; мало того, что она обнимает всю общность нашей жизни, всё наше будущее и прошедшее, одним цельным миросозерцанием, как Александр Гумбольдт свой "Космос", как философ Гегель вселенную -- она простирает свой кругозор на 10 миль кругом и на 50 лет назад; от её внимательного взора не уклонилось ни одно замечательное событие родни или соседства в течение этих лет и в районе этого пространства. Она вам расскажет повести временных лет, касающиеся семейства каких-нибудь Куроедовых или Толтогубовых, с тою же победоносною полнотою и отчётливостью, с какою только что пристыдила ваше невежество в делах вашей собственной семьи. Конечно, я не должен скрывать от тебя, о мой правовед, что тётушке Катерине Ивановне взамен этого обширного круга сведений осталось неизвестным случившееся при её жизни освобождение Греции от турецкого ига, и без всякого сомнения, она до сих пор числит Бельгию под владычеством голландской короны, если случайно ей известно существование самой голландской короны. Точно так же я могу держать с тобою значительное пари с надеждою несомненного выигрыша, если ты пробудишь в уме Катерины Ивановны какие-нибудь определённые представления именами величайших современных деятелей политики или науки. Я знаю, что ты лично не можешь мыслить жизни человека, которому незнакомы имена Прудона и Маколея, графа Кавура (- это первый премьерминистр Италии. – germiones_muzh.) и Бисмарка фон Шонгаузена. Можно сказать даже, что жизнь, сопровождаемую абсолютным незнанием этих великих имён, ты просто считаешь за небытие. Ты с презрительным сожалением пожимаешь плечами, когда слышишь из этих добрых изношенных уст, не способных ни к какому действительному оскорблению, чудовищно глупые и жестокие вопросы о том, жив ли итальянский разбойник Гарибальди, и почему его до сих пор не повесят. Но в том-то и дело, любезнейший, что у тётушки Катерины Ивановны есть свои, нисколько не менее великие имена, незнание которых и неуважение к которым её точно так же оскорбляют до крови. Только эти имена не Кавуры, не Мадзини, не Либихи, а Зиночки, Серёжи и Никиты Афанасьевичи. Как для тебя полон определённого смысла и определённой физиономии лоб лорда Пальмерстона, так для неё ясен и характерен этот Никита Афанасьевич.
* * *
Было время, когда всё было не так, когда всё было хорошо, потому что всё было прочно, потому что во всё верилось. Самовар в нашем деревенском доме являлся на столе ровно в шесть часов вечера, и желал бы я знать -- где осмелилась бы сыскаться такая дерзкая стихия или такое могущественное обстоятельство, которые бы возмогли нарушить этот от века установленный срок.
Помню я, были зимние метели; холодные белые сугробы стояли около дома, охватив его вечными сумерками; птицы, говорили, мёрзли на лету, нога пристывала к своему следу, -- и всё-таки большой сверкающий самовар приносился из кухни в хоромы, и в его раздутом брюхе, по обыкновению, ворчала вода и трещали уголья, и непобедимая, как рок, Палагея с вековечною салфеткой через плечо, в вековечной позе своей стояла у него, как бессменный ординарец, строя в боевой порядок чашки и стаканы, нагружая широкие подносы, маневрируя ситечком и сахарницею, с ей только свойственным и ей только приличным мастерством. И были потом страшные июньские грозы, когда срывало водой плотину и ветром крыши, были великие несчастия семейные -- смерть и болезни, приезжали и уезжали разные люди из разных стран, женились и размножались обитатели дома, -- и всё-таки в шесть часов самовар победоносно царил на круглом столе чайной, и всё-таки сухопарая и ворчливая Палагея полновластно распоряжалась своей территорией.
Как хотите, а такая прочность, такая возможность веры в завтрашний день -- что-нибудь да значит в бедной жизни человека!
И всё было так. Мог ли ты, например, читатель, представить себе, чтобы в спальне твоей матери когда-нибудь осмелился стоять перед диваном вместо круглого стола красного дерева на тяжёлой тумбе, с медными львиными мордами на ящиках -- какой-нибудь другой стол, лёгонький, четырёхугольный, ореховый или берёзовый? Считал ли ты естественным и позволительным увидеть вдруг длинные маменькины ширмы, затянутые синею тафтою, не около её широкой постели, а где-нибудь в комнате сестёр твоих? Точно так же вы должны признаться, что не верили в возможность передвижения из коридора этого громадного гардероба с фронтоном и пьедесталом, который вы застали в этом месте в момент зарождения первых ощущений ваших, и который находили всё на том же месте, таким же величественным и неподвижным, возвращаясь на каникулы из всех по очереди семи классов гимназии, из всех четырёх курсов университета, и из многих других долговременных отлучек своих. Я с своей стороны готов покаяться, что так же мало считал этот шкаф мебелью, как и конюшню нашу, и наши осинки. Я был убеждён, напротив, что это одна из главных твердынь нашего дома, что под ним и за ним неисчерпаемые клады, а наверху его неизреченные страхи. Всё имело своё место, своё неотъемлемое право, своё обособленное существование. Ты знал, с чем и с кем имеешь дело, с кем и с чем будешь иметь его надолго, долго впредь. Оттого тогда сияли в твоей душе беззакатные радости, которые не вернутся. Ты не мог думать о закате чего бы то ни было, когда кругом всё росло и жило так могущественно и прочно. Главное, ты-то сам жил и рос...
А помнишь, читатель, эту старую шубку на беличьем меху, около которой было так тепло, и радостно, и бесконечно спокойно? Эта милая незабвенная шубка прикрывала нас от многого горя и принимала на себя многие удары, предназначавшиеся нам. Её звали маменькина шубка, и один вид её в одну минуту всё нам делал понятным, во всём успокоивал. Как бы хотелось и теперь под такую же согревающую и ласкающую шубку! Там бы укрылся, съёжившись, от всякой скверны и суеты житейской, и смолкнул бы присмиревшею душою. Пусть борется за меня и защищает меня неутомимая добрая рука. Пусть мимо меня несутся тучи и бури, и всякая борьба. Я не шевельнусь и нигде не открою уголка своей шубки для чёрных привидений, которые пугают меня. Мимо, мимо!..

