October 21st, 2020

БОРЬБА ЗА ОГОНЬ. - XVI серия

НОЧЬ НА БОЛОТЕ
сын Леопарда положил человека на сухую траву и стал рассматривать его с любопытством и недоверием. Это было существо необычайное, отличное от уламров, кзаммов и рыжих карликов. Его удлиненный, остроконечный череп был покрыт редкими тонкими волосами. Глаза темные, тусклые, впалые щеки, слабые челюсти, нижняя челюсть короткая, как у крысы. Но что больше всего поразило вождя – это его тело цилиндрической формы; в нем нельзя было различить плеч, руки шли прямо от туловища, как лапы крокодила, кожа сухая и жесткая, как будто покрытая чешуей, вся в складках. Он походил одновременно на змею и на ящерицу.
С тех пор как Нао положил раненого на подстилку из сухих трав, тот не двигался. Иногда его веки медленно приподнимались, его темные глаза смотрели на уламров. Он хрипло дышал, иногда стонал. Наму и Гаву он внушал отвращение: они охотно бросили бы его в воду. Нао, более любопытный, чем его товарищи, спрашивал себя, откуда пришел незнакомец, как он очутился в болоте, при каких обстоятельствах получил рану, человек ли это, или смесь человека с пресмыкающимся? Он попробовал говорить с ним жестами, объяснить ему, что он его не убьет. Затем указал ему на укрепления карликов, показывал знаками, что от них исходит смерть.
Человек, повернув лицо к вождю, испустил глухой гортанный крик. Нао решил, что незнакомец его понял.
Месяц уже коснулся горизонта, большая голубая звезда исчезла. Человек, наполовину привстав, приложил траву к своей ране, иногда в его темных глазах мелькало какое-то слабое мерцание.
Когда луна взошла и звезды протянули над волнами свои сверкающие нити, стало слышно, как работают карлики. Они не спали всю ночь: одни носили ветки, другие их укрепляли. Нао несколько раз вставал, думая начать битву. Но он знал многочисленность врага, его бдительность и хитрость, он понимал, что всякое движение уламров будет тотчас обнаружено, и решил подождать, рассчитывая на счастливую случайность.
Прошла еще одна ночь. Утром карлики метнули несколько дротиков, которые вонзились возле самого укрепления уламров. Карлики закричали от радости и торжества.
Это был последний день. Очевидно, осада приближалась к концу. С наступлением ночи карлики еще ближе продвинут свои укрепления и начнут нападение. Уламры с гневом и скорбью смотрели на зеленоватую воду, в то время, как голод глодал их желудки. При утреннем свете раненый показался еще более страшным. Его глаза стали похожи на нефрит, его длинное, цилиндрическое туловище извивалось, как червяк, его сухие, вялые руки как-то странно загибались назад.
Вдруг он схватил дротик и ударил им по листу кувшинки; вода забурлила, в ней мелькнуло что-то медно-красное, и человек на конце дротика вытащил огромного карпа. Нам и Гав радостно вскрикнули: рыбы хватит на несколько человек! Они уже не сожалели о том, что вождь спас жизнь этому странному существу.
Они и совсем перестали жалеть об этом, когда человек без плеч наловил им множество рыб, в нем был необычайно развит инстинкт рыболова. Сила возродилась в груди молодых воинов: они еще раз убедились в правильности действий своего вождя. Нам и Гав приободрились, тепло разливалось теперь по их телам, они не думали больше о смерти. Они верили своему вождю и не сомневались, что он спасет их.
Сын Леопарда не разделял этих надежд. Он не находил средств избегнуть жестокости рыжих карликов. Чем больше он размышлял, тем очевиднее становилась бесполезность всяких хитростей и невозможность найти спасительный выход. Наконец он решил, что может рассчитывать только на силу своих рук и на ту удачу, в которую верят люди и животные, вышедшие победителями из больших опасностей.
Солнце почти зашло. Небо на западе затянула темная туча, поминутно менявшая свои очертания. Приглядевшись, уламры увидели, что это не туча, а огромная стая перелетных птиц. С шумом ветра и волн летели горланящие стаи воронов, за ними – журавли с плывущими в воздухе лапками; утки, вытягивающие свои пестрые головы, гуси с тяжелыми бурдюками; скворцы, плотные, как черные камни; дрозды, сороки, синицы, козодои, ржанки.
Без сомнения, там, за горизонтом, произошла какая-то страшная катастрофа, напугавшая птиц и погнавшая их к новым землям. В сумерки за ними последовали и животные. Обезумев, скакали на своих тонких ногах олени, сайги, лошади, промчались ураганом стаи волков и собак, большой желтый лев и львица проделывали прыжки в пятнадцать локтей перед стаей шакалов. Некоторые животные сделали привал у болота и пошли на водопой.
