October 16th, 2020

БОРЬБА ЗА ОГОНЬ. - XIII серия

ЖИЗНЬ У МАМОНТОВ
Нам хорошо охранял огонь. Пламя ярко горело в своей клетке, когда Нао снова увидел его. И хотя усталость вождя дошла до пределов, хотя рана кусала его тело, как волк, а в голове лихорадочно шумело, сын Леопарда был счастлив. В его широкой груди бурлила молодость. Он снова увидел перед собой родные места: весеннее болото, острые, как стрелы, тростники, стройные тополя, ясень и ольху, одетые в свои весенние, зеленые покровы. Он слышал, как перекликаются цапли, чирки, синицы, вяхири, как падает веселый, животворящий дождь. И в воде, и в траве, и в чаще деревьев сыну Леопарда мерещился образ стройной Гаммлы. Вся человеческая радость заключалась в этом гибком теле, в этих тонких руках, в округлом животе дочери Фаума.
Помечтав у огня, Нао нарвал нежных трав и побегов, чтобы поднести их вожаку мамонтов. Он понимал, что союз с гигантами будет прочным только в том случае, если его возобновлять каждый день. Затем он выбрал местечко для отдыха в самой середине громадного стада и растянулся там, приказав Наму стать на стражу.
– Если мамонты покинут пастбища, – сказал Нам, – я разбужу сына Леопарда.
– Пастбище обильно и велико, – ответил Нао, – мамонты будут пастись здесь до вечера.
И он заснул сном глубоким, как смерть.
Когда он проснулся, солнце уже склонилось над саванной.
Облака, цвета сурика, громоздились и потихоньку вбирали в себя желтый диск солнца, похожий на огромный цветок водяной лилии. Нао почувствовал боль в суставах ног, по телу пробежала лихорадка, но шум в ушах уменьшился и боль в плече утихла. Он встал, посмотрел сперва на огонь, затем спросил у стража:
– Кзаммы вернулись?
– Они не уходили. Они ждут на берегу реки, возле острова с высокими тополями.
– Хорошо! – сказал сын Леопарда. – У них не будет огня в долгие сырые ночи, они потеряют мужество и вернутся в свою орду. Пусть Нам идет спать.
В то время как Нам растянулся во мху, на листьях, Нао следил за Гавом, метавшимся в бреду. Молодой воин был очень слаб, тело его горело; он тяжело дышал, но рана больше не кровоточила, и Нао понял, что опасность не угрожает жизни его молодого товарища.
Сын Леопарда наклонился над огнем, ему страстно хотелось развести большой костер, но он понимал, что это может не понравиться мамонтам.
Пришлось отложить это до других, лучших дней.
Прежде всего надо добиться у вожака мамонтов разрешения провести ночь под защитой стада. Нао глазами отыскал гиганта, который, как всегда, был один, чтобы лучше и спокойнее наблюдать за стадом и окрестностями.
Мамонт бродил среди низкорослых деревьев, верхушки которых едва возвышались над землей. Сын Леопарда нарвал корней съедобного папоротника, собрал болотных бобов и направился к вожаку мамонтов; при его приближении животное перестало обгладывать деревья, медленно подняло свой волосатый хобот и даже сделало несколько шагов по направлению к Нао. Видя в руках у него пишу, мамонт выразил удовольствие. Уламр протянул корм и сказал:
– Вождь мамонтов! Кзаммы стерегут уламров на берегу реки, уламры сильнее кзаммов, но их трое, а кзаммов много. Они нас убьют, если мы уйдем от мамонтов.
Мамонт, сытый после хорошей дневной пищи, медленно поедал принесенные лакомства. Кончив, он посмотрел на заходящее солнце, лег на землю и обвил своим хоботом тело человека. Нао решил, что дружба установлена и что сам он, Гав и Нам могут оставаться под защитой мамонтов до полного выздоровления. Быть может, гигант даже позволит им разжечь огонь и попробовать приятных на вкус жареных корней, каштанов и мяса?
