November 7th, 2020

ГОФФРЕДО ПАРИЗЕ

ANIMA (ДУША)

в один июньский воскресный день ничем не примечательный пес по имени Боби, у которого как будто и был хозяин, но вроде и не было, двинулся без всякой цели, то и дело останавливаясь, по улицам обычного итальянского города. Время было послеобеденное, большинство людей, вероятно, спали или отправились в кино, а может, на прогулку по холмам. Весело, но все же менее празднично, чем утром, звонили колокола одной из романских церквей, и звон этот проникал в длинные, затененные галереи древней, притихшей улочки, по которой вприпрыжку бежал пес. Прежде чем отправиться на прогулку, он долго лежал в конуре, построенной из больших коробок с надписью «Барилла», что валялись посреди двора, и ожидал возвращения человека, которого считал своим хозяином: конуру он сделал, но тем его забота о собаке и ограничилась; этот человек почти никогда не появлялся, не пришел и в тот день, а потому Боби решил скрепя сердце, что имеет моральное право отлучиться.
Двигала им лишь одна потребность (голод), хотя и окрашенная многими чувствами: прежде всего неодолимым желанием ощутить разом максимально возможное число запахов в самых невероятных сочетаниях, затем скукой, которая у собак несколько — но не слишком сильно — отличается от человеческой, еще — задетым поведением хозяина самолюбием (он очень любил хозяина, но всегда подозревал, что любовь эта безответная) и, наконец, гордостью оттого, что в жилах его течет на две трети «голубая» кровь. Боби был, в общем-то, дворняжкой, однако произошел от гладкошерстного терьера, лишь с небольшой примесью других пород, в основном собак с короткими лапами. Гибрид получился неплохой, в результате чего мания величия, отличающая породистых собак, почти победила комплекс неполноценности дворняги; несмотря на короткие лапы, Боби держался с достоинством и обычно трусил непринужденной рысцой, но изредка все же поджимал хвост и пускался вскачь, опасаясь неприятных последствий, угрожающих всем, у кого в родословной имеются темные пятна.
От гладкошерстного терьера Боби унаследовал одну из главных черт — возбужденную дрожь, которой был способен отдаться немедленно и целиком при малейшем нервном импульсе. Благодаря этому один человек с неустойчивым характером — его симпатии слишком быстро сменялись антипатиями,— как-то увидев Боби и почувствовав внезапное расположение, построил псу будку из картона, несколько раз выводил на прогулку (однако не прибегая к такой обязывающей детали, как поводок, чего Боби весьма желал) и от случая к случаю опекал его. И все же Боби, по причинам, которые здесь уже названы, а может, попросту из-за своего характера, не ощущал себя счастливым. Но благодаря большой силе и уму (он, скажем так, понимал жизнь) Боби, в сущности, был добрым псом. Он не страдал снобизмом, как все породистые собаки, но в отличие от дворняжек никогда попусту не скулил, не ярился, не проявлял щенячьего восторга; он был «независим».
Голод никогда не представлял для него проблемы: неизменно находились временные благодетели, а при отсутствии таковых он обращался к бачкам с отбросами, где своей вытянутой мордой — приметой всех гончих, охотящихся на лис (говорят, именно с охоты много тысяч лет назад собаки этой породы начинали свою карьеру в обществе),— в секунду выискивал что-нибудь съестное, разбрасывая мусор во все стороны.
В тот день он увидел, как два кота — белый с рыжими пятнами и совсем рыжий — бросились к окну, откуда упал влажный пакет. Боби все понял, но не утратил осанки, более того — с легкомысленного галопа перешел на мерную угрожающую рысцу. Ударившись о землю, пакет лопнул; в нем оказались отваренные спагетти, но в ту же секунду облезлые коты увидели пса: рыча, как будто его душат (еще одно наследие терьера), он бросился животом прямо на еду. Коты злобно зашипели и пустились наутек, а Боби медленно съел все, не обращая внимания на грозные выкрики старушки, которая, свесившись с подоконника, вылила на него два таза воды.
Покончив с содержимым пакета, он вновь рысцой побежал своим путем, обогнул угол, другой, и здесь на его пути возникла первая помеха: метрах в двадцати от него встал в стойку чистопородный гладкошерстный терьер — старый знакомый. Его держал на поводке обожающий свою собаку хозяин — некий болван в огромных очках. По своему обыкновению он завопил как безумный, указывая на Боби:
— Бири, гляди, твой враг!
Бири остервенело залаял, его хозяин смеялся до слез, но все это продолжалось совсем недолго, так как Боби, лишь из приличия огрызнувшись, почел за лучшее убраться и, обежав еще два угла, вновь обрел спокойствие. Он знал одно место — дровяной склад под открытым небом и заброшенную церковь, где собирались собаки,— туда и направился, но там никого не было. Он долго обнюхивал все вокруг, однако не обнаружил свежих следов.
Тогда он двинулся к городскому парку, месту опасному для таких псов, как он, зато там всегда можно было найти компанию, обычно в парке собирались его друзья-приятели: престарелый черный пес, отдаленно напоминающий ищейку, и полуслепая, трясущаяся, толстая старуха, представляющая собой невообразимую помесь самых захудалых дворняг. Они были до крайности падки на запахи, но брали их без разбора, как все старики, чем вызывали к себе некоторое отвращение. Обеих собак муниципалитет оставил в покое. Еще там вертелась слегка сумасбродная сучка, которая порой исчезала надолго, а потом вновь появлялась; кроме того, было двое псов — помесь дворняги со шнауцером,— «весьма интеллигентных, обаятельных» и существовавших неизвестно чем — возможно, у них были какие-то покровители. Однако в то воскресенье и в парке никого не оказалось. Правда, играл военный оркестр, и музыка настолько увлекла Боби, что он остался до самого конца программы, ловя запахи среди небольшой группы слушателей, которых его приближение нисколько не беспокоило.
Из городского парка он побежал дальше: главные улицы города были украшены множеством флагов, повсюду играли оркестры, и люди в военной форме шагали прямо посередине мостовой. В одном из проходных дворов Боби неожиданно для себя наткнулся на четырех собак, которые не меньше его удивились этой встрече. Минуту спустя они стали друзьями, даже больше чем друзьями: бездомные, до сего момента совершенно не знакомые друг другу собаки по неведомо каким законам судьбы, общим для всех живых существ, вдруг превратились из жалкой своры псов (трое из пяти своим видом внушали ужас: один где-то потерял лапу, на других после многочисленных баталий клочьями висела шерсть) в некий общественный союз (с крайне ограниченным членством), в историческую силу (небольшую, разумеется), почти что в зародыш политической организации (а разве элита была когда-нибудь многочисленной?), возможно даже, со своей программой. Во всяком случае, выглядело все именно так: развевались на ветру знамена, играли оркестры, люди в мундирах чеканили шаг и что-то выкрикивали, должно быть лозунги, но главное — пятеро животных, в едином порыве со всеми, выбежав на дорогу и навострив искусанные крысами уши, обрели уверенность и надежду, которые свойственны не собакам, а существам гораздо более высокого порядка.
Прошло два часа, до предела заполненных событиями «чрезвычайной важности»; никто их не гнал, и они приняли участие во всех больших и малых собраниях, состоявшихся в тот день. Дважды их, правда, побеспокоили породистые собаки: один раз это была черная овчарка, которая, потянув за собой хозяйку, двинулась в их сторону, но отнюдь не ища ссоры, а лишь желая понюхать и поделиться собственным запахом. Во второй раз они натолкнулись на двух доберманов-близнецов: злые, как эсэсовцы, они выскочили из какого-то джипа с явным намерением атаковать наших псов, но, к счастью, им помешали намордники. И тем не менее вид их оказался настолько устрашающим, что единство группы полностью распалось: пятеро друзей со всей мочи бросились врассыпную. Непонятно каким образом они вновь оказались вместе далеко-далеко от центра города, почти у выезда на автостраду, и уже не было в них никаких следов прежней надежды: они вновь превратились в самых обыкновенных собак.
Трехлапый пес попытался как-то оживить атмосферу этого воскресного дня (хотя солнце уже клонилось к закату), сначала исполнив пару кульбитов, а затем припустившись за тягачом, но никто его не поддержал — лишь Боби, да и тот, пробежав сотню метров, остановился, пьяный от бензиновых паров. Пошатываясь, он обогнул тягач справа, и в этот момент на него налетел мотоцикл, который затормозил, резко дернулся в сторону и покатил дальше. Удар оказался очень болезненным, но Боби все же потихоньку добрался до своей конуры и там, не ожидая более забывшего о нем хозяина, умер.
Совершенно случайно день спустя хозяин, точнее, человек, которого Боби считал своим хозяином, проходил мимо. С острой, но мимолетной грустью он вспомнил резвого пса и полувопросительно-полуутвердительно сказал себе очень красивые и достойные слова: «У собак есть душа».