Тогда вновь разгорелась извечная война, приостановленная было паникой: леопард, вскочив на круп лошади, начал перегрызать ей горло; сайга подверглась нападению волков; орел унес в облака цаплю; лев с протяжным ревом хватал убегающую добычу. Появилось какое-то низкорослое животное на коротких лапах, такое же массивное, как мамонт, кожа на нем образовывала толстую морщинистую кору, как на старом дубе. Быть может, лев не знал, что это за животное, ибо он вторично зарычал, потрясая своей страшной головой, своими гранитными клыками и густой гривой. Носорог, раздраженный шумом, поднял рогатую морду и яростно набросился на хищника. Это даже не была борьба. Гибкое желтое тело взлетело в воздух, перекувыркнулось, в то время как морщинистая туша продолжала наступление вслепую, даже не заметив своей победы.
Нао с лихорадочным нетерпением надеялся, что вторжение зверей изгонит рыжих карликов, но он обманулся в своих ожиданиях. Лавина бегущих зверей пронеслась мимо становища карликов, а когда ночь сменила сумерки, на равнине снова зажглись огни, раздался зверский хохот. Затем все стихло. Разве только беспокойный кулик потрепыхает своими крыльями, да прошуршит скворец в ивовых кустах. Или проплывет рыба, потревожив водяные лилии.
Неожиданно на поверхности воды появились какие-то странные существа, они плыли к островку, соседнему с гранитной тропой. Видны были их круглые головы, покрытые водорослями. Их было пять или шесть. Нао и человек без плеч смотрели на них с удивлением и увидели, как они пристали к берегу, вскарабкались на скалистый выступ, затем раздались их голоса, насмешливые и злобные.
Нао с удивлением увидел, что это были рыжие карлики; если он еще и сомневался в этом некоторое время, то крики, раздавшиеся с берега, окончательно рассеяли его сомнения. Он пришел в бешенство, поняв, что карлики, воспользовавшись нашествием зверей, обманули его бдительность. Но как они пробрались сюда? Пока сын Леопарда размышлял об этом, он увидел, что человек без плеч уверенно указывал рукой от берега к островку и затем на гранитную тропу. Нао догадался, что между островком и тропой находился покрытый водой переход. Враг был уже на островке. Уламрам приходилось прятаться за выступами скал, чтобы избежать камней и дротиков.
Снова над болотом воцарилась тишина. Нао бодрствовал под дрожащими созвездиями. Карлики медленно, но уверенно продвигали укрепление из ветвей и хвороста. В конце ночи они могут напасть на уламров. Бой будет нелегким. Уламры отгородили себя кострами, которые занимали всю ширину гребня.
Пока Нао размышлял обо всем этом, в костер упал камень. Огонь зашипел, поднялся легкий пар; упал второй камень.
С похолодевшим сердцем Нао понял замыслы врага. С помощью камней, завернутых в мокрую траву, враг старался потушить огонь, чтобы облегчить проход нападающим. Что делать? Как помешать осуществлению этого плана? Выйти из-под прикрытия и напасть на карликов? Но они притаились в кустах и не видны, между тем как уламры, выйдя на открытое место, освещенное костром, будут прекрасной мишенью для их камней и дротиков.
Камни продолжали сыпаться градом, большинство из них попадало в цель. Костер горел все слабее и слабее, окутанный дымом; укрепление карликов неустанно двигалось вперед. Уламры и человек без плеч дрожали, как затравленные звери.
Костер совсем угасал.
– Нам и Гав готовы? – спросил вождь.
И, не дожидаясь ответа, он издал боевой клич. Но в голосе его, полном гнева, молодые воины не уловили обычной уверенности. Казалось, что Нао все еще колебался. Вдруг его глаза засверкали, пронзительный смех вырвался из груди, он прокричал:
– Укрепление рыжих карликов сохнет на солнце четыре дня!
Кинувшись на землю, он подполз к костру, схватил головешку и изо всех сил бросил ее в движущееся укрепление. Человек без плеч, Нам и Гав присоединились к нему, и все четверо стали бросать один за другим горящие факелы.
Изумленный этим странным поведением, неприятель метнул наугад несколько дротиков. Когда он, наконец, понял, в чем дело, сухие листья и ветки укрепления были уже охвачены огнем; огромное пламя бушевало вокруг кустарника и начало проникать внутрь засады. Нао вторично издал боевой клич, на этот раз он звучал гордо и уверенно, и уверенность эта наполнила радостью сердца его спутников.
– Уламры победили пожирателей людей, они победят и маленьких рыжих шакалов! – кричал Нао.
Огонь пожирал кустарник, высокое алое пламя извивалось над болотом, привлекая рыб, бесхвостых гадов и насекомых. Птицы подняли страшный шум своими крыльями, смех гиен смешался с воем волков.
Вдруг человек без плеч выпрямился с каким-то странным ревом. Его глаза засверкали, он указал рукой на запад.
И Нао, обернувшись, увидел на соседних холмах зарево, похожее на свет нарождающейся луны…

