November 25th, 2020

ОЧЕНЬ ХРАБРЫЙ И НЕПОБЕДИМЫЙ РЫЦАРЬ АМАДИС ГАЛЬСКИЙ. - XI серия

Глава 11. КАК АРКАЛАУС ПРИНЕС КО ДВОРУ КОРОЛЯ ЛИСУАРТЕ ВЕСТЬ О ТОМ, ЧТО АМАДИС ПОГИБ, И КАКОЙ ВЕЛИКИЙ ПЛАЧ ПОДНЯЛСЯ ТАМ ИЗ-ЗА ЭТОГО, И КАК ЯВИЛСЯ ТУДА БРАНДОЙБАС
оставив Амадиса там, где его околдовал, Аркалаус уехал на его коне, надев его доспехи, и через десять дней утром, когда только еще взошло солнце, (- обнеся по дороге пять магазов и подломив два банка с криком: «Будете знать Амадиса Гальского!!!» - germiones_muzh.) явился ко двору короля Лисуарте. В это время король в сопровождении большой свиты сел на коня и выехал в лес перед дворцом. Заметив приближающегося Аркалауса и узнав коня и доспехи, все подумали, что это Амадис. Очень обрадованный, король направился к нему. Однако, приблизившись, все увидели лицо и руки волшебника и с удивлением поняли, что это не тот, кого они надеялись встретить. Аркалаус подъехал к королю и сказал:
— Сеньор, я явился сюда, чтобы иметь удовольствие рассказать вам, что убил в битве одного рыцаря. Воистину, я испытываю от этого некоторое сожаление, но так уж мы с ним заранее договорились, что побежденный непременно должен будет умереть. Меня это очень печалит, потому что он сказал, что был рыцарем королевы. Его звали Амадис Гальский, а мое имя — Аркалаус.
Сказав так, волшебник, боясь гнева короля и всех остальных, повернул коня и ускакал прочь.
Совершенно подавленный, охваченный глубокой печалью, вернулся король во дворец. Новость быстро разнеслась повсюду, достигнув и покоев королевы. Женщины, услышав, что Амадис погиб, начали громко плакать, потому что все его очень любили и уважали. Ориана была в своей комнате и послала Девушку из Дании узнать, что за причина вызвала такой плач. Девушка вышла и, когда ей сказали о том, что случилось, возвратилась, безутешно рыдая.
— Ах, сеньора! — воскликнула она, посмотрев на Ориану. — Какое горе, какое величайшее несчастье!
Вся содрогнувшись, та спросила:
— Неужели что-то произошло с Амадисом?
— Да, он умер! — подтвердила Девушка.
Сердце Орианы замерло, и она без чувств упала на пол.
Увидев это, Девушка перестала плакать и поспешила к Мабилии, тоже охваченной страшным горем.
— Сеньора Мабилия, — обратилась к ней Девушка, — помогите моей госпоже! Иначе она умрет!
Хотя ее собственные страдания были так велики, что больше и представить себе невозможно, Мабилия тут же захотела сделать все, что будет в ее силах, чтобы помочь несчастной. Приказав Девушке запереть дверь комнаты, чтобы их никто не увидел, она подошла к Ориане и, положив ее голову себе на колени, стала брызгать ей в лицо холодной водой. Скоро та понемногу начала приходить в себя и, как только смогла говорить, воскликнула, заливаясь слезами:
— О, подруги! Ради Бога, не мешайте моей смерти!
После этого она снова лишилась чувств, так что все подумали, что она умерла. Ее чудесные волосы распустились и разметались по полу, а руки прижались к сердцу. Собрав все силы, Мабилия вместе с Девушкой из Дании подняла Ориану и уложила в свою постель. Затем она снова взяла воду и брызнула ей в лицо и на грудь, заставив немного прийти в себя и открыть глаза.