Тем временем солнце засверкало на западе и облило багрянцем великолепные облака. Это был вечер, красный, как цветок индийского тростника, желтый, как лютики, фиолетовый, как костер на осеннем берегу. Огни его разрывали глубину реки, это был один из прекрасных вечеров земли. В небе возникали озера, острова, пещеры, переливавшиеся цветами магнолий, шиповника, шпажника, отсвет которых трогал дикую душу Нао. Молодой воин спрашивал себя: кто же освещает эти неизмеримые пространства, какие люди и какие животные живут за небесными горами?
Уже три дня жили уламры под защитой мамонтов. Мстительные кзаммы продолжали бродить по берегу Большой реки в надежде поймать и пожрать людей, которые надсмеялись над ними, перехитрив их, и отняли у них огонь. Нао их больше не боялся, его дружба с мамонтами была прочна. Силы его восстанавливались с каждым днем; в голове больше не шумело, рана на плече, не очень глубокая, затягивалась быстро, лихорадка прошла.
Гав тоже выздоравливал. Часто уламры, взобравшись на вершину холма, бросали вызов противнику, Нао кричал:
– Зачем вы бродите вокруг мамонтов и уламров? По сравнению с мамонтами вы – как шакалы перед медведем. Ни одна палица, ни один топор кзаммов не могут противиться палице и топору Нао. Если вы не уйдете, мы заманим вас в ловушку и убьем!
Нам и Гав издавали воинственные крики, грозили копьями; но кзаммы не обращали на это внимания. Они бродили в зарослях, среди камышей, по саванне и в лесу, подстерегая врага.
И хотя уламры были бесстрашны, им все же очень не нравилось присутствие кзаммов. Оно мешало им продолжать путь, оно угрожало их будущему: ведь рано или поздно уламрам придется покинуть мамонтов и идти на север. Сын Леопарда измышлял способ отогнать врага.
Он продолжал воздавать почести вожаку мамонтов.
Трижды в день собирал он для него вкусный корм и проводил немало времени возле своего друга, стараясь понять его язык и научить его своему. Мамонт охотно слушал человеческую речь, наклонив голову, и казался задумчивым; иногда странный свет вспыхивал в его коричневых глазах, он прищуривался, будто смеялся. Тогда Нао думал: «Большой мамонт понимает Нао, но Нао его не понимает». Мало-помалу мамонт научился понимать слова, смысл которых не вызывал сомнений. Когда уламр вскрикивал: «Пища!», мамонт тотчас же подходил, ибо он знал, что это слово означает свежие стебли и плоды. Иногда они перекликались друг с другом даже без надобности, при этом мамонт издавал тихое ворчание, а Нао отвечал ему одним или двумя слогами. Это сближение радовало обоих. Человек садился на землю, мамонт расхаживал вокруг него, иногда, играя, поднимал его осторожно своим хоботом.
Нао приказал своим товарищам воздавать почести двум другим мамонтам. Уламры всячески старались выразить им свою привязанность; от них только это и требовалось. Нао научил товарищей, как приучить гигантов к человеческому голосу; через пять дней мамонты шли на зов Нама и Гава.
Уламры были счастливы. Однажды вечером, прежде чем растаяли сумерки, Нао собрал сухих трав и веток и осмелился их зажечь. Воздух был свеж и прохладен, ветра не было. Пламя разгорелось, сначала черное от дыма, затем яркое, ворчащее, цвета утренней зари.
Со всех сторон сбежались мамонты. Они шевелили своими длинными хоботами, глаза их светились беспокойством. Некоторые из них издавали трубные звуки. Они знали, что такое огонь! Они видели его в саванне и в лесу, во время пожаров, вызванных молнией. Тогда он преследовал их с невероятным треском. Его дыхание сжигало тело, его зубы кусали их неуязвимую кожу; старики помнили о своих товарищах, схваченных этим ужасным существом, – они так и не вернулись из его плена. С испугом и угрозой смотрели они на пламя, вокруг которого стояли маленькие люди.
Нао, чувствуя, что мамонтам не нравится огонь, пошел к вожаку и сказал ему:
– Огонь уламров не может бегать, он не бросится на мамонтов. Нао взял его в плен, он посадил его в землю, где нет для него пищи.
