December 22nd, 2020

ОЧЕНЬ ХРАБРЫЙ И НЕПОБЕДИМЫЙ РЫЦАРЬ АМАДИС ГАЛЬСКИЙ. - XXIX серия

Глава 29. О РАЗДОРЕ, ПРИЧИНОЙ КОТОРОГО ЯВИЛАСЬ ЗАВИСТЬ К АМАДИСУ И ЕГО РОДСТВЕННИКАМ И ДРУЗЬЯМ, И КАК ИЗ-ЗА ЭТОГО РАЗДОРА АМАДИС ПОКИНУЛ ДВОР КОРОЛЯ ЛИСУАРТЕ
а сейчас вам надо узнать, что при дворе короля Лисуарте жили два старика-рыцаря. Оба они много лет служили еще прежнему королю, от которого он унаследовал престол. Имя одного было Брокадан, а другого — Гандандель. У этого Ганданделя были два сына, которых очень ценили, прежде чем явились Амадис и его братья. Но теперь их слава померкла, и это очень опечалило их сердца. Вот почему Гандандель, забыв о чести и совести, задумал ради собственной выгоды совершить злое дело. Вы сейчас услышите о б этом. Однажды, беседуя с королем, он сказал:
— Сеньор, меня очень беспокоит влияние на вас, которое приобрел Амадис. Вы все больше и больше слушаете его, а он хочет этим воспользоваться и захватить ваш трон.
Король ничего не ответил, но сказанное Ганданделем глубоко запало ему в душу. Между тем старый обманщик рассказал об этом разговоре своему другу Брокадану и попросил его тоже поддержать у короля мысль о том, что Амадис готовит предательство.
В то же время коварный Гандандель очень часто заходил проведать Амадиса, который лечил раны, полученные в последней битве, и не покидал своей комнаты. При этом хитрец всегда старался показать свою огромную любовь к прославленному рыцарю. Каждый раз, упоминая о короле, он непременно, как бы невзначай, говорил, что ему кажется, будто король охладел к своему прежнему любимцу. В конце концов это так надоело Амадису, что он, немного рассердившись, попросил старика больше не возвращаться к подобным разговорам.
И вот прошли дни, и Амадис и его друзья начали подниматься с постелей, почти оправившись от полученных ран. Однажды утром они надели самые лучшие платья и, сев на коней, направились во дворец. Все, кроме короля, приняли их, как обычно, очень хорошо. Король же даже не взглянул ни на кого и не вышел, как всегда, им навстречу. Амадис ничего не подозревал, и совесть его была чиста. Поэтому, не догадываясь о кознях, которые плелись против него, он почтительно подошел к трону и поклонился, выражая свое большое уважение, но король ответил на его приветствие очень холодно.
А теперь надо, чтобы вам стало известно, что у Аграхеса был дядя, которого звали дон Гальванес. Он отличался очень большими достоинствами, но ему не досталось от своих предков никаких владений, кроме небольшого замка. И вот сейчас Амадис решил попросить короля в награду за верную службу сделать дона Гальванеса владетелем одного небольшого острова, который назывался Монгаса. Услышав это, Брокадан и Гандандель посмотрели на короля, делая ему знаки, чтобы он не соглашался. Некоторое время он ничего не отвечал, думая о больших достоинствах и заслугах Гальванеса и о замечательных подвигах Амадиса. Он хорошо понимал, что эта просьба разумна, скромна и справедлива. Но его доброе отношение к тем рыцарям уже поколебалось, и у него не хватило сил, чтобы честно напомнить себе, насколько он им обязан. Сделав вид, будто его самого огорчил подобный ответ, он сказал:
— Неразумно просить о том, что невозможно исполнить. Ведь прошло уже пять дней, как я обещал отдать остров, который вы просите, королеве и ее младшей дочери Леонорете.
Он так ответил лишь для того, чтобы им отказать, а не по тому, что это было правдой. Его решение очень обрадовало Ганданделя и Брокадана, и они всем своим видом показали, что считают то, что сказал король, очень хорошим.
— Воистину, сеньор, — сказал Амадис, — если вам было бы угодно, вы должны были бы ответить с большим уважением к нам. Для вас не было бы ничего обидного, если бы вы пожелали оценить нас получше.
— Если я вас ценю слишком мало, то мир достаточно велик, — возразил король. — Отправляйтесь, куда хотите, и ищите того, кто вас будет ценить больше.
Услышав такие суровые и бесчестные слова, Амадис сказал:
— Воистину, сеньор, я и не предполагал, что во всем мире может найтись король, который так завершил бы наше знакомство после всего, что было для него сделано. Но раз уж все так случилось, нам следует теперь искать новую жизнь и другого, кто будет давать нам приказания.
— Поступайте, как знаете, — отвечал король, — а я буду делать то, что хочу.
Он встал, очень рассерженный, и направился гуда, где была королева. Брокадан и Гандандель пошли с ним, говоря, что он очень хорошо сделал, избавившись от тех, кто мог оказаться для него опасным.
На следующий день Амадис простился с королем, королевой и всеми остальными, кто был при дворе, и отправился на Твердый остров. За ним последовали и другие рыцари — его родственники и друзья.
(- какой жестокий и внезапный облом для принцессы! Ейто куды деваться? - germiones_muzh.)…

