October 17th, 2020

БОРЬБА ЗА ОГОНЬ. - XIV серия

РЫЖИЕ КАРЛИКИ
шли сильные дожди. Уламры вязли в топкой грязи, пробирались сквозь заросли, переходили холмы, отдыхали под защитой деревьев, в ущельях скал, в расщелинах земли. Был грибной сезон. Все трое, зная, что грибы ядовиты и могут убить человека так же легко, как змеиный яд, собирали только те из них, о которых они знали от стариков, что они съедобны. Когда не было мяса, уламры шли в те места, где водились белые грибы, лисички, сморчки, моховики, они находили их в тени мшистых вязов, ржавых смоковниц, в спящих долинах, под откосами гор. Теперь, когда они завоевали огонь, они могли жарить грибы, нанизывая их на сучья, или раскладывали на камни и даже на глину. Таким же способом поджаривали они корни и желуди, иногда каштаны. Они грызли орехи и плоды букового дерева, собирали семена клена и пили сладкий кленовый сок.
Огонь был их радостью и горем. Во время ураганов и дождей они защищали его, прибегая ко всяческим хитростям. Когда дожди шли слишком упорно и обильно, необходимо было искать для огня надежное убежище; если его не находилось среди скал, деревьев или в земле, его надо было рыть или строить. За этим занятием уламры теряли много дней. Не меньше времени теряли они на обходы всяких препятствий. И, быть может, желая сократить свой путь, они, сами того не сознавая, даже удлиняли его. Они направлялись к стране Уламров, руководясь инстинктом и неточными указаниями солнца и звезд.
Неожиданно перед ними открылась песчаная пустыня с разбросанными по ней валунами гранита.
Казалось, она заполняла собой весь северо-запад, грозный, убеленный сединой, скудный край. Кое-где встречалась колючая жесткая трава; несколько жалких сосен росли на дюнах; лишаи обгладывали камни, свисая бледными клочьями; редко-редко пробегал по склонам холмов трусливый заяц или малорослая антилопа.
Дождь затихал, тощие облака летели к югу вместе с гусями, бекасами и журавлями.
Нао колебался – идти ли в эту пустынную местность. День уже склонялся к вечеру; землистый, грязноватый свет скользил по земле, ветер гудел глухо и заунывно.
Уламры, повернувшись лицом к пескам, почувствовали на себе дыхание пустыни. Но так как мясо было у них в изобилии и огонь ярко горел в клетках, они решили идти напрямик.
Минуло пять дней, а все еще не было видно конца равнинам и голым пескам. Запасы пищи истощались. Путников мучила жажда; животные бежали от их ловушек, песок поглощал всю воду.
Не раз уламры опасались за судьбу огня, который нечем было поддерживать. На шестой день трава стала более густой и не такой жесткой, сосны уступили место смоковницам, платанам и тополям, чаще стали попадаться лужи воды, затем земля почернела, небо с плотными облаками спустилось ниже. Уламры провели ночь под осиной, у костра из ноздреватых дров и листьев, которые дрожали под ливнем и издавали удушливый запах.
Нао сторожил первым, затем была очередь за Намом. Молодой уламр ходил возле костра, следил за ним; оживляя огонь с помощью веток, он сушил их, прежде чем дать их огню в корм. Тяжелое пламя с трудом пробивалось сквозь густой дым, свет расстилался по глине, скользил среди низкорослых деревьев, окрашивая в красный цвет листву. За пределами освещенного круга стояла тьма; в лужах воды она напоминала тяжелую жидкость.
Нам наклонился к огню, грея руки, прислушивался; в глубине этой темноты таилась опасность: человек легко мог быть разодран когтями или челюстями, раздавлен тяжестью ног, мог умереть от укуса змеи, удара топора.
Воин задрожал всем телом, все чувства его напряглись: он понял, что вокруг огня бродит какое-то живое существо. Он тихонько толкнул вождя. Нао бесшумно вскочил на ноги и в свою очередь стал вслушиваться в ночные звуки. Нам не ошибался: поблизости проходили какие-то живые существа; испарения влажных растений и дым поглощали их запах, и тем не менее сын Леопарда догадался, что это были люди. Он сильным ударом рогатины расшевелил костер: пламя взвилось и озарило несколько людей, притаившихся в зарослях.
Нао разбудил Гава.
– Здесь люди! – прошептал он.