Великан подошел на расстояние десяти шагов к огню, долго смотрел на него, любопытный, как и его собратья, затем проникся к нему каким-то смутным доверием и, увидев, что его слабосильные друзья совершенно спокойны, успокоился и сам.
Так как в течение долгих лет его волнение или спокойствие отражалось на поведении всего стада, последнее мало-помалу перестало бояться огня уламров; ведь он был неподвижен и не скакал, как тот ужасный огонь, какой преследовал их в степи и в лесу.
Итак, Нао мог теперь разводить костер и разгонять им мрак.
В этот вечер он с аппетитом поел жареных корней, грибов и мяса.
Прошло шесть дней, но кзаммы все еще не снимали своей осады.
Теперь, когда Нао окончательно восстановил свои силы, бездействие тяготило его; он стремился на север. При виде волосатых кзаммов, сновавших среди платанов, его охватил гнев. Однажды он воскликнул:
– Кзаммам не придется полакомиться мясом уламров!
Затем он позвал своих товарищей и сказал им:
– Вы позовете мамонтов, с которыми вы заключили союз, а за мной последует вожак. Мы сумеем победить пожирателей людей.
Спрятав огонь в надежное место, уламры двинулись в путь. По мере того как они удалялись от стада, они старались насколько возможно ублажать мамонтов, собирая для них корм, и Нао время от времени разговаривал с ними тихим голосом. Однако, отойдя на некоторое расстояние, мамонты заколебались. Чувство ответственности перед стадом возрастало у них с каждым шагом. Они то и дело останавливались, поворачивая головы к западу. Сын Леопарда подошел к вожаку, обнял своего союзника за хобот и сказал:
– Кзаммы спрятались в кустарниках. Если мамонты помогут нам их победить, они больше не осмелятся бродить вокруг лагеря.
Но вожак оставался безучастен. Он упорно смотрел назад, на далекое покинутое им стадо. Нао знал, что кзаммы спрятались в нескольких полетах копья, и не мог отказаться от нападения. Он скользнул в траву в сопровождении Нама и Гава. Просвистели дротики. Кзаммы поднялись над зарослями, чтобы лучше метить в противника. Нам издал протяжный, призывный клич. Вожак мамонтов, казалось, понял. Он громко затрубил, сзывая все стадо. Затем в сопровождении двух других вожаков устремился на пожирателей людей.
Тогда Нао, размахивая палицей, а Нам и Гав с топорами в левой руке и дротиками в правой бросились вперед. Испуганные кзаммы спрятались в зарослях. Ярость охватила мамонтов; они напали на беглецов, будто перед ними был носорог. С берега Большой реки бурой массой двигалось стадо. Земля дрожала от их топота. Волки, шакалы, козы, олени, лошади, кабаны бежали, как от потопа.
Вожак мамонтов первым настиг одного из кзаммов. Тот бросился на землю, воя от ужаса, но мускулистый хобот уже изогнулся, чтобы схватить его; он подбросил человека на десять локтей вверх, а когда тот упал, мамонт большущей ногой раздавил его, как насекомое. Вслед за первым погиб, разорванный клыками, второй кзамм. Третий извивался и выл, поднятый в воздух могучим хоботом. Между тем приблизилось все стадо. Оно, как наводнение, поглотило равнину; земля колыхалась и вздымалась, как чья-то широкая грудь. Все кзаммы, находившиеся между берегом реки и вершиной холма, были растоптаны и превратились в кровавую грязь. Только тогда ярость мамонтов стала утихать.
Вожак, достигнув подножия холма, подал сигнал к окончанию боя. Животные остановились со сверкающими еще глазами, тяжело дыша.
Кзаммы, избегнувшие гибели, в беспорядке бежали к югу. Больше нечего было опасаться их козней. Они навсегда отказались от преследования уламров; они несли своей орде поразительную новость – рассказ о союзе людей Севера с мамонтами, легенду, которая будет повторяться бесчисленными поколениями.
В течение десяти дней спускались мамонты к низовьям реки. Жизнь их была прекрасна. От хорошего корма мощью наливалось их тело, обильная пища ждала их при каждом повороте реки: в болотной тине, в черноземе равнин, в чаще густых лесов.