— Ах, сеньора, — сказала она, — как неразумны вы, что чуть не умерли, получив столь сомнительные вести, какие принес тот рыцарь, и не зная истинной правды. Возможно, что все случилось не так, как он говорит. Ведь он мог попросить у вашего друга его оружие и коня, а может быть, украсть их.
Ориане, у которой еще не было сил, чтобы отвечать, все же удалось немного взять себя в руки.
Так, как вы слышали, прошел весь тот день. Девушка из Дании говорила всем, будто Мабилия охвачена столь большим горем, что Ориана, опасаясь, как бы она не умерла, не решается оставить ее одну. Пришла ночь, и они очень тяжело провели ее. Ориана много раз падала в обморок, и Мабилия и Девушка из Дании думали, что ей не дожить до зари: настолько она, отрешившись от всего, что делалось вокруг, была погружена в свои тяжкие думы, и сердце ее было охвачено невыносимым страданием.
Но наступил следующий день, и в час, когда у короля Лисуарте собрались накрывать столы для завтрака, в двери дворца вошел Брандойбас. Он вел за руку ту женщину, которую первой освободил Амадис из темницы. Все, кто их знал, очень обрадовались, потому что долгое время ни о нем, ни о ней не было никаких вестей.
— Добро пожаловать, Брандойбас! — сказал король. — Почему вы задержались так надолго? Всем нам очень хотелось, чтобы вы были с нами!
— Сеньор, — отвечал Брандойбас, — я был заключен в ужасную темницу, откуда никогда не смог бы выйти, если бы не славный рыцарь Амадис Гальский. Он оказал милость и вызволил меня и эту даму и многих других, совершив с оружием в руках то, что не удалось бы никому другому. Он сам чуть было не погиб из-за неслыханного коварства злодея Аркалауса, но был спасен двумя девушками, которые, должно быть, очень его любят…
(- что за девушки??? – заревела изсвоей комнаты Ориана, и тутуже действительно умерла! – germiones_muzh.)
Услышав это, король тут же встал из-за стола и спросил:
— Друг, скажите, жив ли Амадис?
— На то, о чем вы спрашиваете, сеньор, — сказал он, — я отвечу утвердительно. Прошло всего десять дней с тех пор, как я оставил его живым и здоровым. Но почему вы спрашиваете об этом?
— Потому что вчера сюда явился Аркалаус и сказал, что убил его, — объяснил король и рассказал о том, о чем мы уже говорили.
— Ах, какой злодей и предатель! — воскликнул Брандойбас. — Он оказался еще хуже, чем о нем думали!
И он рассказал королю и всем остальным о том, что произошло между Амадисом и Аркалаусом, не упустив ничего, как о том вы уже слышали раньше.
Король и все остальные, кто там был, так обрадовались, что больше и быть не могло. Он велел проводить женщину к королеве, чтобы и та узнала добрые вести о своем рыцаре. Королева и другие дамы приняли ее с большой любовью и очень обрадовались хорошей новости, которую она принесла. Девушка из Дании, услышав, что она рассказала, как можно быстрее поспешила к своей госпоже, и Ориана вернулась от смерти к жизни, от великой печали к великой радости.
А сейчас история прерывает повествование о них и возвращается к дону Галаору, о котором мы уже давно не вспоминали и ничего не говорили…