Собравшись кучей, они долго вглядывались в то место, где показались люди.
Но никто не появлялся. Было совсем тихо, слышался только легкий шум дождя. Порывы ветра не доносили никаких запахов. Где же была опасность? Кто скрывался в темноте: целое племя или только несколько воинов? Как следовало поступить – бежать или сражаться?
– Стерегите огонь, – сказал наконец Нао.
Уламры долго следили, как уменьшалась постепенно фигура их вождя, как, наконец, темнота поглотила его окончательно. Сделав поворот, Нао пошел к зарослям, туда, где при вспышке пламени он увидел скрывавшихся людей. Он подолгу останавливался с топором и палицей в руках; иногда приникал ухом к земле, старался продвигаться вперед не по прямой линии, а все время делал сложные повороты. Почва размякла от дождей, и он шел совершенно бесшумно. Даже чуткое ухо волка не могло бы уловить шум его шагов. Время шло. Нао не слышал и не ощущал ничего, кроме дождя, дрожания растений и шороха мелких животных.
Он обогнул кустарник и вернулся на прежнее место; нигде не было ни одного человеческого следа.
Нао нисколько этому не удивился: инстинкт подсказывал ему, что надо идти по направлению к холму, который он заметил еще в сумерках. Взобравшись на холм, Нао увидел сквозь туман свет в ущелье, – он узнал огонь людей.
Расстояние было так велико, а воздух так непрозрачен, что он с трудом различил несколько бесформенных теней. Но он не сомневался, что это были люди. Его охватила дрожь, как тогда, на берегу озера, когда он увидел впервые огонь в становище пожирателей людей. На этот раз опасность была больше, ибо незнакомцы узнали о присутствии уламров раньше, чем были обнаружены сами.
Нао вернулся к своим товарищам.
– Там люди! – прошептал он, указывая на восток. – Надо живить огонь в клетках, – прибавил он после паузы.
Он доверил это Наму и Гаву, а сам стал нагромождать вокруг костра охапки хвороста, которые должны были заслонить собой людей. Когда огонь разгорелся в клетках и запасы пищи были уложены, Нао приказал собираться в путь.
Дождь стал утихать; ветра не было. Придуманная Нао хитрость должна была помочь уламрам уйти на много тысяч локтей, прежде чем враги заметят их бегство. Думая, что уламры по-прежнему находятся у костра, враги осторожно окружат его и будут выжидать удобной минуты для нападения.
На рассвете дождь прекратился совсем. Печальный свет поднялся на востоке, заря нехотя выплыла из-за туч. Уламры поднимались по невысокому холму; когда они взобрались на вершину, то увидели сначала только саванну, заросли и леса цвета охры, с голубыми и рыжими просеками.
– Люди потеряли наш след, – прошептал Нам.
Но Нао ответил:
– Люди преследуют нас!
И действительно, в изгибе реки показались два человека, за ними следовало еще около тридцати. Несмотря на большое расстояние, Нао рассмотрел, что люди были очень маленького роста, но различить, какого рода оружие было при них, он не мог. Они не видели уламров, спрятавшихся среди деревьев. Число врагов все увеличивалось. Однако они казались не такими ловкими и быстрыми, как уламры.
При отступлении уламрам пришлось бы пересекать почти обнаженную равнину. Лучше было идти вперед, рассчитывая на усталость врага. Теперь уламры спускались с холма, поэтому проделали большую часть пути совсем не утомившись. А когда обернулись и увидели преследовавших их людей, которые, жестикулируя, стояли на гребне холма, то поняли, что намного опередили их.
Местность становилась все более неровной. Стали встречаться то вздувшиеся, точно застывшие в конвульсиях, меловые равнины, то пространства, покрытые колючими растениями, то заросшие травой болота, не различимые издали; приходилось все время их огибать. Беглецы почти что не продвигались вперед. Они теряли терпение. Затем показалась красноватая земля с несколькими жалкими соснами, очень высокими и очень хилыми, окруженная болотами. Наконец уламры увидели саванну. Нао очень обрадовался. В это время неподалеку от него появилась кучка людей. Те же ли это карлики, что он видел утром? Быть может, местность им хорошо знакома и они успели обойти беглецов б олее короткой дорогой? Или это был другой отряд из того же племени? Они были уже достаточно близко – их легко можно было разглядеть. Что за крохотный народец! Самый высокий из них приходился по грудь Нао! У них были круглые головы, треугольные лица, кожа – цвета охры.