АИДА МИЦУО (японец. поэт и каллиграф)

ПОМИДОР И ДЫНЯ

Ну, значится, Помидор.
Сколько навозом его ни удобряй,
Дыню из него не вырастишь

Так вот Помидор,
Сколько его с Дыней ни сравнивай
Толку-то ноль

Помидор — просто овощ,
А вот Дыня — фрукт, высший класс!
Правда так думает лишь человек,
Жадный человек притом

Помидор и Дыня
Они друзья с одной грядки:

Друг с другом себя не сравнивают
Друг с другом войну не ведут

Помидор проживает сочную жизнь помидора,
А Дыня — сладкую дынную судьбу, и только

И у Помидора, и у Дыни
Жизнь прожита с полной отдачей

Выстраивает их в ряд, сравнивает друг с другом, заставляет соперничать — только человек со счётами в руке

А для наших соседей с грядки все это в тягость

«Дыней! Стань же дыней!
Крутой дыней, которая принесет много денег!»

Сколько помидоров слышат эти слова, когда их похлопывают по бокам!
Сколько помидоров впадают в невроз и слетают с катушек!

БАРЧУКИ (Курская губерния, 1830-е). - VII серия

НОВЫЙ СВЕТ
мне кажется, что мы живём совсем не в той деревне Лазовке, в какой теперь живём, хотя, конечно, и та и эта называются именем Лазовки. Той Лазовке не было конца -- ни на север, ни на юг, ни на запад; в ней простирались необитаемые пустыни, глухие дороги, дикие леса; в ней были даже моря, на которых мы открывали уединённые, ещё никем не посещённые острова. Та Лазовка была населена разными народами, врагами и друзьями нашими. Где же всё это в теперешней моей деревушке, скучной и тесной? Где эти дороги, по которым так долго, бывало, бежишь, утомлённый и нетерпеливый, тщетно отыскивая на горизонте глазами желанные верхушки осин, возвещающих отдалённую пасеку?.. Там были такие живописные холмы, лощины, луга; всему было особенное название, вечно памятное, ознаменованное историческими событиями. Вон полосатый курган -- там была битва с козой-обманщицей -- так назывался неустрашимый и коварный лакей Пашка, вечный враг наш в воинственных играх. Вон лозочки -- отрадный зелёный уголок среди ржаного поля, где мы находили столько ягод, диких персиков (- дикий абрикос – курага, жердёла. Курская губерния достаточно южная. – germiones_muzh.) и новых цветов... По этой меже бежал волк, едва не съевший Ильюшу, хотя об этом не подозревала в доме ни одна живая душа. Труп прежнего передо мною, во всех своих мёртвых деталях, но отлетела душа, которая его живила, и не вернётся никогда. Самая благодарная и безграничная сфера для предприятий и открытий был наш пруд. Впрочем, пруд -- фальшивое название. У подошвы нашего огромного сада стлалось большое и многоводное озеро; на ту сторону голос не хватал, и люди казались маленькими. Озеро заперто было длинной плотиной и мельницей; с другой стороны оно продолжалось низкобережною, островистою, камышистою и извилистою речкою, которой головище было вёрст пять выше нас в глухих полевых болотцах. Леса камышу, заливчики, плёсы, заросшие островки окаймляли тонкие берега нашей Кшени...
Тут был наш Тихий океан, с его коралловыми рифами, водорослями, неведомыми архипелагами... Тут мы выдерживали бури, подвергались опасностям, знакомились с скудными богатствами незатейливой лазовской природы... Счастливы были дни и часы, когда удавалось урваться на долгое рискованные плаванье. Отпроситься было всегда очень трудно, потому что и маменька, и отец очень боялись воды и очень не доверяли нашему благоразумию. Оттого иногда приходилось идти напропалую, то есть уплывать без спроса, куда глаза глядят, заранее решившись вытерпеть грозный ответ перед кем следует.
* * *
Солнце ещё не распеклось как следует по-летнему; ещё лакей Пашка не пронёс в чайную огромного самовара; ещё не видно на кабинетном балконе папенькиного бухарского халата с дымящейся трубкой. А мы уже проворно и тихо собрались в путь; сапоги на босу ногу, русские рубашки прямо на тело; Саша уже тащит по-за кухней к пруду, укрываясь от хором (- жилых построек, откуда могли засечь из окна. – germiones_muzh.), две лопаты, похищенные в конюшне, и под мышкой огромный деревянный ковш, захваченный мимоходом в застольной. Костя, одарённый не столько лисьими, сколько волчьими свойствами, бежит прямо через двор в калитку сада, только что успев ворваться в ледник вслед за спускавшейся ключницей, что-то поспешно пережёвывал, облизываясь, пряча и засовывая в карман. Главная армия с атаманом и Петею (- атаман брат Боря, а брат Петруша богатырь – но не предводитель. – germiones_muzh.) ушла вперёд и спешит теперь по боковым аллеям беглым маршем к пруду. Все держат себя как-то сосредоточенно, серьёзно, будто чувствуя особенную важность предстоящего дела. Говорят отрывисто и шёпотом. Атаман обдумывает -- не упущено ли что; вот он махнул головой налево, где шалаш садовника, и зачем-то отряжает туда Петю; а мы все бежим далее... Петя догоняет нас, мчась по некошеным куртинам, пригибаясь под ветками яблонь, продираясь через вишняк...