ЖОЗЕФ-АНРИ РОНИ СТАРШИЙ

ВИКТОРИЯ МОЖАЕВА

Мы однажды уйдём, дорогой мой, вдвоём,
Только солнце взойдёт, налегке,
Далеко-далеко, за плаксивым ручьём
Будет след наш на белом песке.
От людей, от забот, от нужды-голытьбы,
Не на долго, а лишь до темна.
Там такие растут по берёзам грибы!
Там такая вокруг тишина...
Там по-детски не знают, что мир постарел
Ни барханы, ни мелкий лесок,
Вымывают дожди наконечники стрел,
И заносит их снова песок.
В небе плавает коршун, едва различим,
И былинка под ветром поёт...
- Где вы были?- нас спросят.
А мы промолчим.
Кто ж грибные места выдаёт?!

(о наших брендах-трендах)

коллега Ш поставил на стол против меня большую складушку-гармошку со старинными советскими детскими рисунками. (Сразу пришло в ум слово "оширмовать"). Разглядев Кибальчиша в кавайных кандалах, понял, что именно его стОит продать вслед за Чебураном японцам на анимэ. С руками и ногами оторвут, буквально. Была всёже у наших красных дядь и тёть некая нездоровая тяга к героическому БДСМ. А вот наших заветных и беззаветных бабушек-старушек непродам никогда! - Впрочем, идея их продажи уж возникла на Яндекс Дзен: Вархаммеру 40.000, во второй легион СССР...
- Продавцов Родины надо расстреливать. Правда, для законности процесса требуется сперва разобраться: что Родина, что нет? Но я уважаю и частную инициативу:)
Однако желаю вам счастья.

многоэтажный гриб подосерпула миранда, онаже пагода Барби

этот элегантный бледнорозовый гриб растет себе на островах Меланезии в Тихоокеане, среди коралловых рифов. Под 35-метровыми эфмроносами арилластрумами, меж раскидистыми хвойными агатисами и араукариями. Взбираются по нему гекконы, дуют на него пассаты...
А он ничуть неуступает всемутому глянцевому великолепию. Из шляпки подосерпулы растет другая, из другой - третья, и так этажей восемь в высоту! Формы развесистоворонкообразные, с изящными "рюшами" (слегка напоминает нашу волнушку). Суперпупер, словом.
Гриб совсем "новый" - открыт только в 2013. Поэтому даж незнаю, съедобный ли? Возможно, никто досихпор не решился проверить:)

ДЖАКОМО ЛЕОПАРДИ (1798 - 1837. поэт и граф, моралист и филолог)

БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Всегда мне милым был пустынный холм
И изгородь, что горизонт последний
У взгляда забрала. Сижу, смотрю –
И бесконечные за ней пространства,
Молчанья неземные, глубочайший
Покой объемлю мыслью – странный холод
Подходит к сердцу. И когда в траве
И в кронах с шумом пробегает ветер,
Я то молчание дальнее сличая
С сим близким гласом, постигаю вечность,
И время мертвое, и этот миг
Живой, и звук его. И посреди
Безмерности так тонет мысль моя,
И сладко мне крушенье в этом море.