Ни одно животное не потревожило их на пути. Этим властелинам земли была всюду обеспечена победа. Сознание своего могущества сделало их миролюбивыми. Тысячелетняя привычка определяла строгий порядок их стада, походный строй, помогала им находить наилучшие пастбища, согласовывала все их действия. Они обладали утонченным зрением, чутким обонянием, острым слухом.
Огромные и в то же время гибкие, тяжеловесные, но и подвижные, они так же свободно передвигались по земле, как и по воде.
Ощупывать преграды, обнюхивать, срывать травы и плоды, выкорчевывать деревья, месить землю – для всего этого им служил орудием хобот, который мог обвиваться, как змея, душить, как медвежьи лапы, и работать не хуже человеческих рук. Их бивни рыли землю, одним ударом своей ноги они могли раздавить льва.
Ничто не ограничивало их могущества. Время, как и пространство, принадлежало мамонтам. Кто мог нарушить их покой? Кто мог помешать их размножению?
Так думал Нао, сопровождая великанов. Он с радостью прислушивался, как гудела земля под их ногами, с гордостью смотрел на стадо, растянувшееся вдоль реки под осенними ветвями; при их приближении все животные убегали, а птицы, чтобы лучше их рассмотреть, спускались с неба или взлетали над камышами.
Это были счастливые дни, полные безопасности и приволья, и, если бы не воспоминание о Гаммле, Нао был бы не прочь, чтобы они продолжались вечно. Теперь, когда он узнал мамонтов, он находил их менее жестокими, более справедливыми, чем люди. Их предводитель не был, как Фаум, страшен даже для своих друзей, он вел стадо без угроз и без вероломства. Ни один из них не был так жесток, как Аго и его братья.
На рассвете, когда река начинала седеть на востоке, мамонты просыпались. Подняв хоботы, они оглушительно трубили, приветствуя рождение дня. Резвясь, они гонялись друг за другом по излучинам реки, затем собирались группами, взволнованные простой глубокой радостью жизни, и принимались за пищу; не спеша и без труда выкорчевывали корни, срывали свежие стебли, траву, грызли каштаны и желуди, пробовали маховики, сморчки. Наевшись, спускались всем стадом к водопою. Тогда их масса становилась более плотной и более внушительной.
Нао, взобравшись на какой-нибудь холм или скалу, любил смотреть, как двигаются они вдоль берега реки.
Их спины колыхались, как огромные волны, их ноги выдавливали в глине целые ямы, их уши казались гигантскими летучими мышами, вот-вот готовыми улететь; гибкие, подвижные хоботы походили на стволы ракитника, покрытые грязноватым мохом; клыки, гладкие и сверкающие, напоминали рогатины.
Наступал вечер. Облака отражали великолепие земли, фиолетовым туманом расстилалась кровожадная ночь, огонь становился ярче. Уламры давали ему обильную пищу. Он жадно поглощал сосновые сучья, сухие травы; задыхался, грызя иву; его дыхание становилось едким, когда он поглощал сырые стебли и листья.
По мере того как он увеличивался, его тело становилось светлее, голос громче, он высушивал и согревал холодную землю и прогонял мрак на тысячу локтей. Привлеченный запахом поджариваемых каштанов, корней и мяса, большой мамонт часто приходил посмотреть на огонь. Животное стало привыкать к нему, наслаждалось его лаской и светом, устремляя на него свои задумчивые глаза. Мамонт следил за движениями уламров, когда они бросали ветки и злаки в алую пасть костра. Быть может, он чувствовал смутно, что род мамонтов был бы еще сильнее, если бы мог пользоваться огнем.
Однажды вечером мамонт подошел к огню ближе, чем обычно, приблизил хобот, принюхиваясь к дыханию, исходящему от этого животного с меняющимися формами. Он остановился и долго стоял неподвижно, похожий на сланцевую скалу; затем схватил хоботом большую ветку, подержал ее в воздухе и, наконец, бросил в пламя. Она вызвала полет искр, затем затрещала, засвистела, задымилась и, в конце концов, вспыхнула. Тогда, наклонив голову, с довольным видом, мамонт подошел к Нао, положил хобот к нему на плечо. Нао не двинулся. Охваченный изумлением и восхищением, уламр подумал, что мамонты умеют поддерживать огонь, как и люди, и спрашивал себя, почему же тогда они проводят ночи в холоде и мраке?
