October 12th, 2020

"единственный способ возврата к нормальной жызни" по БилГейтсу

единственный способ вернуться к нормальной жизни - всем принять супервакцину, учит нас отец наш Майкрософта Билл Гейтс. А потом еще одну супервакцину. А потом еще одну. И еще. - А потом будет совсем нормально.
"Хотите быть здоровыми - принимайте всю жизнь лекарства". Быть "цивилизованным" - убить в себе инстинкты. На них, правда, основана биологическая жизнь. Но ничего! Мы вас оцыфруем. Лучше быть либеральным роботом. Правда? Соглашайтесь. - А то ведь завтра и спрашивать не станем:)
Лопайте что дают! Для вашей пользы, конечно, дурачки.
РЕБЯТА. НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН БЫТЬ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ И УНИВЕРСАЛЬНЫМ. - СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫЙ И ЗАВИСЯЩИЙ ОТ ГАДЖЕТОВ ЧЕЛОВЕК НЕНОРМАЛЕН 

жертва - или борец: вечный выбор в русской литературе

- конечно, не только в русской. Но я - о ней.
Благородный - "неправильное" слово: в старом значении скорее великодушный - человек в русской литературе исстари необходим как герой. Но. Слишком часто благородный герой в ней - жертва своего благородства, он неактивен и неспособен. Из чистоплюйства, либо по более сложным соображениям. "Моральный мазохизм" в котором Ницше обвинил славян вместе с немцами, больная чувствительность превалировали в произведениях высокого штиля. Приходилось даж приставлять к главному неактивному герою неглавного активного, хоть и нетакого благородного. Князь Серебряный в одноименном историческом романе графа Константиныча Толстого бледен и неинтересен хоть идеален - а разбойник Ванюха Перстень полнокровен и дееспособен. Правда, спасший его поначалу Серебряный его какбы облагораживает своим влияньем. Но влияньем пассивным...
Счастливосолнечный Пушкин и вышедший из глубин провинциальных Гоголь неболели сентиментализмом. Без них у нас в литературе сталобы совсем грустно.
Но и на пике русской прозы читатель делал нелегкий выбор - между больными жертвами у Достоевского, и "народными богатырями" у Лескова. Тургенев знал сильного мужика - "Бирюк" тому пример - но образованный герой у него слаб и изначально обречен; писатель отыгрался созданием образов деятельных, покрайности страстных, ищущих щастья женщин...
И в прозе советского периода сия проблема не разрешена. Мужественный и честный Гришка Мелехов - скорее заложник своего трагического времени, его разлома, чем герой. Белые гвардейцы Булгакова красивые пораженцы; его Мастер незаслужил света. У писателей деревенщиков Распутина с Астафьевым идет сплошное прощание с Матерой, а защитники Родины все прокляты и убиты... - Это преодолимо: у много менее известного северянина Фёдора Абрамова персонажи борются. И, сука, побеждают, даж ценой здоровья и жизни, но побеждают! "Усвятские шлемоносцы" Евгения Носова несут на себе войну, а не лежатпод нею и правительством... Но таких писателей слишком мало.
- Нехватает.

ДМИТРИЙ ЕВСТАФЬЕВ (профессор некислых щей)