Что-то глухо скребёт за ним землю и цепляется со стуком за деревья... Что это такое? Петя тащит за собою какую-то длинную и толстую веху.
-- Атаман, зачем это? Что это будет? -- спрашивают голоса.
Борис, не отвечая, подходит к Пете и несколько мгновений рассматривает веху, хмурясь, перещупывая, перевёртывая её со всех концов. Петя и все мы смотрим на него с беспокойным любопытством.
-- Ну что? -- спрашивает неуверенно Петя.
-- Ничего... как-нибудь приладим, -- тоном знатока, словно нехотя, отвечает атаман.
-- Годится? -- продолжает Петя, пытливо всматриваясь то в веху, то в атамана.
-- Ничего себе, годится. Тащи к пристани, -- повелительно говорит Боря.
-- Что это такое, атаман, багор, что ли, будет? -- спрашивают кругом.
Но Борис быстро идёт вслед за Пьером к пристани, не удостоивая нас ответом.
-- Да скажешь, атаман, что это будет?
-- Мачта! Не видишь? А ещё матрос! -- презрительно кричит атаман. -- Скидай сапоги, ребята, всё скидай долой -- за работу!
Мы уже стояли на доморощенной пристани внизу сада, около которой в заросших тростником заливчиках качались две наши лодки: одна большая, тяжёлая, с рулём, окрашенная зелёною краскою, по медленности хода и обшей неуклюжести прозванье ей было "Марфа Посадница"; другая -- вострая и узкая, затекающая водой, грязная, осмолённая сверху донизу. Эта называлась "Душегубка", хотя на этой любимой душегубке своей мы преблагополучно путешествовали по своему пруду несколько лет сряду. Закипела работа. Толпа голых матросиков, мускулистых и смуглых, закопошилась около душегубки.
-- А ковша нету! У кого ковш? -- кричал распорядительный голос Бори.
-- Где Саша? Куда Саша девался? -- спрашивали в толпе. -- У него должен быть ковш!..
Между тем молодой осинник, густо засевший на низком берегу тотчас за камышами, трещит от чьих-то порывистых и спешных шагов. Из-за камышей показывается побледневший от скорого бега Саша с двумя лопатами на плечах и с огромным ковшом за поясом.
-- Ну, братцы, насилу перепрыгнул через ров, -- кричал он, размахивая руками, весь радостный. -- Теперь его вдвое шире раскопали, да такой плетень наверху высокий -- два раза в крапиву падал, едва выкарабкался...
-- Давай ковш сюда, некогда болтать! -- крикнул Боря. Он стоял по колена в воде, пригнув к себе корму лодки, чтобы дать стечь воде. Саша между тем раздевался.
-- Постой, не раздевайся, сена принеси! -- крикнул атаман, не оборачиваясь и притворно грубым голосом.
-- Много сена, атаман?
-- Тащи, сколько захватишь... Да ты один не донесёшь много... Иди ты, Костя, с ним...
Костя не пошёл. У него оказались без того ноги изрезаны, и босой он не побежит по траве. Атаман его выругал трусом и неженкой. Послали меня, потому что Ильюше давались более тонкие и более отвлечённые поручения, вроде выпросить чего-нибудь у маменьки, отговориться от наказания и тому подобное. На грубые же услуги его обыкновенно не решались употреблять.
Мы воротились, запыхавшись, с охапками сена, выхваченного из стога.
-- Братцы, мы козюлю (- змею. – germiones_muzh.) сейчас видели! -- полуиспуганно, полурадостно кричал я, ещё не добежав до братьев.
-- Братцы, я козюлю сейчас видел! -- силился перебить меня Саша.
-- Прямо в сажелку поползла; теперь туда никому нельзя ходить... Надо сказать Павлычу... Может быть, он её отыщет.
Лодка была вычерпана и набита сеном. Атаман с Пьером, пригнувшись лицом к самому дну лодки, ухитрились как-то увязать нижний конец вехи между вбитых гвоздей. Костя навязывал между тем на верёвки заранее сшитые простыни.
-- Не зевай, не зевай, ребята, дружно работать! -- строго покрикивал атаман, сам весь в поту от напряжения.
* * *
Ах, как восхитительно хорошо плыть по нашей извилистой степной речке, синей посередине от отражающегося в ней летнего неба, зелёной к берегам от отражения камышей, придвинувшихся к ней из болот и лугов сплошными стенами... Тихо-тихо по этим низким берегам... Мы притаили дыхание, и атаман чуть слышно опускает в воду лопату свою то с одной, то с другой стороны кормы... Только в тростниках шуршит и плещется что-то...
-- Что это, утка? -- спрашивает шёпотом Саша, и никто не отвечает ему.
С болотных кочек по мере приближения лодки шумливо снимаются стаи белопузых чибисов и кружатся около, наполняя своим пискливым "чьи вы" неподвижно отдыхающий воздух. "Чьи вы! Чьи вы!" -- звенит вдали и вблизи. Костя отвечает им в рифму нашу фамилию. Так учила нас делать нянька Наталья. Она рассказывала нам, что чибисиха потеряла детей своих и ищет их теперь по всему свету, опрашивая прохожих... Атаман толкает Костю в бок с гневным жестом. Опять кругом тишь и сырая пахучая свежесть... Мы врезаемся носом лодки между двух чубастых кочек, торчащих среди воды, как острова. Вода мелеет с каждым ударом весла; бородатые перегнувшиеся тростники охватывают нас теснее и теснее; мы въехали в плёс...