МОРИС ДРЮОН

ОГНЕННОЕ ОБЛАКО

– Это был четверг, месье!
Старая дама грустно покачала головой:
– Да, четверг…
На Мартинике те, кто пережил катастрофу, никогда не говорили: «Это случилось в тысяча девятьсот втором году» или «Это случилось восьмого мая». Говорили просто: «Это случилось в четверг», словно после этого никакой день уже не имел права называться четвергом.
Мы побывали в Сен-Пьере через тридцать шесть лет после бедствия. Неужели это и есть древняя столица Антильских островов? Неужели на месте маленького прибрежного поселка когда-то был цветущий город с тридцатью тысячами населения, с богатыми домами и торговыми представительствами? Неужели здесь возвышался кафедральный собор, стоял театр, а на низких склонах горы были разбиты многоуровневые парки?
Половина города исчезла под серой массой лавы, а остальное похоронила под собой разросшаяся тропическая растительность.
Редкие каменные дома, которые удалось восстановить, несли на стенах следы пожара и сами напоминали руины.
Все здесь стало однообразно серым: серый песок, в котором торчали никому не нужные шлюпбалки, а рядом с ними старые береговые пушки; серый прогнивший деревянный мол. Старый серый колесный пароход когда-то обслуживал побережье, а теперь ржавел на якоре. И дневной свет под низким небом тоже приобрел серый оттенок лавы.
В центре просторной площади, где не отбрасывало тени ни одно дерево, возвышался огромный бронзовый фонтан с двумя пустыми бассейнами: остаток былой роскоши города. Возле него играли трое голых черных ребятишек, а неподалеку старые метиски в длинных платьях и выцветших мадрасах (- головной платок индийского производства. – germiones_muzh.) вели неспешную беседу перед корзиной с рыбой.
Старую даму, которая явно принадлежала к европейской части населения острова, мы встретили случайно. На ее тронутых сединой волосах красовалась белая шляпка, на шее золотая цепочка, в руке легкая камышовая тросточка, на которую она опиралась.
Она с улыбкой отвечала на вопросы любопытных путешественников, и похоже было, что рассказывать ей нравится.
«Это был четверг… Помню ли я? Всю жизнь, месье… Такое не забудешь. Накануне мы уехали из Сен-Пьера. Сказать по правде, извержение началось уже в понедельник, и весь город был в тревоге. Мама уговорила отца уехать на плантацию, куда мы обычно выезжали позже. Я очень расстроилась. Приближались и мое двадцатилетие, и помолвка… Праздник пришлось отменить.
Чтобы меня утешить, отец пригласил моего жениха побыть с нами в Планше до понедельника.
На плантации работал мой кузен Пьер, который тоже ко мне сватался, но я ему отказала. Знаете, в двадцать лет… мало кого волнует, что сделал другому больно. А иногда это даже доставляет удовольствие. Кузена я находила мрачным и грубым. Не то что мой жених…
После обеда моя сестра Клэр уселась за фортепиано. Пьер вернулся в дом, насупившись, и я начала над ним подтрунивать:
– Женись лучше на Клэр, она только того и ждет…
А потом мы с женихом отправились на прогулку в парк… У нас был красивый парк, с большой аллеей королевских пальм. Пьер увидел, как мы целуемся…»
Старушка немного помолчала, опершись на трость.
«На следующее утро я проснулась как раз к отъезду жениха. Пьер поехал его провожать в английской коляске… Я видела, как они вместе уезжали. Но когда коляска выезжала из пальмовой аллеи, я крикнула:
– Вернитесь! Не надо ездить в город!
Воздух был не такой, как всегда, стало трудно дышать. Собаки прибежали домой с испуганными глазами. В небе кружились стаи птиц, слетевших с горных лесов. Был день Вознесения, и мы отправились в деревню к мессе. На площади собралась толпа, и раздавались крики:
– Сен-Пьер в огне! Сен-Пьер горит! Там настоящий огненный дождь, море у берега закипело!
Отец хотел спуститься в город, и мама, удерживая его, упала в обморок. Она не отличалась крепким здоровьем, а по правде говоря, у нее были расстроены нервы. Мы все засуетились вокруг нее.
Около полудня появился мой кузен Пьер. Он пришел пешком, сильно хромая, одежда изорвана, покрасневшее лицо и руки в царапинах. Я увидела его издалека и сразу закричала:
– Пьер, Пьер, где Симон?
Он мотнул головой в сторону долины, и мы поняли, что случилась беда.
Уже на выезде лошадь начала нервничать, и Пьер еле удерживал ее, чтобы она не понесла. По мере приближения к городу в воздухе все сильнее пахло серой. Вдруг справа от дороги они увидели, что деревья и тростник вспыхнули, как стружка в печке. Коляска, ехавшая чуть впереди, превратилась в факел. Огромное огненное облако мчалось на них, сжигая все на своем пути. Лошадь обезумела от страха, коляска перевернулась. Пьера отшвырнуло на обочину, и пылающее облако пролетело мимо него, а мой бедный жених зацепился за коляску одеждой и попал в самую середину. Все это длилось не более тридцати секунд. На другой день останки моего жениха нашли неподалеку от дороги».
Старушка вдруг заговорила быстрее, словно хотела поскорее закончить, ничего при этом не упустив.
«Знаете, у этого скопления раскаленного газа есть удивительное свойство: его края очерчены с математической точностью. На поле потом видели быка, у которого одна половина полностью обуглилась, а другая осталась нетронутой… Я заболела, но в двадцать лет от горя не умирают. Мы почти разорились. В Сен-Пьере сгорел и наш дом, склады и конторы моего отца. Я начала бояться кузена. Каждый раз, видев его, я думала: «Ну почему не он? Почему не он погиб тогда?» Но прошло два года, и я вышла за него замуж.
И с этого времени моя жизнь пошла так же, как жизнь всех белых женщин в этих краях: дом, дети… Знаете, есть вещи, которые не хочется обсуждать с теми, кто тебя окружает. На острове все друг друга знают. А иногда так хочется выговориться… Мой муж умер несколько лет назад. Священник, который его соборовал, велел ему покаяться передо мной перед смертью. Оказалось, что в тот четверг он солгал нам. Он был вне себя от ревности и всю дорогу думал, как бы убить моего жениха, а потом и себя. Лошадь была ни при чем. Она, наоборот, встала на дыбы и не желала идти вперед. Пьер хлестнул ее кнутом изо всех сил, а сам выпрыгнул из коляски. Лошадь же вместе с моим женихом ринулась в самую середину пылающего облака. Вы не находите, что это подло: просить прощения только тогда, когда ты умираешь и тебе не вправе отказать?»
Старушка замолчала. Она глядела на гору, и морщины на ее лице стали резче и глубже.
На мертвый Сен-Пьер быстро опускались тусклые сумерки, характерные для низких широт. Небо стало серым, море стало серым.
Старушка, не прощаясь, повернулась и удалилась решительным, твердым шагом, опираясь на свою камышовую трость. Она обогнула бронзовый фонтан с двумя пустыми бассейнами, и тут мы сообразили, что даже не успели спросить, как ее зовут.
Я подошел к какому-то пузатому торговцу, сидевшему, скрестив ноги, возле лотка с напитками. Из-под курчавой седой шевелюры на меня взглянули грустные глаза стареющего мулата.
– Как зовут ту пожилую даму, с которой я разговаривал? Вон, она туда пошла…
– Эту?.. А! Это мадемуазель Аберлот, – сказал он.
– Мадемуазель? – удивился я.
– Да, мадемуазель Аберлот де Планше.
– А как по мужу?
– Она никогда не была замужем, – покачал головой торговец.
– Но она сказала, что у нее девять детей!
– Нет, что вы, нет у нее никаких детей… Это она болтает. Кузен за ней присматривает, но не вечно же держать ее дома. Она сумасшедшая, мадемуазель Аберлот. Похоже, у нее опять наступил четверг…