Несмотря на слабое, тщедушное сложение, при виде уламров они издали клич, похожий на карканье ворон, стали размахивать рогатинами и дротиками.
Сын Леопарда рассматривал их с удивлением. Он принял бы их за детей, если бы не старческий вид некоторых из них, бороды, покрывавшие пучками их лица, если бы не оружие в их руках. Вряд ли они первыми осмелятся напасть на уламров! И действительно, карлики не собирались этого делать. А когда уламры подняли свои палицы и копья, когда голос Нао, заглушающий их голоса, как рычание льва заглушает карканье ворона, раздался на равнине, карлики убежали. Но все же они были в воинственном настроении: кричали все вместе, и крики их были полны угрозы. Затем они образовали полукруг. Нао понял, что карлики хотят их окружить.
Опасаясь больше их хитростей, нежели силы, он дал знак к отступлению. Уламры без труда убежали от карликов, несмотря на то, что ноши уламров – клетки с огнем – затрудняли их бег. Но Нао был осторожен. Он приказал своим воинам продолжать путь, а сам, поставив клетку с огнем на землю, стал наблюдать за неприятелем.
Трое или четверо карликов опередили остальных. Сын Леопарда не терял времени. Он схватил несколько камней и побежал со всех ног к рыжим карликам. Его движение привело их в замешательство. Один из них, должно быть, вождь, издал пронзительный крик, карлики остановились.
Тогда Нао крикнул:
– Нао, сын Леопарда, не хочет зла людям. Он никого из них не тронет, если они прекратят преследование.
Карлики слушали с неподвижными лицами. Видя, что уламр не приближается, они решили возобновить облаву. Тогда Нао, кидая камень, воскликнул:
– Сын Леопарда побьет рыжих карликов.
Мимо Нао пролетели три или четыре дротика. Уламр ранил камнем воина, в которого метил, тот упал. Он бросил второй камень, но промахнулся, затем третий – камень ударил в грудь воина.
Тогда он сделал насмешливый жест, показывая четвертый камень, затем с грозным видом метнул дротик.
Рыжие карлики понимали жесты лучше, чем слова, они знали, что дротик опаснее камней. Передние воины смешались с остальным отрядом, и сын Леопарда удалился медленными шагами. Карлики следовали за ним на некотором расстоянии. Каждый раз, когда тот или иной воин опережал своих товарищей, Нао ворчал и замахивался оружием. Таким образом, они поняли, что им значительно опаснее идти врассыпную, и Нао, достигнув цели, продолжал свой путь.
Уламры бежали большую часть дня. Когда они остановились, рыжих карликов уже не было видно. Тучи разорвались, солнце светило из синей расщелины облаков. Почва, вначале твердая, становилась все более податливой, она скрадывала топи, в которых вязли ноги. Появились большие пресмыкающиеся, сверкали водяные змеи с серо-зелеными телами, с глухим кваканьем скакали лягушки, пугливые длинноногие птицы рассекали воздух дрожащим, как осиновые листья, полетом.
Воины наспех закусили, боясь неожиданностей, они спешили уйти из этой опасной страны. Иногда им казалось, что они уже скоро выберутся из этих мест. Земля становилась более твердой; бук, смоковница, папоротник заступали место тополей, ив и болотных трав. Но вскоре опять потянулась низина со стоячей, гнилой водой, где на каждом шагу подстрекала какая-нибудь западня. Приближалась ночь. Солнце окрасилось в цвет свежей крови; оно опускалось на запад в торфяники и болота.
Уламры могли рассчитывать только на свою храбрость и ловкость; они продвигались вперед, пока брезжил свет в глубине небесной тверди. Затем пришлось остановиться. Впереди была равнина, позади – хаос, где неясный свет чередовался с темными провалинами. Уламры нарвали веток, сгрудили несколько больших камней и соединили все это с помощью ив и лиан; теперь они находились под надежной защитой. Но они остерегались разводить костер и довольствовались маленькими огоньками, наполовину спрятанными в земле. Они чего-то ждали, каких-то событий…