С этого вечера вожак мамонтов сблизился еще больше с уламрами. Он помогал им собирать запасы дров, кормил огонь с неменьшей ловкостью и осторожностью, чем люди, любил раздумывать при его пурпуровом или ярко-малиновом свете.
Новые впечатления внедрялись в его огромный мозг, они устанавливали связь между мамонтом и уламрами. Он понимал теперь уже довольно большое количество слов и жестов людей и приучил их понимать себя.
Мамонты продолжали спускаться вдоль Большой реки. Настал день, когда путь стада разошелся с путем, ведущим к становищу уламров. Река, которая до сих пор текла на север, повернула на юго-восток. Так как стадо шло берегом реки, то приходилось его покинуть. Нао забеспокоился – так радостно было жить среди этих друзей, таких громадных и благожелательных. После спокойной, безопасной жизни одиночество представлялось ему особенно страшным.
Там, в этой дождливой осени, в этих лесах, полных дикого зверья, на этих огромных болотистых лугах уламров ждали на каждом шагу всяческие напасти и западни, суровость природы и коварство хищников.
Однажды утром Нао подошел к вожаку мамонтов и сказал ему:
– Сын Леопарда заключил союз с мамонтами. Его сердцу это было радостно, он готов бы следовать за ними еще долгое время, но он должен вернуться и увидеть Гаммлу на берегу Большого болота. Путь его лежит на северо-запад. Почему мамонты не покинут берегов реки?
Нао оперся на клык мамонта; животное, чувствуя его волнение, слушало его внимательно.
Затем вожак медленно покачал тяжелой головой и снова пустился в путь, ведя за собой стадо вдоль реки. Нао принял это за ответ. Он сказал себе:
– Мамонтам нужна вода.
Он глубоко вздохнул и позвал своих товарищей. Когда стадо скрылось из виду, Нао поднялся на холм. Он издали следил за вожаком, который принял его так ласково и спас от кзаммов. На сердце у него было тяжело: печаль и страх охватили Нао; и, глядя на северо-запад, на степь и на осенние заросли, он почувствовал все ничтожество человека, и сердце его преисполнилось уважением к мамонтам и их силе…

ЖОЗЕФ-АНРИ РОНИ СТАРШИЙ

калмыцкий ритуал "отрезания черного языка" (Хар кел утллhн)

приготовляется черно-белая веревка ("белый" - льстивый - язык еще хуже черного!) Призывается буддийский священнослужитель - гелунг. Собираются родичи.
Гелунг читает «Сутру отвращения черного языка». После каждого слова "отрезаю" (утулму) режется веревка, и на нее плюют все участники обряда. В заключение веревку хоронят вместе с одеждой главы рода. - Такчто обряд недешевый - костюмчик стоит огого - и лучше уж соблюдать в семье мир, чтоб повторять не пришлось

МАРСЕЛЬ ШВОБ

СТРИГИ
Vobis rem horribilem narrabo…
mihi pili inhorruerunt.
(- Вам страх поведаю…
аж кудри встали дыбом. – germiones_muzh.)