ГАРСИЯ ОРДОНЬЕС ДЕ МОНТАЛЬВО (ок.1450 - ок.1505)

(на доброту дня)

ну вот ничего неудивляет и даж невозмущает особо в новостях ныне.
Ни страсти по новому вирусу из-за которого могут отрезать от остального мира Британию; ни цыничные разоблачения Навальным его неудачных отравителей которые успешно крымы захватывают а травить даж тараканов невсилах; ни крах Навального как иноагента инопланетных спецслужб; ни новая психотравма Трампа; ни безчеловечный запрет на Филиппинах сексоваться с 12-летними; ни предстоящая самоизоляция Токио на Новый год...
- Всё совершенно понятно и даж несмешно. Мы, люди - такие люди (как вы теперь выражаетесь). И идём, несмотря на вирусы, войны, дифицит и терроризм, всё втуже сторону: хлеба и зрелищ еды и развлечений... Из всего деградирующего "мирового сообщества" я выделилбы разве маленькую Индонезию - там по причинам особых (комплексно) условий брезжит некая, знаете, возможная альтернатива общего смысла жызни. - Но это мне так кажется.
А вам желаю счастья.

БАРСУК ВЫСЛЕЖИВАЕТ ТИГРА (Тасмания, 1950-е). - X серия

10. НЕОЖИДАННЫЕ ПЕРЕМЕНЫ
разумеется, до летних каникул Игги нечего было и ждать. Бадж не подозревал, что в жизни его в один прекрасный день наступит перемена. У каждого в жизни бывают повороты, но только позднее, оглянувшись назад, мы можем понять, когда именно на нашем пути произошел поворот. Бадж, например, был уверен, что до возвращения Игги в жизни его не будет никаких событий, и настроен был мрачно, чувствовал себя покинутым. Правда, как только в долину во всем своем великолепии пришло лето, у Баджа не осталось времени для печальных мыслей. Он был счастлив.
Первыми о лете возвестили птицы — они засуетились, стали вить гнезда для будущих птенцов. Какая-то глупая птичка устроила свое гнездо на дереве над маленьким ручьем, из которого брали воду для поливки огорода. Это гнездо было очень красиво, оно имело форму бокала и было обмотано для прочности паутиной. Баджу, которого послали копать огород, было гораздо интереснее наблюдать, как птичка строила это гнездо, а потом, когда вывелись птенцы, кормить их червями. И работа не подвигалась.
— Куда запропастился мальчишка? — кричал отец. — Почему не выполоты грядки салата?
Кроме того, Бадж заметил высоко на эвкалипте круглое дупло, гладкое, будто отполированное, — здесь сидел зеленый горный попугай, когда кормил своих птенцов. Как было не понаблюдать за ним? В другом месте Бадж нашел еще дупло и спугнул оттуда самку опоссума — она выскочила и уставилась на него с ветки. На спине у нее сидел маленький детеныш. А около веранды жило целое семейство совсем ручных ящериц, и Бадж каждый день кормил их парным молоком старой Бауры, принося его в крышке от жестянки.
Правда, отец не только работы требовал, он старался доставлять Баджу и удовольствия. «Пошли, сынок, — говорил он вдруг, — попробуем наловить на обед рыбы». И наступали блаженные часы у реки. Они уходили только после того, как наловят довольно форели, — она здесь была мелкая, но удивительно вкусная.
Отец брал Баджа с собой и к Проволоке, куда постоянно ездил за припасами. Сам он ехал верхом на Принце или Алмазе, а Бадж — на Наррапсе. Иногда вместе с дядей Линком приходил к переправе двоюродный брат Баджа, Сэмми, и дядя говорил: «Я привел Сэмми для того, чтобы вы, мальчики, перетащили кладь через реку, а заодно поближе познакомились». Дядя Линк и отец усаживались на берегу и, куря трубки, обсуждали политические новости, а Сэмми и Бадж, как две обезьянки, перебирались по проволоке, и каждый старался перещеголять другого, показать, как много может перенести. Иногда это состязание кончалось дракой. «Что ж, учитесь драться, — говаривал в таких случаях дядя Линк. — Глядишь, в будущем году с вами вся школа не справится».
За несколько недель до конца учебного года они отправились к реке, чтобы отвезти свежие овощи дяде Линку для продажи. Был первый жаркий день после целой недели дождей, и ноябрьское солнце изрядно пекло. Бадж то и дело подкреплялся зеленым горошком, который ему поручили нести, да и в карманы насовал немало стручков, чтобы угостить Сэмми. Но Сэмми не пришел к переправе.
— Мать его сегодня не отпустила, — объяснил дядя Линк. — Придется тебе, Бадж, одному все переправлять, так что не теряй времени.
Было ясно, что дядя хочет о чем-то поговорить с отцом. Поэтому Бадж нарочно всякий раз медлил у проволоки, прислушиваясь к серьезному разговору, который вели между собой двое мужчин, и узнал, что от Ланса пришло письмо, в котором он спрашивает, нельзя ли ему с Игги, вместо того чтобы вернуться из школы прямо домой, поехать поездом в Фитцджералд, встретиться там с отцом и сразу же отправиться на задуманную экскурсию.
— Экие нахалы! — сказал отец. — Я и не собирался никуда ехать — разве что после рождества.
— Но это они не так уж плохо придумали, Дэйв. Зачем им ехать сначала домой? Пожалуй, это я сам подал им такую мысль: я рассказал Лансу про старую тропу, что ведет отсюда через долину Рэсслас к Эдемсфилду. И кстати, я сам не прочь дойти с тобой до излучины реки, а там мы встретимся с ними. Но, разумеется, до рождества, а то потом нужно будет урожай собирать.
Когда Бадж опять вернулся на тот берег, где сидели отец и дядя, между ними уже, по-видимому, все было решено. Раскачиваясь на проволоке, он слушал и с огорчением соображал: значит, Игги не приедет до рождества! Теперь отец уже говорил, что ехать надо как можно скорее, чтобы успеть сделать небольшую разведку вдвоем с дядей Линком до встречи с Игги и Лансом.
Бадж продолжал перетаскивать груз с горьким чувством человека, которого бессовестно обманули.