ГАРСИЯ ОРДОНЬЕС ДЕ МОНТАЛЬВО (ок.1450 - ок.1505)

любовь и казнь Мишааль бинт Фахд: принцессы тоже платят. 1977

Саудовская Аравия - самое строгое королевство на свете. Достаточно сказать, что государственной идеологией там является ваххабизм (об этом как-то малокто знает; хотя вобщем нескрывают). Внучатая племянница короля Халида аль-Сауда, принцесса Мишааль бинт Фахд бен Мухаммед аль-Сауд родилась в 1958. Учиться поехала в Ливан - а это светская страна. И там влюбилась в молодого человека, своего соотечественника. Не принца. Халид аш-Шаир аль-Мухалхал тоже был за. Они пару раз встречались без свидетелей: ненадолго. Я очень недумаю, что дошло до секса - принцесса не шалава. Когда Мишааль вернулась домой, ей было предъявлено обвинение в этомсамом. Принцесса попыталась бежать: оставила свою одежду на берегу, и в мужском была опознана и задержана в аэропорту Джидды. Согласно шариату, для доказательства вины нужны четыре свидетеля (такое количество даж не уместится подкроватью) - но принцесса сама заявила, что виновна. Зачем? А догадайтесь без меня... Мишааль казнили публично. Должныбыли забить камнями - но поскольку принцесса, поставили наколени и застрелили из пистолета. Халид аш-Шаир был обезглавлен.
- Такая история. Я даж никого не обвиняю