T. P. ARBITRI, Satirae.
(- Т.П. АРБИТР «Сатирикон»)

мы возлежали вкруг пышно убранного стола. Серебряные лампы приглушенно светили; дверь только что закрылась за жонглером, вконец утомившим нас своими учеными свиньями; пылающие обручи, сквозь которые он заставлял прыгать своих недовольно хрюкавших животных, наполнили всю залу вонью горелой щетины. Принесли десерт: горячие пироги с медом, сваренных в сахаре морских ежей, яйца с паштетом на сдобных лепешках, дроздов под соусом, фаршированных тончайшей крупой, изюмом и орехами. Пока разносили блюда, раб-сириец услаждал нас пронзительным пением. Хозяин перебирал пальцами длинные кудри своего любимца, лежащего рядом, и грациозно ковырялся в челюстях золотой зубочисткой; возбужденный многочисленными чашами подогретого и неразбавленного вина, выпитого с жадностью, он с некоторым замешательством начал:
— Ничто не печалит меня больше, чем пиршество, что близится к концу. Это неизбежно напоминает мне о том часе, когда всем нам придется уйти навсегда. Ах! ах! сколь ничтожен человек! Жалкая пылинка, не более. Работать без устали, потеть, отдуваться и пыхтеть, сражаться в Галлии, в Германии, в Сирии, в Палестине, копить деньги монета за монетой, служить добрым хозяевам, переходить из кухни к столу, от стола к фавору; отращивать длинные волосы, как те, о которые я вытираю сейчас пальцы; стать вольноотпущенником; завести собственное дело да таких покупателей, как у меня; богатеть, отправляя торговые корабли и караваны в дальние земли; бесноваться и выбиваться из сил; но с той минуты, когда пиллей вольноотпущенника (- шапка которую древРиме надевали рабу при освобождении. – germiones_muzh.) покроет вашу голову, вы оказываетесь в руках иной, всевластной госпожи, от которой вас не избавят никакие сестерции (- серебряная римская монета. - germiones_muzh.). Будем жить, пока мы в довольстве и здравии! Дитя, налей-ка еще фалернского.
Он велел принести выкованный из серебра скелет, начал укладывать его в разных положениях на столе, вздохнул, вытер глаза и продолжал:
— Смерть — ужасная вещь; мысли о ней особенно досаждают мне после сытной еды. Говорил с врачами, но они ничего не могли посоветовать. Думаю, у меня дурное пищеварение. Бывают дни, когда мой желудок ревет, что твой вол. Надобно опасаться таких издержек. Не стесняйтесь, друзья мои, если чувствуете тяжесть. Поднимутся газы к мозгу, и вам конец. Император Клавдий имел привычку от них освобождаться, и никто даже не думал над ним посмеиваться. Лучше проявить невоспитанность, чем рисковать жизнью.
Он помолчал несколько мгновений; после сказал:
— Не могу избавиться от одной мысли. Когда я думаю о смерти, у меня перед глазами встают все, чей уход я видел. Будь мы уверены в судьбе своего тела, когда все закончится! Бедные мы, несчастные: грозят нам таинственные силы — клянусь своим духом-покровителем! Они встречаются нам на перекрестках. Выглядят как старухи, а по ночам обращаются в птиц. Однажды, когда я еще жил в Узком переулке, я от страха чуть дух не испустил, увидев, как такая старуха складывала из хвороста костер в стенной нише. Она поставила на огонь медный котелок с вином, луком-пореем и петрушкой, бросила туда лесные орехи и стала рассматривать. Всемогущие боги! какие взгляды она бросала! Затем она вытащила из своей торбы горсть бобов и проворно, как синица клюет конопляное семя, очистила их зубами; шелуху же она сплевывала вокруг, словно дохлых мух.
Это была стрига (- ведьма. – germiones_muzh.), не сомневаюсь; заметь она меня, тотчас приковала бы к месту своим дурным глазом. Бывает, человек выйдет ночью и ощущает вдруг чье-то дыхание; он выхватывает меч, размахивает им во все стороны, бьется с тенями. А наутро он весь покрыт синяками и царапинами, язык бессильно свисает набок изо рта. Он повстречался со стригами. Видывал я, как стриги расправлялись с мужчинами, крепкими и сильными, словно быки, и даже с волками-оборотнями.
Это полнейшая правда, говорю вам. Мало того, это признанные истины. Я не рассказывал бы о них и мог бы сам усомниться, не будь случая, от которого у меня все волосы встали дыбом.
Когда сидишь ночью у одра покойника, можно услышать стриг: они поют песни, которые уносят вас в даль и порабощают. Голос у них молящий, жалобный, трепещущий, как птичьи трели, и нежный, как стенания зовущего вас младенца: противиться ему невозможно. Служил я тогда у хозяина, ростовщика со Святой дороги. С ним произошло несчастье: он потерял жену. Я был угнетен, ибо и моя супруга только что умерла — красавица была, клянусь вам, настоящая пышка; но больше всего я любил ее за чудесный нрав. Что ни заработает, все для меня. Заведется у нее хотя бы ас (- медная ртмская монета. – germiones_muzh.) — мне половину. Возвращаюсь я на виллу и замечаю белые тени, витающие над могилами. Я был вне себя от ужаса — тем более, что оставил мертвую жену в городе. Бегу к поместью — и что же я вижу, переступив порог? На полу лужа крови, а в ней намокшая губка.