Крошка мама тоже одобрила план Ланса и сказала, что чем скорее отец поедет, тем раньше вернется домой, а она отлично управится здесь с хозяйством — ведь Бадж ей подсобит, а на Наррапсе можно привозить все необходимое.
— Флорри предлагает, чтобы ты оставила хозяйство — ничего с ним не случится — и приехала с Баджем к ним на ферму, — сказал отец неуверенным тоном. — Ведь ты уже года три не ездила отдыхать, а, женушка?
— Больше. Но я не намерена оставлять фрукты опоссумам, а овощи — сумчатым крысам. И потом, как быть с Бау-рой? Можно позволить теленку сосать ее еще день-другой, но не больше — это ей вредно.
— Так я и сказал Линку, — проговорил отец, посмеиваясь. — Ну хорошо, тогда единственным мужчиной в доме останешься ты, сынок. А пока натаскай-ка дров. Да нарви травы для Бауры, пусть поест. Потом я покажу тебе, за какими загородками нужно присматривать, — как бы не упал какой-нибудь кол и не разбрелось стадо.
Отец привел все в порядок, отдал нужные распоряжения и сходил к старому Гарри. Баджа он с собой не взял, сказал, что у Наррапса и без того будет немало поклажи на обратном пути от переправы — почта и припасы.
И вот рано утром, когда Три кулака были еще окутаны туманом, отец уехал верхом на Принце, ведя за собой в поводу еще одну лошадь, нагруженную всякой всячиной. Бадж, чувствуя себя уже хозяином, стоял рядом с Крошкой мамой, глядя им вслед, пока они не скрылись в тумане. Он ощутил еще большую гордость, когда мать сказала:
— Ну, Бадж, мы с тобой приготовим им сюрприз к рождеству.
— Какой сюрприз?
— У нас накопилась груда коры для желоба. Так не хочешь ли запрудить ручей и пустить воду на наши грядки с клубникой? Тогда мы покажем, сколько ее можно вырастить!
Для Баджа было первейшим удовольствием «болтаться у речки», как выражалась Игги. И он теперь целыми днями с наслаждением перегонял по желобу холодную воду на сухие гряды. На беду, раз ночью полил дождь и затопил его канавку. Тонкие струйки превратились в потоки, грозившие вымыть все растения из земли. Крошка мама, не ложившаяся этой ночью, бросилась их спасать. Она развалила построенную Баджем запруду, и вода потекла по прежнему руслу. Плохо было только то, что мать, не зная ничего о новой канаве, вырытой Баджем, провалилась в нее и вывихнула ногу.
— Я собиралась завтра ехать с тобой к Проволоке, — сказала она сыну. — А теперь придется тебе, видно, ехать одному.
— Не беспокойся, мама, я и один все сделаю, — с важностью заверил ее Бадж.

На другой день он в самом веселом настроении отправился один к переправе, подсвистывая каждой птице, пока подъем в гору не поглотил все его внимание — очень уж скользко было на тропке после ночного дождя.
Пройдя полдороги, он сделал привал на открытой вершине холма и поел, не забыв покормить и пони. Жара гнала его вперед, в тень леса, но там было душно, сыро, и казалось, жизнь замерла среди теснившихся здесь старых деревьев. Даже стук копыт Наррапса заглушал ковер сухих листьев, и Бадж со своим пони поспешил уйти из этого царства жуткого безмолвия.