АЛАН МАРШАЛЛ (1902 - 1984. австралиец)

СЕРАЯ КЕНГУРУ

она знала старика старателя. С прогалины на склоне холма она часто видела, как он промывал золотоносный песок в ручье, протекавшем внизу в долине.
Иногда он прерывал работу, садился на берегу и наблюдал за ней, набивая трубку.
Они были знакомы уже два года. Она стала его другом.
Она была меньше своих собратьев и отличалась от них окраской. Она была серая, а остальные кенгуру - почти черные.
Каждое утро старик старатель проезжал извилистой горной дорогой, и, услышав скрип повозки, они на мгновение замирали, выпрямившись, подергивая ноздрями. Но они не боялись старателя. Он был сродни эвкалиптам и веселому щебету сорок. И когда с криком "тпру!" он останавливал старую черную лошадь, они понимали, что он хочет только взглянуть на них. Они продолжали пастись.
Движения их были ритмичны, как музыка: волнообразный взлет и падение пластичных тел на фоне тонких деревьев.
Иногда они усаживались на задние лапы и, обернувшись, смотрели на него внимательно, с напряженным интересом.
Их бока, влажные от росы с душистых листьев, блестели в лучах утреннего солнца. Они казались детьми деревьев.
Однажды старатель подошел к серой кенгуру совсем близко. Она ждала его, вытянув шею и полузакрыв глаза, ноздри ее раздувались от любопытства. В нескольких ярдах он остановился не шевелясь; они как бы изучали друг друга.
Потом она повернулась и медленно запрыгала прочь. Она двигалась грациозно, с достоинством, несмотря на тяжелую ношу. В сумке у нее спал детеныш.
В миле от того места, где работал старатель, два парня рубили лес. Лезвия их топоров сверкали на солнце. Когда безжалостная сталь на мгновение застывала у них над головой, мускулы на голой спине вздувались лоснящимися коричневыми буграми. Кожа у них была идеально гладкая, как яичная скорлупа.
Рядом с бревном, которое парни обрабатывали, лежал голубовато-серый охотничий пес - с собаками этой породы охотятся на кенгуру. Его могучая, с ясно обозначенными ребрами грудь мерно вздымалась и опускалась. Узкий таз изяществом формы напоминал стебель. (- переводчик неназывает породу: звучит некрасиво - а перевод мастерский. Kangaroodog, просто собака на кенгуру. Борзая, помесь грейхаунда с дирхаундом, живая пуля 40 кг весом. В ранний период заселения Австралии они буквально кормили своих хозяев, людей бедных; но события рассказа происходят попозже... - germiones_muzh.)
Вдруг пес, подняв голову и обернувшись, куснул себя за плечо, чтобы успокоить зуд. В оскаленной пасти обнажились красные десны и блестящие, цвета слоновой кости кинжалы зубов. Он фыркнул и задвигал челюстями. Рот его наполнился слюной. Пес глубоко вздохнул и улегся снова. Мухи вились над его мордой. Он щелкнул зубами и беспокойно замотал головой.
Звали его Спринджер - Спринджер-убийца. В тени окружающих деревьев дремали другие собаки. Оба лесоруба страстно любили охоту, и потому собак было много, целая свора. В отличие от Спринджера, они не блистали красотой линий. То были простые дворняги. Они лаяли по ночам и выли на луну. Со свирепой радостью они загоняли кроликов и, охотясь всей сворой, всегда неотступно преследовали жертву до конца. Дичь покрупнее они предоставляли Спринджеру, вполне довольствуясь соучастием в убийстве.
Одна из собак, овчарка-полукровка по кличке Буфа, поднялась и потянулась. Она сладко, с подвыванием зевнула и вышла на солнцепек. Постояла немного в раздумье. Оглянулась через плечо.
Рядом с ней упала щепка. Собака ее понюхала. Ей было скучно. Она повернулась и скрылась за деревьями.
Вскоре ее взволнованный лай взбудоражил всю свору. Собаки вскочили, вытянули шеи, настороженно поворачивая морды из стороны в сторону.
Буфа мелькнула вдалеке, стремительно мчась по следу. Собаки завизжали от удовольствия и, разбрасывая сухие листья эвкалиптов, рванулись за ней через заросли.
Парни бросили работу и стали следить за собаками.
- Вон они там, на холме! - указывая рукой, крикнул один. - Смотри, смотри!
Он вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул.
Спринджер, презрительно игнорировавший лай своры, услышав свист, вскочил, как по зову трубы. Короткими, резкими скачками он ринулся вперед, подняв морду, как бы стараясь разглядеть, что там, за деревьями. Потом остановился, весь напряжение, одна передняя лапа застыла в воздухе. Дыхание его стало ровным. Он нетерпеливо оглядел все кругом.
Парень, который свистел, спрыгнул с бревна. Подскочил к голубовато-серому псу и, схватив его руками за голову, приподнял с земли. Шея пса вытянулась, складки кожи полуприкрыли глаза.
- Смотри, вон, вон! Смотри! - взволнованно зашептал парень.
Но собака ничего не заметила и не двигалась. Тогда парень побежал вперед, волоча за собой Спринджера.
Наконец пес увидел. Сильным броском он высвободился из рук парня. Тело его, точно мощный сгусток энергии, рванулось вперед, пружиной сжимаясь и распрямляясь в могучих прыжках; набрав скорость, он понесся плавно и красиво, уже без напряжения.