-- Это залив красных водорослей! -- торжественно раздаётся голос Ильюши, служившего географом, поэтом, ботаником и вообще учёным элементом нашей удалой шайки.
Мы все нагибаемся к воде; под нами широко кругом открывается целый подводный лес красивых и разнообразных трав, тесно перепутавшихся между собою... Видно, как в этом лесу гуляют маленькие рыбки, трепеща своими хвостиками; видно, как лежит распластавшаяся на дне зелёная лягушка, вылупившая на нас глаза... Какие-то ярко-красные волокнистые корешки стелются внизу... Из грязи сверкают перламутром раскрытые раковины... Сколько незнакомых мушек, пауков и всякой мелкой и живой твари снуёт и копошится в этой глухой заводи... На сердце так радостно... Солнце всё прохватывает насквозь -- и воду, и подводный лес, и самоё сердце... Так весело, как будто открыл какой-то никому незримый, неведомый мир... Тростник зашуршал и как-то сухо затрещал, ломаясь по сторонам лодки: мы прорвались насквозь... Лягушки плашмя падали в воду, с шумом ударяясь о неё... Мне делалось немножко страшно и немножко омерзительно от такого близкого соседства: так и казалось, что это слизкая и мокрая скверность шмякнется тебе в лицо или чем-нибудь обрызгает тебя.
Даже сам Пьер поднялся на ноги. Мы все боялись лягушек... Заехать в тростник -- это, казалось, заехать в самое лягушачье царство; как-то непривычно и неприятно сидеть в этой густоте и тесноте, через которую ничего не видно, кроме стоячей лягушачьей воды... Тростники ежеминутно задевали по лицу своими пушистыми хохлами; от этого неожиданного незнакомого прикосновения дрожь отвращения пробегала по всем моим суставам, и я испуганно отмахивался рукою; но мы вламывались всё далее и далее в чащу этих камышей...
Борис с Пьером стояли на корме, почти повалившись на лопаты, которыми они упирались в землю; Ильюша ободрял к продолжению пути, обещая открытие каких-то редкостей, какого-то ещё никем не посещённого озера гагар. Он уверял, что ни один наш охотник или рыболов ни разу не могли добраться до этого чудесного озера, совершенно спрятанного в тростнике; что оно совсем круглое, зелёное как сукно, и что туда прячутся на ночь все утки, лысены (- лысухи – болотные курочки длиннопалые такие. – germiones_muzh.) и гагары; потом он рассказывал, как опасно человеку приближаться к этому озеру ночью, как он раз совсем было опрокинулся о подводную кочку; он прибавлял ещё, что в самой глуши тростников есть осиновый кол, вбитый в землю, что под этим колом лежит утопленник, и что утопленник этот, весь синий, покрытый раками и пиявками, купается по ночам в этом озере... Не скажу, чтобы мы во всём и буквально верили мистическому рассказу Ильюши. Но я знаю только, что он нас необыкновенно возбуждал и радовал... Так хотелось, чтобы из мутной воды вдруг действительно поднялся какой-нибудь обглоданный утопленник. Так страстно желалось приключений, опасностей и какой бы то ни было необычайности... Лодка уже почти не двигалась с места, сев плоским дном на подводные кочки. От усилий братьев она только вертелась кругом, как на винте, будучи не в силах податься вперёд.
-- Эка завёл нас, жила эта! -- в досаде кричал атаман на Ильюшу. -- Ну куда теперь сунемся... Назад тоже не подаётся... До обеда так провозимся.
Пьер, багровый от натуги, налегал широкою чугунною грудью своею в упор на ручку лопатки и молча бесился, что не может двинуть лодки... Мы стояли в смущении и некотором страхе: что делать?..
-- Что вы, дурачьё, перевесились на одну сторону, ступайте с носа! -- кричал Борис, бесплодно употребляя последние усилия.
Мы столпились к корме, но лодка продолжала стоять по-прежнему, слегка вращаясь, как на оси. И Пьер, и Борис бросили лопаты и стояли вместе с нами, опустив руки и молча раздумывая.
-- Надо слезать одному! -- наконец сказал Борис. -- Вот тебя, жилу, и следует по правде бросить за борт, чтобы не выдумывал чепухи! Посадил в трущобу, так и вытаскивай, как знаешь.
Ильюша не решался огрызаться, и по привычке облизывал свои губы, высматривая чего-то по сторонам.
-- Небось не останемся, съедем как-нибудь, -- ворчал он, не глядя на атамана.
-- Атаман, хочешь, я брошусь! -- вдруг раздался тоненький голос Саши; он стоял посреди лодки, удальски подбоченясь, и смело глядя на нас своими одушевлёнными глазами.
-- Вот так молодец! Не то, что это калека Ильюша! -- сказал одобрительно атаман. -- Валяй разом, казаку нечего раздумывать.
Саша уже сбросил рубашонку и теперь крестился, держась за голубенькую ленточку своего Митрофаньева образка, инстинктивно мешкая, съёживаясь всем беленьким нежным телом при взгляде на заросший тиною грязный омут, в котором засела лодка.
-- Ну, молодцом, Саша, живо! -- кричали ему кругом.