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)

восемьсот сорок второе берестяное письмо из Новагорода Великого (XII в.)

от дьяка и от ильке се послахове лукон 16 а масла 3 молостве а середе 2 свиньи хребта 2 а 3 заяце и тетереве и колбасу а коня 2 и сторова
(Перевод такой: от дьяка и Ильки. Вот послали 16 лукошек [очевидно мёду], и масла 3 горшка, а в среду 2 свиньи, 2 хребта [скорейвсего осетровых] и 3 зайца и тетерева [тож 3] и колбасу и коня 2 здоровых. - Это отчет о посылке продуктов питания деликатесного характера; кони наверное упомянуты как транспортное средство. Илька известен по нескольким грамотам как староста села или сёл феодала Полюда. Посему возможно понимать грамотку как ответ на требование Полюда: холопы! Вы чего там мышей неловите? В городе на торгу дороговизна. Пришлите пожрать. Ваш Полюд Городшинич)

АНАТОЛИЙ МИТЯЕВ (1924 - 2008. крестьянский сын, хотел стать лесником. солдат-доброволец ВОВ)

СУХМАН БОГАТЫРЬ
однажды киевский князь (- Владимир Красно Солнышко. Но в оригинале былины стреляют в героя татарове – это «замена» продиктованная фильтром исторической памяти, заслонившим от народа реалии до монгольского нашествия… Поэтому пересказчик неназывает имени князя, желая обойти очевидную длянас сегодня несуразность. А пересказывает классно. – germiones_muzh.) созвал на пир всех своих бояр, всех воевод, всех богатырей, всех дружинников.
Об этом узнал бусурманский царь. Он подумал: «Пока пируют, моё войско подберётся к Киеву. Захвачу город, возьму много добра, уведу пленников, дворцы и дома сожгу». Тут же бусурманское войско пошло в поход. Вперёд поскакали конные. Они хватали каждого, кто встречался на дороге, и некому было предупредить киевлян о близкой беде.
Как туча, движется но чистому полю вражеское войско.
А у князя во дворце пир идёт. Не один день пируют. Уж скоморохи устали играть на дудках. Песенники устали песни петь. Плясунов ноги не держат. Тогда гости стали рассказывать, кто в каких походах бывал, о чём слыхал, что видал.
Князь всех слушает, хвалит. Самых удалых одаривает подарками: кому даст кафтан, кому серебряную чашу, кому горсть золотых денег.
На особой лавке, покрытой бархатом, сидели богатыри. Среди них богатырь Сухман. Один он молчал. Князь его спрашивает:
— Чем тебя наградить? Ты о себе не говоришь. Да мы и так знаем: много ты побил врагов, землю Русскую защищал храбро. Хочешь, возьми у меня деревню. Хочешь, целый город бери.
— Спасибо, — ответил богатырь. — Ничего мне на надо.
— Как — не надо? — удивился князь. — Может быть, ты зло на меня таишь, поэтому от подарка отказываешься?..
— Зла у меня нет, — сказал Сухман. — И чтобы ты поверил мне, я поймаю для тебя лебедь. У других князей во дворах медведи на цепи, а в твоем дворе пусть живёт белая лебедушка.
Зашумели гости — трудно лебедь поймать. Стрелой подстрелить и то не каждый может. А князь обрадовался. Велел слугам под окнами дворца копать пруд да налил в него озёрной воды.
Сел Сухман на коня — пообещал вернуться через день — и уехал из города.
Доехал богатырь до Днепра-реки. Смотрит — нет ли в заводях лебединой стаи. А вода в реке мутная, перемешана с песком.
— Отчего ты замутилась. Днепр-река? — спросил Сухман.
Река ему ответила:
— Как же не замутиться? Третий день бусурмане мост мостят. Хотят переправиться и на Киев напасть. А я берега рою, мост рушу. Да уж нет у меня больше силы…
Богатырь въехал на бугор, посмотрел за реку и увидел в чистом поле огромное войско — сорок тысяч на конях, а пеших не сосчитать.
«За помощью скакать поздно. — подумал Сухман. — Жалко, меч и палица дома остались…»
На бугре росли дубы. Сухман выдернул какой крепче, ветки оборвал, сучки обломал. Взялся обеими руками за вершину. Тут диким голосом заржал богатырский конь, перескочил реку. Очутился богатырь перед вражеским войском.
Как махнул Сухман дубинищей, как начал бусурман колотить! Направо махнёт — получается улица. Налево махнёт — переулочек. Валятся враги с ног. Сколько-то времени прошло — всех побил Сухман.
Но и сам богатырь еле живой. Весь изранен стрелами.
Подошёл богатырь к реке. Обмыл раны. Воткнул в них маковые листья, чтобы кровь не текла. Попросил он раны:
— Не болите! Не в драке, не в баловстве получил я вас. Я город Киев спасал, Русскую землю защищал от врагов.
И перестали болеть раны.
Сел Сухман на коня. Поехал в Киев.
Первыми увидали Сухмана боярские сыновья. Они были завистливые, злые.
— Ты, богатырь, обещал живую лебедь привезти. Где же белая лебедь? В облаках летает?
За боярскими сыновьями бояре на улицу выбежали. Тоже стали над Сухманом смеяться. Обзывают хвастуном. Пальцами показывают.
И князь на крыльцо вышел. Видит, богатырь вернулся с пустыми руками. Рассердился:
— Так-то мне служишь? Потешаться надо мною вздумал?
— Не сердись, — сказал Сухман. — Не привёз я белую лебедь. Не сдержал слово. С бусурманским войском бился. Было сорок тысяч на конях, а пеших не сосчитать. Всех побил.
Тут боярские сыновья и бояре ещё пуще развеселились. От смеха по земле катаются.
— Нет чтобы просить у князя прощения, вон какую ложь придумал!
Князь совсем разгневался. Приказал связать Сухману руки, посадить в глубокую темницу.
Бояре связали Сухману руки. Посадили в глубокую темницу.
Услышали об этом богатыри. Пошли к князю, и самый старший богатырь, Илья Муромец, сказал:
— Как же ты, князь, мог сделать такое? Боярам поверил, а богатырю не поверил? Если не исправишь дело честью, мы сами Сухмана из неволи выведем. А сейчас пошлём в чистое поле богатыря Добрыню. Пусть посмотрит, что там.
Съездил Добрыня в чистое поле. Привёз дуб, которым бился Сухман.
Как поглядел князь на дуб, ни о чём Добрыню не стал расспрашивать, побежал к темнице — выпустить на волю богатыря. Дуб-то у комля на щепки расщепился — каждому видно, какое сражение было в чистом поле.
Сухман вышел из темницы. Сам князь руки ему развязал. Просит прощения. Велел слугам нести золото, серебро, жемчуг, дорогое оружие, парчовые кафтаны, собольи шапки — в подарок — Сухману.
А Сухман усмехнулся. На княжеское подношение и не поглядел.
— Хорошо ты, князь, меня провожаешь. Вот бы встречал так… А вам, богатыри, спасибо. В дни моей радости вы были товарищами. Товарищами остались и в дни моей печали. Жалко расставаться с вами. Да разболелись от обиды раны. Так болят, что нет силы терпеть. Прощайте…
И пошёл Сухман с княжеского двора. Вышел он из Киева. Пришёл на берег Днепра-реки. На берегу вынул из ран маковые листья.
И умер.