Парень снова вскочил на бревно. Он весь вытянулся, приоткрыв рот, вытаращив глаза, судорожно сжимая кулаки.
- Вот это да! - воскликнул он, обращаясь к напарнику. - Погляди на него!
Кенгуру на склоне холма услышали лай Буфы, напавшей на след. Маленькая серая кенгуру быстро вскинула голову. Несколько долгих, напряженных секунд она стояла, глядя в долину, словно окаменев. Ее детеныш, щипавший траву неподалеку, вдруг в страхе подскочил, метнулся к матери. Она открыла передними лапами сумку, как мешок для сахара. Детеныш юркнул туда вниз, головой и, дрыгнув задними ногами, скрылся.
Каким надежным казалось ему это убежище, недоступным ни зубастым собакам, ни людям с ружьями! Его сердчишко теперь успокоилось. Он перевернулся и с детским любопытством высунул голову из сумки.
Мать уже мчалась вперед. Самки спешили, самцы не слишком торопились.
Собаки с тявканьем выскочили из зарослей. Впереди, подобно острию копья, молча летел Спринджер.
Кенгуру понеслись с отчаянной быстротой, но, прежде чем они успели разогнаться, Спринджер прорвался в середину стада, и кенгуру бросились врассыпную.
Потому ли, что она выделялась цветом, или потому, что была так мала, но Спринджер выбрал именно ее и безжалостно пустился в погоню. Вслед за вожаком нетерпеливо и весело ринулась вся свора; эхо разносило ликующий лай среди холмов.
Серая кенгуру хотела было добраться по склону вверх до густой чащи, но, словно внезапно поняв, какая отчаянная опасность угрожает ей и ее детенышу, повернула в сторону - к старателю.
Она мчалась сквозь душистый орешник, мимо пестрых серебристых акаций, печальных древовидных папоротников, через усеянные щепой вырубки, а вслед за ней с такой же легкостью Спринджер перескакивал через стволы упавших деревьев, обломанные ветки, огибал острые колья, перелетал через норы вомбатов и журчащие ручейки. Он несся по воздуху, подобно самой Смерти.
Цепкие ветки мимозы задержали серую кенгуру. Она упустила время. Спринджер весь напружинился и оттолкнулся от земли, но слишком резко - это ослабило прыжок, и пса занесло в сторону. Он ударился о серую кенгуру боком, и зубы его вцепились ей в плечо. От толчка она пошатнулась и налетела на деревце. Спринджер пронесся мимо, взрывая лапами влажную землю.
Серая кенгуру с трудом выпрямилась и, собрав все силы, метнулась от пса: с ободранного плеча ее свисал красный лоскут кожи.
Она помчалась в густую поросль молодых эвкалиптов. На бегу она задевала низко растущие ветки. Почти не уменьшая скорости, она быстрым отчаянным движением выхватила детеныша из сумки и швырнула его в чащу. Потом сделала несколько резких поворотов, уводя Спринджера от кенгуренка.
Детеныш кое-как поднялся с земли и растерянно запрыгал прочь. Но свора с победным лаем повернула за ним. Он беспомощно оглянулся и попытался бежать. Собаки налетели как вихрь и закрыли его со всех сторон.
Их торжествующий вой настиг маленькую серую мать, с трудом уходившую от Спринджера-убийцы. Кровожадное ликование собак волнами захлестывало ее.
Старатель тоже услышал этот вой; уронив лоток, он с неуклюжей поспешностью вылез из ручья. Голова его и плечи появились над берегом, и он замер. Ошеломленный, он стоял, уставясь на мчащуюся к нему кенгуру и ее преследователя. Потом, опомнившись, вскочил и побежал к ним. В широко раскрытых глазах его было смятение. Он поднял руку и закричал: "Сюда, давай сюда!"
Когда серая кенгуру достигла расчищенной поляны, силы ее уже были на исходе. Пес с разинутой пастью, из которой блестящей струйкой текла слюна, несся за ней через папоротники. Он отставал от нее всего на несколько шагов, когда, превозмогая боль, она добралась до желанной прохлады свежей травы.
Спринджер сделал последний великолепный прыжок. Он оторвался от земли с виртуозной легкостью танцовщика - казалось, все тело его сплетено из идеально вылепленных мускулов. Потом стремительный полет его замедлился, как бы заторможенный. Зубы глубоко вонзились в плечо жертвы. Спринджер твердо приземлился на все четыре лапы.
Голову серой кенгуру резко дернуло вниз, задние ноги ее взлетели вверх.
Она описала круг в воздухе. Длинный хвост кольцом взвился над головой. С глухим стуком она упала на спину. И прежде чем успела вздохнуть, Спринджер вцепился ей в горло. С дьявольской яростью он терзал мягкий теплый мех. Крепко упираясь передними ногами, подняв прямой хвост, он в бешенстве тряс ее изо всех сил. Серая кенгуру беспомощно дергалась. Он отскочил назад, готовый к новому броску.
Передние лапки кенгуру, словно маленькие руки, дрожали в безотчетной мольбе. Она затихла, теснее прижавшись к матери-земле.
Спринджер повернулся и пошел прочь; он тяжело дышал, с его высунутого языка падали красные капли. Полузакрыв глаза, смотрел он на старателя, который бежал к ним, шлепая по траве мокрыми сапогами. (- неуспел дед. - germiones_muzh.)