Белокурая круглая головка взмахнула в воздухе, и всплеск жидкой грязи обдал всех нас. Саша провалился по самые мышки в подводную трясину. По его сморщенной мине и стиснутым, словно от боли, зубам видно было, какое отвращение он чувствовал в это мгновение. Мы все были убеждены, что в грязи трясин живут змеи, жабы, скверные червяки и даже чуть не крокодилы. Саша был убеждён в этом более, чем кто-нибудь. Но он исполнил свой подвиг с безропотным терпением и настойчивостью. Он цепко ухватился ручонками за нос лодки, повернул её немного вбок и медленно потащил за собою, с отчаянием неизбежности отмахиваясь от хлеставших его тростников и разгоняя перед собой сплошную зелёную тину.
-- Тронулась, тронулась! Тащи, тащи её! -- кричали мы.
Пьер уже опять тяжко налегал на лопату, словно пытался вывернуть ею дно целого пруда. Борис работал с другой стороны. Вдруг тростник расступился, и перед нами открылось, словно травяная лужайка, совершенно зелёное, совершенно круглое озерцо... Поднялась, подпрыгивая и как-то глупо выпячивая шею, длинноногая большеротая цапля, с глухим, словно жестяным криком замахала широкими крыльями, и полетела -- туда, далеко, к Кунацким болотам...
-- Озеро гагар! -- тихо произнёс Ильюша, окидывая нас всех торжественным взглядом.
Лодка остановилась. Пьер, атаман и все мы безмолвно любовались на новооткрытое озеро.
-- Я говорил, что проведу, и провёл: озеро гагар! -- повторил ещё раз Ильюша таким самодовольным тоном, как будто он сам и устроил, и подарил нам это озеро.
Саша стоял по горло в тине и тоже любовался, держась рукой за свой образочек.
* * *
Жарко и весело сияет над нами солнце, сияет не тем лихорадочным светом осени, который в первую минуту разгорается, в другую -- тухнет, а бесконечным и ровным, чисто летним сиянием своим. Долго будет литься сверху из этого бледно-голубоватого купола и пекло, и свет... Травы сосут его мильонами своих былинок, и зеленеют, и тянутся... Несколько душистый, ароматический пар течёт тихими волнами с этого сочного приречного луга вверх к облакам... Комары и мухи стоят жужжащими стаями в волнах этого тёмного пара... Его переливанья заметны глазу по трепетанью ржаных колосьев, стеною сдвинувшихся на гребне берега, уходящего изволоком в поля... Всё струится и колышется сквозь этот прозрачный воздушный ток; цветы просто на глазах растут и наливаются в этой влажной и жаркой теплице... Плакун кустится своими малиновыми метёлками, поникнувшими над самой водою... Золотые розы-купальницы ярко сверкают в зелени (- купальница любит берега и сырые овраги где до лета плачут истаивая снега; а ее сестра калужница и вовсе растет в воде. Они не розы, а лютиковые, но очкрасивы и как розы, обхватывают шипок-бутон лепестками. - germiones_muzh.)... Выше всех подымается белая таволга, наполняющая луг запахом миндаля и мёда... Насекомые словно родятся в этом жару; под каждой кочкой, над каждой лужицей, проступившей от тяжёлого следа ноги, кишат их мириады...
Река стала уж узкою и быстрою; разливы пруда ослабевали постепенно, и наконец совсем прекратились в этих холмистых зелёных берегах, подходивших к реке грядою таких пухлых и упругих округлостей, как будто это была не земля, а прекрасное женское тело...
Лодка шла тише прежнего; гребцы утомились от долгой работы и жары... Летняя нега овладела и головой, и мышцами. Хотелось броситься навзничь в высокую траву и лежать, широко открыв глаза, молча впивая в себя звуки, свет и благоухание летнего полдня... Никто не говорил, и только лопата Бориса тихо подымалась и опускалась... Белые круглые облака, густые, как молоко, сверкающие, как серебро, резко вырезались на синей бездне неба и медленно таяли; речка бежала теперь безлюдными лугами, извиваясь и прячась в тростниках.
Мы так близко подъезжали под холмистый берег, что над самыми головами нашими подымалась вдруг спокойно фыркающая лошадиная морда, и смотрела на нас так умно своими большими и добрыми глазами... До лица доходил горячий пар её дыхания... Иногда впереди лодки нам наперерез неслышно выплывала из тростника флотилия пёстрых уток, но приметив нас, с величавою поспешностью тотчас же описывала широкий круг до ближних тростников... Из тростников ещё продолжали слышаться беспокойные мерные покрякивания старой матки. Мы уплыли бог знает как далеко от дому. В одном месте, среди пустынного берега, помню, мы с восторгом неожиданности увидели садик, обнесённый плетнём, круто сбегавший к речке... Яблони все были в яблоках, совсем уже спелых; ярко-жёлтые тяжёлые звёзды подсолнухов светились из зелени. Из сада несло мёдом, и мы скоро разглядели дуплистые улья, прикрытые черепками и расставленные рядом между деревьями. За садом, повыше, стояла мазаная хохлацкая изба с новою соломенною крышею, горевшею на солнце... Это был один из мелких степных хуторков, однодворческая пасека... Мужик босиком, в тулупе, сходил по крутой дорожке зачерпнуть воды... Он остановился на полугоре и, заслонившись рукою от солнца, долго в удивлении следил за нами глазами... Ему, должно быть, так редко приходилось видеть живого человека, особенно такую толпу праздных и весёлых детей...