еще кой-что о Каме - индийской любви и ее божке

Камадэв - близнец античного Эрота - божок любовного влечения, телесной любви. Он сын Вишну (божка-хранителя сущего в индийском трио: Брахма, Вишну, Шива) и Лакшми - богиньки красоты. Но он же и "саморожденный". Его брат - Кродха (Гнев), жёны - Рати (Удовольствие) и Прити (Привязанность), дети - дочь Тришна (Страсть) и сын Анирудха (Беспрепятственность). Кромтого, веселого божка любви сопровождает целая свита полубожков: музыкантов гандхарвов и танцовщиц апсар.
Кама имеет много имён. Он Мадана (Опьяняющий) и Мара (Препятствующий и ещедажхуже: любовь зла). Он Шринграйони (Источник наслаждения) - и Шамантака (Губитель покоя), Манасиджа (Рождающийся в душе) - и Манматха (Смущающий душу).
А еще он Ананга - Бестелесный. Все языческие боги телесны, хотя могут стать невидимыми, оставляют золотые следы и тэ дэ. И Кама сначала рождается телесным, и крутит телесную любовь. Но вот однажды заигрался Камадэв и стрельнул своей цветочной стрелкой в медитирующего Шиву-Разрушителя миров. Шива открыл третий глаз и сжег Каму своей праджней (энергия такая). И чё потом? Нельзя ж совсем без удовольствий. По просьбе общественности, грозный Шива разрешил безобразнику Каме воскресать весной...
- Индийская любовь сродни страстной болезни, и кончается изменой; за ней следует перелюб. Так пишут древние поэты - а им виднее. Весна (Васанта) там недолгая: два месяца всего. Короче нашей:)
Не идеализируйте.