ЖОЗЕФ-АНРИ РОНИ СТАРШИЙ

(no subject)

будьте всегда в жизни добры к людям и внимательны. Не надо раздавать, разбрасывать имущество, ласку, совет; не надо благотворительности. Но старайтесь чутко прислушиваться и уметь вовремя прийти с действительной помощью к тем, кого вам Бог пошлет как нуждающихся в помощи. Будьте добры и щедродательны. (священник Павел Флоренский, философ. казнен НКВД)

БАРЧУКИ. - I серия

НАШ ИЛЬЯ МУРОМЕЦ
история застаёт меня курносым и черномазым мальчуганом с взъерошенными волосами, в холстинковой рубашке без пояса, в башмачонках с опустившимися до полу чулками. Лоб у меня был крутой и круглый, как согнутое колено, глазёнки калмыцкие, но чёрные и угольки (- автор имеет ввиду: сверкали. – germiones_muzh.), волосы вились и путались. Ходил я, посматривая исподлобья и выпятив живот, словно беременная баба; ногами шмыгал, а руками цеплялся за всё, мимо чего проходил. Звали меня, собственно, Гриша, но этого христианского названия ни я, ни вы, читатель, ни разу не могли услыхать за бесчисленным множеством кличек и сокращений, ключ к которым известен был только Богу, да мне.
Знал я тогда, что живу в Лазовке, что папенька -- барин, а мы -- барчуки, маменька -- барыня, а сёстры -- барышни; что у нас есть лакеи, девки, дворня и мужики. Цену нашей Лазовки я полагал за мильон; в это заблужденье ввёл меня один раз всеобщий наш спор между собою, при участии обеих нянек, Афанасьевны и Натальи. Ильюша говорил, что тысяча, Афанасьевна -- что сто тысяч, а Боря отстаивал, что мильон. Он был старший, и ему поверили.
Я верил, что нет вещи выше нашего дома, кроме трёх итальянских тополей, стоявших перед балконом в саду. Эти тополя носили у нас человеческие названия: жиденький и пониже назывался отец Симеон, толстый и высокий -- дьякон, а третий, слегка растрёпанный, почитался за дьячка. В наших глазах очертания их имели разительное сходство с фигурами деревенского причта.
Папеньку я считал страшнее и могущественнее всех людей, и признавал за ним безусловное право всем приказывать и всех наказывать. Даже при мечтаниях об опасности войны меня долго успокаивала мысль, что французы меня не смеют убить, потому что я папеньке скажу.
Идеалом физической силы и бесстрашия я признавал брата Петра, который очень часто выворачивал мне руку и давал тумака между лопаток. Про Петрушу мы знали несколько древних саг, прославлявших его храбрость: он схватил за горло огромную лохматую овчарку, сорвавшуюся с цепи; он вышиб кулаком дверь чулана, в который его заперли в наказание, и много других. Про Петрушу мы очень любили расспрашивать няньку Наталью, сравнивая его с различными другими пугавшими нас существами. Так, мы спрашивали её: "Кто сильнее -- тридцать разбойников или Петруша?" Или: "Кто, няня, победит: два медведя, пять львов и кит, или Петруша?"
Иногда же, в припадке пытливости, приходилось сочетать вместе вещи совершенно уже неподходящие, например: "Кто кого одолеет -- три волка, семь разбойников и привидение, или Петруша?"
Поэтому, когда Петрушу папенька сёк в кабинете, нам это казалось чем-то несбыточным, противоестественным, и мы напряжённо ожидали какого-нибудь происшествия, какой-то опасности для папеньки и торжества Петрушиной силы. Петруша уверял нас, что у него всё железное, что ему не больно от розог; мы ему почти верили, потому что он никогда не кричал под розгами, а только как-то глухо рычал. Его секли довольно часто, а за молчанье ещё поворачивали розги другим концом, то есть корнями, что несравненно больнее, как мне известно по опыту.
Петруша был нелюдим с большими: с папенькой, с маменькой и с гостями. Гостей он просто ненавидел, особенно франтов. Во время приезда их он обыкновенно стоял в спальне за дверью и смотрел в щёлку; по временам он отбегал от щёлки, держась обеими руками за нос и фыркая от смеха. Если приезжал чужой мальчик, красиво одетый и говорящий по-французски, то Петруша уводил его куда-нибудь во флигель или на гумно, и там бил и общипывал, насмехаясь над его модничаньем. То же делал он, если кто-нибудь из нас наряжался в модное платье. Сильнее всего он ненавидел воротнички, манжетки и французский язык. Всё это вместе он назвал подлостью, и готов был за это заплевать и избить всякого из нас.
Петруша был очень некрасив собою; лоб ещё круче и шишковатее, чем у меня, глаза ещё уже и дальше друг от друга, нос картошкою, скулы азиатские, сам широкий, сутуловатый, руки тяжёлые и всегда грязные.
Когда мать подходила к нему с ласкою или брала его за руку, он хмурился, потуплялся, вырывался прочь и даже отталкивал её, не подымая глаз, бормоча только : "Да ну вас!"... Его трудно было любить старшим.