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 - 1903. дворянин, писатель-путешественник, этнограф)

а г'ивалюцыя пгадалжается, батеньки

встретил нынче нашу офисную уборщицу - кандидатку наук и стихийную анархистку, всегдашнюю вдохновительницу бунта и идеологиню саботажа Ираиду Анатольевну.
- Поздравляю вас с праздничком! - елейным голосом адресуется она.
- Что за праздник?
- Седьмое ноября - первый день календаря. С днём великой октябрьской революции!
- Ну спасибо вам за вашу революцию, - отвечаю мрачно.
- А как там наш общий друг? - неунимается ИА.
- Какой? - саркастически переспрашиваю: - Ленин или Сталин?
- Алексей Викторович, - укоризненно поясняет анархистка.
Еще один кандидат и рэволюционэр нашего офиса, Алексей Викторович Ш., вчера было "зОпил". - Что взять: филосОф...
- Живее всех живых, - утешаю я анархистку и удаляюсь непреклонным контрреволюсьонным курсом.

(no subject)

ДВЕ ВЕЩИ ВРАЧУЮТ НАС ОТ ГОРДОСТИ, И НЕ ПОЛЬЗУЮЩЕМУСЯ ИМИ БУДЕТ ДАНО ТРЕТЬЕ, ГОРАЗДО ГОРЧАЙШЕЕ... ГОРДОСТЬ ИСТРЕБЛЯЕТ МОЛИТВА СО СЛЕЗАМИ О ТОМ ЧТОБЫ НИКОГО НЕ УНИЖАТЬ, И НЕВОЛЬНЫЕ ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ (Старец Савва [Остапенко])

ВАРВАРА АНДРЕЕВСКАЯ (1848 - 1915)