ЗАКЛИНАТЕЛЬ ЗМЕЙ (Индия, 1857). - XII серия

ЦИКЛОН
только занялась зорька, наших друзей подняли на ноги обитатели дворца, приветствовавшие громким «гу-гy» появление дневного светила, и неутомимый Мали стал немедленно собираться в путь. Андре и Миана побежали в сад и с наслаждением выкупались в пруду с превосходной проточной водой, потом быстро собрали свои пожитки и пустились догонять Мали. Они нашли его на главном дворе; старик почтительно откланивался королю лангуров, который, не обращая на него ни малейшего внимания, с невозмутимым видом лакомился апельсином. Поклонились его величеству и молодые люди, затем вся компания направилась к воротам.
Любопытные обезьяны, как и накануне, не отставали от них ни на шаг; некоторые смельчаки проводили их даже до половины спуска с горы. Тут Гануман простился со своими сородичами. Испуская отрывистые гортанные восклицания, милые обезьяны с препотешными ужимками и гримасами обнимали друг друга.
– Право, можно подумать, что обезьяны лучше людей, – заметил Андре. – С тех пор как я покинул отцовский дом, разоренный злодеями, я не встречал людей, которых можно было бы сравнить с этими добродушными, гостеприимными лангурами.
– Да ведь о безьяны те же люди, – убежденно сказал Миана. – Было время, когда они умели говорить, как и мы. Доказательством тому прекрасные речи, с которыми царь обезьян, божественный Гануман, обращался к Раме. Они от слова до слова записаны в священных книгах и читаются в праздник Доссары. Но вот однажды, когда боги решали судьбу людей, одна обезьяна пробралась в рай и, притаившись, слышала все, что там говорилось. Ее заметили, но хитрое животное успело убежать и скрыться. Боги, не желая, чтобы люди узнали вечную тайну, отняли у обезьян дар слова или, по крайней мере, сделали их язык непонятным для людей. С той поры мы перестали понимать язык обезьян, но те по-прежнему прекрасно нас понимают.
«Экую чепуху несет Миана», – подумал Андре, но возражать не стал, зная, какое пристрастие питал молодой индус к обезьянам.
По пустынным улицам мертвого города путники дошли до ворот, за которыми темнел девственный лес, и снова углубились в его дебри. Шли они без особых приключений целую неделю; по ночам разводили костер и забирались на деревья, чтобы их не тревожили дикие звери. Немало всяких страхов натерпелся Андре, но теперь он не был уже новичком в лесу, и если не спал так крепко, как его товарищи, все же успевал за ночь хорошо отдохнуть.
По мере того как они подвигались на север, характер местности постепенно менялся. На почве более сухой не разрастались уж так буйно кустарники и заросли, исполинские деревья не стояли плотной стеной и под сенью их не царил, как раньше, полумрак. Сквозь частые просветы можно было видеть далеко на горизонте серебряную цепь снежных гор; пониже – горные отроги Гималайского хребта, покрытые вечно зеленеющими елями, соснами и кедрами. До этого предгорья, казалось, совсем близко, каких-нибудь шесть-семь верст, а между тем Мали все держался прежнего направления.
На вопрос Андре, почему они не сворачивают к горам, старик ответил:
– Боже сохрани! Там на горах живут племена, вожди которых, родственные по крови принцу Дунду, непременно захватят нас и выдадут нашему непримиримому врагу. Хоть и изменился наш Андре, все же лучше не рисковать.
И правда, кто бы, глядя на Андре, на этого полуголого дикаря, с темным от загара телом, признал бы в нем элегантного парижского лицеиста и одного из самых блестящих кавалеров на битурском балу.
Шли как-то раз наши путники болотистым леском, вдруг страшный рев огласил чащу, потом послышался плеск воды и странные глухие звуки, как будто тараном били в толстую дубовую дверь. Прошли еще несколько шагов и увидели необычайное зрелище: стадо слонов тесным кольцом окружило двух великолепных с длинными бивнями самцов, вступивших в отчаянную схватку. С неимоверной силой они сталкивались лбами, переплетались хоботами, кололи друг друга бивнями; во все стороны так и летели брызги воды и комья болотной грязи. Но вот один из гигантов стал, видимо, слабеть и сдаваться; вдруг, собрав последние силы, он с такой яростью кинулся на противника, что тот еле удержался на ногах. Воспользовавшись удобным моментом, нападавший слон быстро повернулся и пустился бежать.