Дорога казалась вдвое длиннее, чем тогда, когда он шел по ней с отцом, но в конце концов он одолел последний подъем, откуда тропа шла вниз, к реке Гордон и к Проволоке. Здесь Баджу почему-то стало страшно, он почувствовал себя одиноким и хотел поскорее увидеть Сэмми и дядю Линка.
Оставалось еще преодолеть последний невысокий, но скользкий бугор, за которым уже можно было увидеть густую зелень зарослей на берегу. Но Бадж помнил, что, когда тропка бывала мокрой и грязной, отец привязывал лошадей под большой дикой вишней и сам переносил сюда поклажу от реки. Поэтому он крепко привязал Наррапса к дереву и пошел один на берег, осторожно ступая по грязи.
Солнечный луч, пробившись меж деревьев, осветил вдруг на повороте тропинки неуклюжую, покрытую иглами бурую спину муравьеда. Зная, что при малейшем звуке или движении эти животные мигом скрываются в нору, Бадж крадучись отошел назад, благо шаги его заглушала размокшая земля.
Пройдя поворот, он остановился и окаменел от удивления. Зверек возился в кустарнике, ковыряя рыльцем землю, он был похож на подушку, утыканную острыми иглами, из-под которых торчали кривые лапы. А подальше перед ними сидел на корточках человек (Бадж видел его впервые), направив на муравьеда что-то странное, что он держал обеими руками.
— Не стреляй, дурак! — закричал Бадж и прыгнул вперед, но тут же поскользнулся в грязи и во весь рост растянулся на земле у самых ног незнакомца.
— А почему бы мне его не снять, если я наконец его увидел? — спросил незнакомый голос над самой головой Баджа.
— Он безвредный, это просто старый дикобраз, — сказал Бадж, вставая и вытирая руки о штаны. Потом, посмотрев на незнакомца, спросил: — А на что он вам?
— Я же сказал тебе, малыш, мне хотелось иметь его портрет. И, если желаешь знать, это вовсе не дикобраз, тот свои иглы может выпускать и прятать, а этот — нет.
— Портрет?!
— Ну да, только и всего!
В руках у незнакомца не было карандаша, а только какой-то непонятный предмет — теперь Бадж видел, что это вовсе не похоже на ружье. Он быстро перевел глаза на лицо этого человека.
Совсем молодой, не намного старше Ланса! Лицо у него было гладкое и чистое. Незнакомец дружелюбно смотрел на Баджа и улыбался. Баджу он понравился.
— Эй, Расс, что ты там ловишь? — раздался другой голос, выговаривавший слова с таким же акцентом, как и первый. Мужчина постарше, пробравшись сквозь кусты, подошел к ним.
— Я рассматривал тут ехидну, но заснять ее не удалось, — ответил молодой человек, с улыбкой глядя на Баджа. — Ну, не будем об этом горевать, зато я встретил своего юного родственника. Вот, Док, позвольте вам представить Брайна Лоренни. Но тебя, кажется, дома зовут не Брайном, а как-то иначе?
Бадж не мог выговорить ни слова и только покачал головой.
— Да, да, вспомнил — Батч. Ну, Батч, знакомься: это великий ученый, доктор Уолтер Хефтмен…
— Хватит, Расс! Очень рад познакомиться с твоим родственником, и, пожалуйста, Батч, зовите меня просто «Док», как все. Вашу руку!
Он подошел к растрепанному, покрытому грязью и совершенно оторопевшему Баджу и самым дружеским образом протянул ему мясистую, гладкую, розовую руку. Но Бадж не двинулся ему навстречу — и не потому, что стыдился своих измазанных глиной рук, а потому, что до сих пор ему ни разу в жизни никто не пожимал руки…