ОШИБКА

Катя и Оля были задушевныя приятельницы; оне воспитывались в одномъ пансионе и в классе сидели рядом.
Однажды с Катей случилось маленькое несчастие: она не знала урока, и когда учительница ее вызвала, то так растерялась, что, вместо того чтобы попробовать ответить еще как нибудь, горько расплакалась.
-- Это ни на что не похоже!-- заметила учительница.-- Вы ленитесь, не хотите заниматься как следует и я должна наказать вас: вы сегодня останетесь без отпуска (- домой. – germiones_muzh.) и, кроме того, еще сделаете мне французский перевод к завтрему.
Катя готова была разрыдаться на всю комнату, потому что французский перевод она никогда не делала сама, и всегда ей дома показывала (- как правильно писать. – germiones_muzh.) гувернантка. (- гувернантками обычно были иностранки либо бедные выпускницы института благ.девиц. - Это вам не горничная из деревни. – germiones_muzh.)
-- Я... я... я...-- попробовала было она что-то сказать в свое оправдание, но учительница взглянула не нее строго и знаком приказала сесть на место.
Оля незаметным образом схватила ее за руку и крепким, дружеским пожатием сразу ободрила.
-- Успокойся,-- сказала она ей, когда классы кончились,-- я дома сделаю тебе французский перевод и завтра рано утром принесу сюда.
Катя с благодарностью поцеловала добрую подругу, которая действительно на следующий день исполнила все, как обещала накануне.
-- Покажите перевод, который я задала вам к сегодняшнему уроку,-- сказала учительница, когда весь класс оказался в сборе.
Катя встала с места и протянула только-что перехваченную от Оленьки тетрадку.
-- Хорошо, я посмотрю,-- ответила учительница и, развернув тетрадку, с удивлением взглянула на девочку.
-- Кроме этой тетрадки у вас не было с собою другой?-- спросила она.
-- Нет.
-- Следовательно перепутать вы не могли?
-- Нет!-- снова ответила Катя, не понимая к чему клонятся разспросы.
-- Не можете ли вы мне сказать с чего начинается перевод?
Катя замялась. Сидевшая сзади Оленька сейчас же подсказала
в полголоса первую строчку. Катя как попугай повторила ее.
-- Да, вы уверены в этом?-- снова спросила учительница.
-- Уверена...-- нерешительно ответила девочка.
-- Потрудитесь посмотреть сами ваш перевод,-- и с этими словами она передала тетрадку девочке.
Катя смекнула, что дело вероятно неладно.
-- Питайте, читайте вслух!-- настаивала учительница.
Катя начала читать:
-- Мяса 5 ф. (- фунтов. – germiones_muzh.), масла 1 ф., крупы 1 ф. (- чёто маловато, полкило всего. Но это, наверное, манка. Небудутже они всёвремя кашу есть! – germiones_muzh.), чаю 1 ф., сахару 2 ф., я не знаю... что... это... такое,-- отвечала она сконфуженно.
Оленька тем временем сидела на своем месте, как говорится, не жива, не мертва,-- она сию минуту догадалась, что в торопях, по ошибке, схватила расходную тетрадку матери.
-- Объясните мне наконец что это такое?-- допытывалась учительница, но Катя молчала упорно; Оленька тоже.
Вдруг в эту минуту в прихожей послышался какой-то необычайный шум.
-- Пустите, пустите!-- кричал женский голос.
-- Нельзя!-- возражал швейцар.
Но женский голос с каждой минуты раздавался все громче и громче; к довершению всего, классная дверь вдруг с шумом распахнулась и на пороге показалась горничная Оленьки, держа в руках синюю тетрадку.
-- Барышня, вот вам тетрадка, в которой вы вчера писали целый вечер для Кати!-- сказала она, обратившись к Оленьке.-- Вы в торопях оставили ее на комоде и захватили с собою мамину счетную книгу.
-- А, теперь я понимаю, теперь для меня становится ясным!-- заметила учительница, взяв у горничной тетрадку.
-- Простите!-- бормотала Оля.
-- Простите!-- повторила за ней Катя.
-- Нет, простить вас, при всем желании, никак не могу, ни ту, ни другую, (- Mille diables! A genoux, sales filles! Ou est le fouet? - germiones_muzh.)-- строго отозвалась учительница, и наказала обеих девочек, оставив их без отпуска.

русский рог - и половецкая чаша (позы и атрибутика древрусских идолов - и кипчакских каменных баб)

каменные бабы скотовидческих племен маркировали Степь, как лошадь - тавром: "наши кочевья". То же самое должны были делать идолы восточных славян - на их землях. В чем была разница, и что общее было в символике изваяний этих давних, хотя может, и невсегда добрых соседей?
1. Половецкие "балбалы" были из камня-известняка, плоские (стелы) либо уплощенные, представлявшие одностороннюю фигуру, которую ориентировали на восток: встречь Солнцу. - Идолы славян восновном были из деревянного бревна, но даж каменный збручский идол всечении квадратный. Идолы больших богов были четырехликими, направленными во все стороны света;
2. положение рук каменных баб всегда одно и тоже: соединены ниже пояса. Охраняют чрево. 70% изваяний женские, но и мужские "бабы" в тойже женской функционально позе: защиты источника жызни. - Положение рук славянских идолов различно (сталбыть, функции их шире);
3. степные "бабы" держат в руках восновном сосуд (бывает: меч, младенца, птицу), это чаша или кубок. Опятьже символизирует женское начало. - Славянские идолы вкачестве сосуда имеют рог-ритон. Это мужской фаллический символ, еще со скифских времен. Также бывает у них оружие, кольцо, солярный знак, конь. Сама верхушка идола (шапкой) имела отчетливо-фаллическую форму;
- Изваяния славян демонстрируют патриархальный строй и культуру; это божества которым поклонялись. - "Каменные бабы" половцев скорее фигуры предков гарантирующих единство и продолженье рода; культура этих кочевых племен взначительной мере матриархальна... Предков угощали бараниной: в изножья "баб" находят бараньи кости. - И славяне подносили своим божкам то что ели сами: кашу, горох, резали кур, закалывали бычка.

Чайк, Чезаре и Бутс (русский беглый матрос на американском судне. вторая пол. XIX века)