По всему дому слышались вопли и рыдания, ибо хозяйка скончалась на закате. Служанки раздирали платья и рвали на себе волосы. В комнате, у задней стены, горел лишь один светильник, похожий на красную точку. Когда хозяин ушел, я зажег у окна большую сосновую ветку; пламя разбрасывало искры, поднимался дым, ветер гнал в комнату серые клубы; огонь то угасал, то вспыхивал вновь; по дереву стекали, потрескивая, капли смолы.
Покойница лежала на кровати; лицо у нее позеленело, у губ и висков собрались бесчисленные мелкие морщинки. Мы обвязали ее голову повязкой, чтобы рот не раскрывался. Ночные бабочки метались вокруг факела, взмахивая желтыми крыльями; к изголовью медленно подбирались мухи, и с каждым порывом ветра в комнату влетали, кружась, сухие листья. Я бодрствовал у изножья кровати и вспоминал обо всех историях, что мне доводилось слышать: о набитых соломой чучелах, какие находили по утрам на кровати вместо умерших, о круглых отверстиях, которые проделывают в телах покойных ведьмы, чтобы высосать кровь.
И тогда в завывании ветра возник пронзительный, грустный и нежный звук, подобный молящему зову маленькой девочки. Мелодия дрожала в воздухе и звучала громче, когда ветер, влетая в комнату, вздымал волосы мертвой; я оцепенел и не шевелился.
Лунный свет сделался бледнее, тени мебели и амфор слились с темным полом. Я повел глазами, глянул в окно и увидел, что земля и небо зажглись мягким сиянием; дальние кусты растворились в нем, тополя предстали длинными сероватыми стрелами. Мне показалось, что ветер утих и листья замерли; за изгородью сада, видел я, скользили тени. Мои веки словно налились свинцом и сомкнулись; до меня донеслись легчайшие шорохи.
Внезапно я вздрогнул от крика петуха; ледяное дыхание утреннего ветра пробежало по верхушкам тополей. Я прислонился к стене; через окно я видел, как темное небо посерело, а на востоке проступила бело-розовая полоса. Я протер глаза; взглянув на хозяйку — до помогут мне боги! — я увидел, что тело ее было покрыто темными синяками, иссиня-черными кровоподтеками величиной с ас — да, с ас! Они усеивали все тело сверху донизу. Я вскрикнул и бросился к кровати; лицо умершей превратилось в восковую маску, а под нею была лишь жутко изъеденная плоть; не было ни носа, ни губ, ни щек, ни глаз — птицы ночи выклевали их, как сливы, своими острыми клювами. И каждый синяк был воронкой с блестящей на дне лужицей застывшей крови; не осталось ни сердца, ни легких, ни прочих внутренностей, а грудь и живот были набиты пучками соломы.
Певуньи-стриги унесли все, пока я спал. Никто не способен противостоять власти колдуний. Все мы — игрушки судьбы.
Наш хозяин зарыдал и уронил голову на стол между серебряным скелетом и опустошенными чашами.
— Ах! ах! — всхлипывал он. — Я богат, я могу удалиться в Байи, в свое имение, я издаю в своих владениях вестник, у меня есть труппа актеров, танцоров и мимов, моя посуда изысканна, мои поместья и копи радуют глаз — но я всего только жалкое тело, и вскоре будут глодать меня стриги!
Ребенок-виночерпий поднес ему серебряную чашу, и он приподнялся на ложе.
Меж тем лампы угасали; гости тяжело шевелились, невнятно перешептываясь; позвякивало серебро, и масло из перевернутого светильника залило весь стол. В залу на цыпочках вошел комедиант с заштукатуренным белым лицом и черными полосами на лбу; и мы бежали через распахнутые двери, средь двойного ряда недавно купленных рабов, чьи ступни еще белели мелом (- продававшимся на рынке рабам белили ноги. – germiones_muzh.).