Мали и его спутники едва успели броситься в сторону, как мимо них вихрем пронеслось огромное животное, а за ним победитель и все стадо.
– Промедли мы одну минуту, – заметил старик, – и животные раздавили бы нас.
– С чего они не поладили? – спросил Андре. – Слоны, которых я видел в наших кеддах (- загон где держат домашних слонов. - germiones_muzh.), были кроткими, безобидными существами и жили всегда дружно между собой.
– Причина очень простая, – ответил Мали. – Каждое стадо слонов имеет своего вожака, которому беспрекословно подчиняется. Проходят годы, слон стареет, теряет силы, тогда один из молодых самцов вступает с ним перед всем стадом в борьбу и, победив, прогоняет. С этого момента побежденный слон живет один в джунглях: охотники называют таких слонов «пустынниками». Мрачный, озлобленный пустынник никого близко к себе не подпускает; он яростно нападает на тигров, носорогов, даже на людей и в слепом бешенстве топчет кустарники, даже вырывает с корнями целые деревья. Нам как раз довелось видеть изгнание старого вождя… Впрочем, и домашние слоны не всегда смирны и послушны. Возбужденные особого рода пищей или напитками, они проявляют такие же дикие наклонности, как и их собратья. Этим пользуются индусские принцы и устраивают бои слонов между собой, с дикими зверями и даже с людьми. Я сам раз видел, как двадцать слонов боролись зараз с тигром, носорогом и буйволами. И теперь Гвиковар Барода, могущественный магараджа в Гужерате, держит целые стада слонов исключительно для боев – он большой любитель этих жестоких кровавых зрелищ.
Для ночлега путники избрали живописное местечко. В чаще глухого леса они набрели на цветущую полянку, посредине которой бурлил и пенился поток воды, ниспадавший красивым каскадом с уступов скалы. У подножия скалы вода собралась в порядочное озерко, окаймленное сочной зеленой травкой, ровной, как газон на лужайках английского парка. На берегу озера росло баньяновое дерево – тысячелетний гигант; в чаще его густо переплетенных ветвей, перевитых лианами, образовался как бы прелестный зеленый гамак. Миана с Андре гамак так понравился, что они решили в нем переночевать. Мали же предпочел широкую площадку, образовавшуюся на дереве в том месте, где от ствола отходило множество ветвей толщиной с хорошее дерево, – площадку, где свободно могло бы поместиться человек двадцать. Сюда же поставили корзины с припасами. Приятели развели костер, наскоро поужинали и улеглись спать.
В сладких грезах о родине заснул Андре. И вот около полуночи снится ему, будто он плывет на том самом корабле, на котором он приехал из Франции в Калькутту. Ему кажется, что он лежит в каюте на койке; его слегка качает, и ясно слышатся ему шум морских волн и рев ветра. Судно подходит к порту, завтра оно войдет в Ганг, а денька через три-четыре юноша увидит отца и сестру, свою славную, милую Берту. Как счастлив он вернуться на родину и как все там будут ему рады: их Андре вырос, возмужал, узнал немало всяких наук – словом, стал настоящим мужчиной.
Вдруг страшный, необычайный гул разбудил его. Как бешеный, выл и ревел ветер, ломая деревья, дождь лил потоками, костер потух, и в непроглядной ночной мгле ежеминутно сверкали ослепительные молнии.
– Тайфун! – вскричал Миана, просыпаясь. – Мы погибли!
Нужно пожить в Индии, чтобы понять, какой ужас наводит на всех циклон или тайфун. Никакое бедствие не может с ним сравниться. С непостижимой силой крутится вихрь, сметая и снося столетние деревья, скалы, каменные дома. В Бенгалии в 1837 году в одну ночь погибло до миллиона жителей, а в 1876 году всесокрушающий ураган погубил более пятисот тысяч человек.
Страшная буря разыгралась в Тераи. Огненные гигантские молнии пронизывали на мгновение ночную тьму, оглушительные раскаты грома потрясали бушевавший лес, и вековые деревья, как соломинки, ломались под напором буйного ветра.
Мали считал свое убежище более надежным и звал к себе молодых людей. Те и рады бы пробраться к нему, да не решались пройти по довольно тонкому суку, ветер рвал и метал и каждую минуту мог их сбросить. Спуститься на землю было тоже невозможно: небольшое озерко широко разлилось по всей поляне, и его бурливые волны подтопили баньян.