…благодаря незнанию английского языка, на котором раздавались командные слова и на котором говорили между собою все эти разноплеменные матросы, положение Чайкина было трудноватое.
Но сметливость выручала его.
Он понимал, глядя на других, что надо делать, когда раздавалась команда капитана, штурмана или боцмана, и в скором времени заслужил общее уважение, показав себя лихим, толковым матросом, добросовестно исполняющим свои обязанности. Он был марсовым на фор-марсе (- лазал по вантам и реям, управляясь с парусами. – germiones_muzh.) и, кроме того, рулевым и никогда на вахтах не спал – одним словом, Чайкин зарабатывал свое жалованье по совести.
Сперва на «новенького» косились. Его встретили недружелюбными взглядами, как встречает стая собак новую.
Но знание им своего матросского дела, выказанное при первой же постановке парусов, во время съемки с якоря, изменило это недружелюбие в равнодушие.
Его никто не задирал. Его оставили в покое, присматриваясь к нему. С ним никто не пробовал обмениваться пантомимами, и Чайкин, чувствуя свое одиночество, скучал по своим «российским».
Но он знал, что возврата уж нет, и, стараясь приспособиться к новому своему положению, внимательно вслушивался в чужой ему язык, запоминая слова и выражения.
И он быстро усваивал себе их.
Соседом на фор-марса-pee был у него Чезаре.
Этот сорокалетний испанец с маленькими холодными и злыми глазами, с глубоким шрамом от удара ножом на щеке с первого же дня почему-то невзлюбил Чайкина.
За что? Он и сам бы не объяснил этой антипатии, внезапно зарождающейся между людьми словно бы по какому-то инстинкту, в основе которого лежит бессознательное чувство двух противоположных натур.
Вероятно, Чезаре, этот лживый, порочный и злой человек, на душе которого было не одно преступление, бежавший из Кадикса лет десять тому назад за убийство жены и с тех пор успевший посидеть в Бостонской тюрьме за воровство, этот шулер игрок, чуть не повешенный в Сакраменто по суду Линча обыгранными им рудокопами, вероятно сразу признал в этом белобрысом русском матросе с кроткими серыми глазами непорочную душу честного человека.
И этого было довольно, чтобы почувствовать ненависть и зависть, нередко являющиеся у дурных людей к хорошим, словно бы как протест, в основе которого лежит злоба на потерю в самом себе всего того хорошего, которое, быть может, и было когда-нибудь в человеке.
Чайкин был очень осторожен с Чезаре и боялся втайне испанца, перехватывая порой его злобные взгляды исподлобья, но не выказывал перед ним страха и не обращал на него, по-видимому, никакого внимания.
Это-то и возбуждало в испанце еще большую злобу.
И однажды, после обеда, когда оба они, как подвахтенные, были внизу, в небольшой матросской каюте, по бокам которой были расположены нары для спанья, Чезаре нарочно задел плечом стоявшего посреди каюты Чайкина и, внезапно бледнея, крикнул:
– Дорогу, русская свинья!
И хотя Чайкин чуть-чуть посторонился, Чезаре, смерив его презрительно-злобным взглядом, со всего размаха толкнул Чайкина так, что тот ударился головой о борт.
Хотя Чезаре, приземистый и мускулистый, обладал значительной силой и Чайкин это знал, – тем не менее, взбешенный этим нападением, Чайкин ударил испанца кулаком по лицу. (- Чайкин был матросик молодой и вобщем, щуплый. От своего клипера, где служил, отстал случайно… - germiones_muzh.)
– Ловко! – произнес чей-то голос с одной из коек.
– Carramba!
И, выкрикнув вслед за тем несколько ругательств по-испански, Чезаре, словно разъяренный бык, бросился на Чайкина, готовый, по-видимому, его задушить.
Чайкин мужественно встретил нападение, и между ними завязалась ожесточенная драка. Испанец старался нанести одной рукой коварные удары в низ живота, а другой схватить за горло, но Чайкин счастливо избегал этого, работая с остервенением кулаками по груди и лицу Чезаре…
Несколько матросов, лежавших на койках, равнодушно смотрели на эту драку. И только при ловких ударах одного из противников они издавали одобрительные восклицания…
Драка продолжалась минуту, другую, а победа казалась еще далекою… Испанец словно бы находился в недоумении, встретив в тщедушном на вид Чайкине такой неожиданно свирепый отпор.
И, вскрикнув «Carramba», Чезаре неожиданным прыжком очутился сзади Чайкина и, дав ему подножку, повалил наземь и с налитыми кровью глазами, весь бледный, стал душить своими цепкими сильными руками Чайкина за горло.
Дело становилось серьезным… Чайкин захрипел. (- еслиб задушили – вполне могли и скинуть заборт. – germiones_muzh.)
Тогда с одной из коек быстро соскочил молодой, длинноногий блондин с рыжей бородой, окаймлявшей рябоватое веснушчатое лицо, и бросился на помощь Чайкину.
Он с трудом освободил его горло от рук Чезаре и, схватив испанца за шиворот, оттащил его и проговорил с нескрываемым презрением:
– Это подло так нападать. Не троньте Чайка. Что он вам сделал, негодяй вы этакий?
Чезаре рванулся было из рук рыжего матроса, но тот крепко его держал.
Тогда Чезаре с искаженным злобою лицом взглянул на неожиданного защитника и крикнул:
– Вы чего вмешиваетесь, Долговязый? Вам какое дело?
Калифорниец Бутс, прогоревший золотоискатель, отправлявшийся матросом в Австралию искать золота, ответил:
– Дело слегка порядочного человека.
– Слегка? – ядовито переспросил Чезаре.
– Вы, кажется, слышали, что я сказал. Я не люблю повторять слов. А если дело мое вам не нравится, то не угодно ли попробовать американского кулака?
И, отпустив испанца, Долговязый засучил руки, обнаружив хорошо развитые мускулы, и стал в позу боксера.
– Угодно, сэр? – насмешливо бросил он.
– Не угодно.
– Очень жаль.
– Когда мне будет угодно, я обращусь к вам, Бутс! – злобно прошипел Чезаре.
И с этими словами вышел из каюты.
Чайкин уже поднялся и оправился.
Долговязый подошел к нему, одобрительно потрепал его по плечу и обратился с коротеньким спичем, в котором сказал, что мистер Чайк дерется недурно и что исход драки мог быть более лестным для Чайка, если бы не подлый поступок негодяя испанца, повалившего своего противника сзади.
– Так сколько-нибудь приличные джентльмены не поступают. А вы дрались как джентльмен!
Разумеется, Чайкин понял в этом спиче очень мало, но зато понял, и очень хорошо понял, что Долговязый – добрый человек, и выразил ему свою признательность благодарным взглядом, подкрепив его по-английски словами:
– Благодарю вас… Благодарю вас…
И, забывши, вероятно, что говорит с американцем, продолжал взволнованно и горячо по-русски:
– Спасибо тебе, брат «Лэнка» (так переиначил Чайкин прозвище Бутса «lenk», то есть «долговязый»). Добер ты…

КОНСТАНТИН СТАНЮКОВИЧ (1843 - 1903). «ПОХОЖДЕНИЯ ОДНОГО МАТРОСА»