НЭН ЧОНСИ (1900 - 1970. родилась в Британии. австралийка)

кубок ввиде Дафны, обращающейся в древо (мастер Абрахам Ямницер, серебро, коралл. XVI в.)

сдетства помню этот кубок в альбоме, и досихпор считаю, что это лучшее что сделал Ямницер.
Кубок золоченый, высотою 68 сантиметров - но почти половина это красные кораллы, растущие из рук и головы Дафны. Он неширок, хотя фигура превращающейся нимфы такая. Монументальная. Мощные ноги обнажены по бедро - бежалаведь от секстеррориста Аполлона - и туника межними спускается серебряной струёй... Лицо, как и положено, строгое, немецкое. Но строгость момента такова, что и греческим его признаешь. Фигура чуть наклонена всторону, руки разведены и подняты влоктях. Органика коралловых ветвей прекрасно контрастирует с серебряной ковкой: метаморфоза передана этим приемом несказанно и точно.
Кубок разнимается в поясе Дафны. (В него входит немного - но достаточно)

ЖОРЖ ДЮАМЕЛЬ (1884 - 1966. парижанин, врач)

КОНЦЕРТ

нет, мой друг, мы с тобой не принадлежим к числу скромных, сдержанных людей. У нас, конечно, есть другие достоинства, но этих-то, во всяком случае, нет.
Мы только и думаем, как бы разгласить на весь мир наши мелкие дела и, если нам случится обрезать себе кончик пальца, мы рассчитываем на то, что потомство оценит те три капли крови, которыми мы выпачкали свой платок.
Вот Баруэн — другое дело! Это сама скромность! Он преподал мне урок, который я не скоро забуду, не потому, чтобы я мог извлечь из него какую-нибудь пользу, нет, ведь известно, что в лучшем случае, понимают значение хороших примеров, но никто никогда не следует им. И затем я должен тебе сказать, что надеюсь никогда не очутиться в том положении, в каком я застал этого несчастного Баруэна 14 июля 1915 года.
Баруэн в то время собирался умирать в том жалком бараке, где был и я… Впрочем, не будем говорить обо мне. Дело идет о Баруэне, и этого достаточно.
Итак, Баруэн, говорю тебе, доживал последние минуты. Он был ранен на стоянке, исполняя обязанности повара. Премерзкие раны: левая рука оторвана, часть правой — также, один глаз выколот, другой совершенно придавлен посиневшей опухолью и еще разные, мелкие штуки, каждой из которых было бы вполне достаточно, чтобы искалечить человека.
Те, которые раньше знавали Баруэна невредимым, смотрели на него, раненого, с тяжелым вздохом и говорили: «Нет, вы не можете себе представить, что это был за парень!»
Должно быть он был действительно молодчина! Ведь даже обломки Баруэна были чем-то замечательным, изумительным! Он доказал это вечером 14 июля. В этот день устроено было настоящее пиршество: все раненые получили по куску ветчины, кружок колбасы и бокал шампанского, который нам прополоскал глотку.
Баруэн не проглотил ничего из этих роскошных яств; он был совсем плох. С самого утра он был осажден мухами, которые пристрастились к его коже. Он скоро истощил свои силы, отгоняя их обрубком своей руки, и, когда наступило послеобеденное время, он совершенно перестал защищаться.