С каждой минутой положение становилось все опасней и опасней. Бурные порывы ветра с неописуемой силой налетали на хрупкий гамак, и Андре с Миана каждую минуту опасались, что ветер расшатает его и сорвет. Вдруг яркая молния ослепила их, грянул оглушающий раскат грома, потом что-то затрещало, и молодые люди в тот же миг почувствовали, что сук, на котором висел их гамак, стремительно летит вниз. Они крепко прижались друг к другу и, закрыв глаза, приготовились к смерти. Но, к их удивлению, гамак не пошел ко дну, а словно плот, вместе с суком и обвивавшимися вокруг него лианами быстро понесся вниз по течению потока, который пенился и ревел, как дикий зверь.
– Мали! Мали! – закричали в отчаянии юноши.
Ответа не последовало, но если бы и ответил Мали, за ревом бури все равно ничего нельзя было расслышать.
Все дальше, в самую глубь леса бурный поток уносил плот. Быстро катилась вода из ущелья в ущелье, с утеса на утес, обдавая все пеной и брызгами. Несколько часов несло плот по воле волн, но вот буря стала затихать, небо прояснилось, и путники увидели на горизонте белую полоску рассвета. Тут только Миана заметил забившегося в лианы Ганумана. Нежно приласкал он свою верную обезьяну, собрата по несчастью, потом, поглядев внимательно на посветлевшее небо, беспокойно сказал:
– Вот горе-то, нас ведь несет к югу.
Андре переменился в лице.
– Плохо дело! – проговорил он. – За пределами Тераи мы непременно попадем в руки врагов.
– Во что бы то ни стало надо остановить плот, – продолжал Миана. – Как только плот прибьет поближе к берегу, ухватимся за нависшие над водой сучья и выберемся на сушу.
К несчастью, вода несла вертящийся во все стороны плот по самой середине потока, и в течение долгих часов все попытки невольных путешественников направить плот в сторону не удавались. Наконец плот прибило к исполинскому дереву, поваленному бурей поперек потока. Мигом выбрались молодые люди по импровизированному мосту на берег, вне себя от радости, что так чудесно спаслись от неминуемой гибели. Но скоро горе и сознание полной беспомощности омрачило их радость, и они, рыдая, кинулись друг другу в объятия.
– Что же будет с нами без Мали! – сквозь слезы проговорил Андре.
– Когда молния ударила в дерево, бедный Мали, вероятно, свалился в поток и утонул, – сказал Миана.
– Очень может быть! – вздохнул Андре. – Не вернуться ли нам поискать его.
– Об этом и думать нечего, – возразил Миана. – Чтобы вернуться к тому месту, откуда нас унес поток, надо, по крайней мере, два дня… Мали между тем советовал нам держать путь на северо-запад, пока не придем в Муссури.
– Да, нам нужно как можно скорее выбраться из Тераи, – сказал Андре. – Помнится, Мали говорил, что нам остается еще дней шесть – восемь пути, а так как поток отнес нас порядочно в сторону, то придется накинуть еще денька два-три. Чем же мы будем все это время питаться. У нас нет даже горсточки муки для чапати.
– Магадева смилуется над нами, – проговорил Миана, – поможет нам и Гануман. Его собратья легко находят пищу в лесах, найдет ее и он… Да вот смотри – он уже сидит на ветке и что-то жует. Верно, раздобыл себе завтрак.
Молодые люди подбежали к дереву. Это было дикое манговое дерево, покрытое плодами, если не такими сочными, как бомбейское манго, все же довольно вкусными.
Утолив голод, беглецы кликнули обезьяну, и маленькая компания бодро двинулась в путь…

ЛУИ РУССЕЛЕ (1845 – 1929. путешественник и ученый)

(no subject)

эй вы, тролли мои верные! Ну-ка, подтролльте... А то я чтой-то в отливе:)

ГАЙ ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ (ок.87 - ок.54 до н.э.)

Флавий милый! Давно бы показал ты
Мне подружку свою, — ведь ты не скрытен, —
Безобразной не будь она и грубой.
Вижу, вижу, в распутную девчонку
Ты влюбился, и совестно признаться.
Не проводишь ты ночи в одиночку.
Молча, спальня твоя вопит об этом,
Вся в цветах и пропахшая бальзамом,
И подушка, помятая изрядно,
И кровати расшатанной, на ножках
Не стоящей, скрипенье и дрожанье.
Не поможет молчать и отпираться.
Ты таким не ходил бы утомленным,
Если б втайне греху не предавался.
Расскажи же про радость мне и горе,
И тебя, и любовь твою до неба
Я прославлю крылатыми стихами.