Но среди братьев он был в большом почёте и любви; его все считали добрым и великодушным.
Добра он не имел никакого: ни книги, ни бумаги, ни ящика, и очень мало игрушек; он и не любил собирать ничего.
После обеда, завтрака, ужина и во время двух чаёв Петруша обыкновенно выходил на девичье крыльцо с кусками хлеба, молоком, костями и помоями, и начинал свистеть и кричать, сзывая дворовых собак. Он их очень любил, и его первое наслаждение было оделять их кормом. За то они всегда провожали его гурьбою в поле, в олешник, купаться, или когда он просто гулял по двору. Он так любил собак, что целовал дворняжек прямо в нос и клал их с собою в постель.
Если где-нибудь в избе или на кухне сунут собаку кочергою или прищемят хвост -- Петруша был вне себя, бросал свои занятия и мчался через весь двор на защиту пса. Помню, как мне досталось от него за то, что я свистом созвал к крыльцу собак и не бросил им есть.
-- Ты зачем же звал их? -- спросил он у меня, бледнея.
-- Да так, поласкать!
-- Нужны им очень твои мерзкие ласки, вот же тебе!
Вывернул мою ручонку, поставил к себе спиною, да как треснет промеж лопаток в хребет... С тех пор никогда мы не смели являться к собакам без хлеба.
Любил он ещё ходить в конюшни по стойлам, знал всех лошадей по имени, и по малейшим приметам мог рассказать всё обо всякой, не только упряжной, но и табунной.
Когда мы рисовали или вырезали штучки из бумаги, Петруша только рисовал и резал, что лошадей с жеребятами.
Ещё у него была одна странная привычка: он очень любил сильный ветер. Как только подымется, особенно осенью -- выбежит сейчас на выгон без шапки, сломает огромную ракитовую ветку с листьями и держит на ветру, чтобы шумела и качалась; иногда натыкает несколько штук таких веток в землю, отойдёт и любуется целый час, как они гнутся по ветру.
Учился он очень лениво, и его трудно было засадить за ученье. Гувернантки боялись его дерзости, маменька знала его упорство, а жаловаться папеньке нельзя было ежедневно. От французского просто наотрез отказывался, и нас заставлял не учиться, потому что, говорил он, мы русские, а не французы.
Как только завидит из класса, что через двор едут мужики с возами, сейчас выбежит на крыльцо и начнёт травить мужицких собак своими. Зрелище собачьей драки доводило его до лихорадочного восторга. Он знал на память всех соседних собак, помнил всех сколько-нибудь замечательных проезжих собак, и умел рассказывать нам про их силу и драки прежнего времени столько интересного, что этими рассказами более всего заставлял любить себя. Всякая собака у него словно под нумером была, по крайней мере мы были убеждены, что его классификация собак и лошадей целого околотка была совершенно безошибочна.
К нему обращались за разрешением всех сомнений в этой сфере, и усумниться в его приговоре для нас казалось немыслимым. Даже своих кукол-лошадей приносили мы к нему, чтобы он решил, какой конь быстрее, или красивее, или сильнее; по его указанию мы среди кукол своих признавали одного первым жеребцом, другого вторым, третьим и т.д. Это утверждалось навек; все мы покорялись безусловно, роптать никто думать не мог. Когда привозились куклы из Коренной или Курска, то прежде всего они должны были подвергнуться освящению от Петруши: все бежали к нему с желанием задобрить в свою пользу и выманить благоприятный отзыв о своих куклах.
-- Петя, посмотри, пожалуйста, мне купили разносчика (- коробейник, торговец мелочами. Ходил по деревням. - germiones_muzh.); как его назвать?
-- Покажи-ка сюда! -- возьмёт, посмотрит. -- Назови его Селифан.
-- Значит, он, Петя, здоровый?
Петя опять посмотрит, повернёт в разные стороны.
-- Да, это, брат, здоровый; это будет теперь третий силач!
-- Значит, сильнее Ильюшиного Василья?
Бежишь сейчас к Ильюше, весь ликующий:
-- Братцы, слышали? Ильюшин Василий четвёртый силач, а мой Селифан третий.
-- Нет, врёшь; кто сказал?
-- Ей-богу, Петруша сказал.
-- Нет, ты врёшь; Петруша мне сам сказал, что мой третий силач.
-- Ах врёшь, мой третий!
-- Нет, мой!
И опять бегут к Петруше, суют ему наперерыв обе куклы:
-- Петя, кто сильнее: Василий или его новый разносчик?
Петя опять смотрит и вертит, и решительно говорит:
-- Разносчик сильнее; видишь, какой он плотный и кулак какой!
-- Да как же, Петя, сравни-ка плеча; ведь у моего гораздо шире?
Петя сравнит:
-- Плеча-то шире, да мало бы что! Он поплотнее будет; видишь, какой здоровый. А твой зато сильнее всех остальных, твой четвёртый силач!
И отойдут от него: один торжествующий, другой глубоко огорчённый…