Я закурил сигару — подарок нашей части от правительства, — взял старую газету и, покуривая, стал тихонько обмахивать ею Баруэна.
Было нестерпимо жарко. Крупные капли пота выступили на его щеках; губы его приняли какой-то грифельный оттенок. Он ничего не говорил; у него был очень озабоченный вид. Я понял, что наступал его конец.
Только успел я сделать это грустное открытие, как объявили о приходе музыкантов. Сержант организовал маленькую вечеринку. Две мандолины, одна скрипка, гитара, несколько, с позволения сказать, певцов — все это легко найти на военных квартирах.
Те раненые, которые вышли было из барака, поспешно возвращались. Те же, которые оставались прикованными к постели, просили подпереть себя под плечи подушками. Слышалось радостное оживление, как в театре перед поднятием занавеса. Артисты сгруппировались посреди комнаты и настраивали свои инструменты.
Я знаком подозвал сержанта и указал ему на Баруэна. Он очень смутился.
— Спроси его, — сказал он, — спроси-ка, не побеспокоит ли это его?
Спрашивать было смешно… но я все-таки наклонился к Баруэну и прошептал:
— Скажи-ка, братец, хотят устроить концерт для ребят. Тебе не будет мешать?
Баруэн пробормотал: «А? Что?», как будто он только что проснулся. Затем он повторил: «Концерт… для ребят… Нет! Можно, можно…»
Мы переглянулись, сержант и я. У меня было впечатление, что Баруэн вот-вот умрет, в тот же миг. Он был холоден, уже холоден. Поражало даже, что он мог еще говорить.
Он, казалось, понял наше колебание и повторил:
— Ну, да! Можете начинать. Это… это мне доставит удовольствие.
И его опухший подбородок стал слегка дрожать.
Сержант сделал знак, и концерт начался. Он длился час. Пели о любви, ревности, клятвах и изменах. Какой-то чудак рассказывал, заикаясь, разные истории из быта казарм — старые рассказы, которые все еще занимали этих одичалых и разбитых людей.
Все мелочи милой былой жизни трепетали под пальцами мандолинистов, и сто сердец в изгнании, сто томящихся сердец отвечали вздохом на каждый припев. Иной раз мощный хохот, подобно сильному приступу кашля, потрясал эту маленькую толпу несчастных и, казалось, должен был разнести весь барак.
Я смотрел на Баруэна. Я мог смотреть только на него одного. Он крепко стиснул губы. Часть лица его, которую можно было разглядеть, приняла выражение решимости и гордости. Раза три-четыре я тихо спрашивал его:
— Ты не устал?
Он не отвечал, но делал головою знак, который означал: Нет!
Спустя час концерт окончился. Последний взрыв хохота потряс барак, и все те, которые могли выйти, пошли покурить свою трубку на воздухе.
Баруэн открыл рот и спросил:
— Кончено?
Я ответил ему:
— Да, кончено.
Баруэн не сказал больше ни слова. Он сделал несколько сильных зевков, поворочался немного, очень немного, потом скоро и ворочаться перестал.
Через десять минут Баруэна не стало.
Я, видевший все это, утверждаю, что в иных случаях человек может отсрочить на час свою смерть, если в нем есть настоящее мужество и большое сердце.