ЕВГЕНИЙ МАРКОВ (1835 – 1903. дворянин, путешественник)

меч - и сабля: развеска, подвеска, рубка

давайте сравним "русский" исконно меч со "степной" вгенезисе саблей.
Длина вполне соотносимая, вес у меча обычно больше. Но не глобально.
Разный у них баланс (или по-старорусски, развеска). Рукоять меча утяжелена большим навершием, баланс почти посредине. А сабля - нет: рукоять ее легкая, центр тяжести сдвинут к острию-жалу, и противовес должен создавать своими действиями боец.
Подвешивали саблю и меч несхоже. Саблю в ножнах на ремешках либо шнурах подвязывали к боевому боясу, и висела она горизонально, колыхаясь на шагу хозяина у бедра, как волна. Меч свисал на боку по диагонали концом вниз, иногда вообще вертикально (всилу тяжелой рукояти - чтоб не вытягивала меч изножен, его не вешали поперек тела). - Эти подвески "проектировали" первый удар: саблей поперечный, мечом отвесный.
Меч оружие с прямым клинком-полосой; сабля изогнутая. Меч обнажается относительно просто - а сабли со сложным изгибом (как килич) требуют особой конструкции ножен и выхватить их можно только умеючи.
Меч оружие "проломного" действия - а сабля полосующего, бритвенного. Мечом работают с заметным "вложением", с маятником корпуса. Меч нетребует широкого замаха, его главное - нацелить... Саблей рубят амплитудней, раскручивают округ себя либо кисти; ее изгиб позволяет выруливать клинок на новый удар на самой близкой дистанции. Удары более вспарывающие, с потягом (что помогает разваливать "мягкие" доспехи, в которых меч вязнет).
- Зато заколоть, скажем, опрокинутого противника мечом можно простым отвесным движением; а саблей колоть сложнее. 

МАРИНА КУНИНА

Настоящее счастье гнездится в простом:
В том, как он каждый вечер приходит с работы,
Как она наполняет уютом их дом,
И как вместе они каждый вечер субботы.

Как она беспокоится, ел ли в обед,
Как ему интересно, о чем она пишет,
Как она разрешает не выключить свет,
И как он соглашается сделать потише.

Как они строят планы на день и на год,
Как они иногда не мешают друг другу,
Как все в общем и целом неспешно идет
По однажды давно заведенному кругу.

Что же в этом чудесного? Это же быт!
Здесь кастрюли гремят и скрипят половицы.
Да, но именно здесь и возможно - любить
И друг друга читать - до последней страницы

(no subject)

делайте добрые дела - но не делайте одолжений (и не принимайте их. Будет себе дороже).