СОН

он с трудом вырывал себя из липкого морока душной летней ночи. Встряхнув головой, он посмотрел на будильник – большую редкость по тем времена, которую мать получила от завсекцией центрального – «показательного», как она с гордостью говорила - универмага за то, что почти без боли делала ей уколы. Было полпятого. Полпятого утра четверга 19 июня 1941.
Осторожно встав со скрипящей кровати, он подошел к окну. За окном досыпал последние часы перед рабочим днем Харьков. Город, где он родился и прожил все свои 19 лет. Самый русский город Советской Украины.
Его майка была совершенно мокрая, хоть выжимай, но он этого не чувствовал. Его трясло. Он только что видел сон. Он знал будущее. Этот сон был страшен и достоверен в своей пугающей остроте. Он как-то сразу в него поверил. Детали сна постепенно стирались из его сознания, но главное он запомнил навсегда: через три дня начнется война, страшная война. Харьков захватят немцы и город будет почти разрушен. А еще, - мы победим. А еще, - что он останется жив. Он вроде бы уловил, когда будет Победа, но теперь уже не был уверен. Кажется весной. Но что она будет – помнил точно.
Он так и не заснул. Через час поднялась мать и начала собираться на работу в поликлинику. Поднялся и он. Они жили вдвоем в двух комнатах большой коммуналки, а в прошлом, - вполне буржуазной квартиры на улице Свердлова, которую мать по привычке называла «Полтавским шляхом». Отца он почти не помнил. Отец умер еще 26-м от случайного тифа. Но он знал, что отец был инженер и он тоже хотел быть инженером. Его мечтой было поступить в Электромеханический техникум, что на Дмитриевской. Про университет он даже не мечтал . Он иногда даже специально проходил мимо этого странного, кому-то казавшегося уродливым красно-кирпичного здания с закругленными окнами первого этажа. Но это была мечта, а пока он работал на заводе… Наскоро попив неароматного чая, он пошел на завод. Нет, не на танковый, где мечтали работать все парни, - на велосипедный.
Он шел и думал: что делать? Сказать? Кому – в горком комсомола? Не поверят. Скажут, с ума сошел, и это еще в лучшем случае. Еще обвинят в паникерстве. Сказать маме? Мама – медсестра районной больницы, вечно уставшая…. Она же решит, что он перечитал своих учебников с непонятными чертежами и схемами. Особенно мать смущало его увлечение логарифмами. Для нее это были некие странные животные, которые хотели сожрать живьем ее сына. Его же логарифмы завораживали. В них была какая-то удивительная точность и лаконичность. Еще его завораживало название «сопромат», которое он считал древнегреческим, не веря, когда ему объясняли, что это просто сокращение от «сопротивления материалов».
Нет, матери говорить тоже нельзя.
Но он обязан предупредить ее…. Ее, - это Ольгу. Дочку профессора, с которой он познакомился четыре месяца назад в городской библиотеке Короленко, когда он заказывал себе очередной справочник по металловедению, а она что-то по истории. Нет, он не считал ее своей невестой, да и кто он был для профессорской дочки. Но что-то теплое всегда возникало в его душе, когда он о ней думал.
У него не было шансов. Когда он впервые попал в эту совершенно роскошную по его понятиям квартиру, Ольга взяла его под руку и сказала: «Пойдем, я познакомлю тебя с папА». Это «папА» прозвучало для его уха непривычно, но как-то очень убедительно. Убедительно в том смысле, что он сразу ощутил ту пропасть, которая, как ему раньше думалось, существует только у буржуев. Профессор сидел в кресле, обитом зеленым сукном. «Ну-с, молодой человек, где вы учитесь?». «Я работаю», - смутившись, ответил Олег и в ту же секунду понял, что где-то внутри своего лобастого черепа профессор отвел ему какую-то «клеточку» и она была не из лучших.
Ольга тогда поняла неловкость и, быстро взяв Олега под руку, увлекла его к высокой статной женщине. «Мама», почему-то на этот раз без ударения на последнем слоге, сказала Ольга, «Это – Олег. Я рассказывала тебе о нем». «Да, помню, Оленька», неожиданно усталым голосом сказала женщина, «ты рассказывала». Потом смерила Олега взглядом и властным кивком указала дочери: «Оленька, принеси нам чаю». Когда спина Ольги потерялась в проеме кухни, перевела взгляд на Олега и холодно сказала: «Олег, я не против вашего общения, но вы должны понимать, что Ольга не ваша «партия». Олега больше всего покоробило почему-то слово «партия». Но он не решился сказать что-то дерзкое.
И, тем не менее, он, вспоминая Ольгу, всегда испытывал необъяснимое чувство теплоты. Теперь в эту теплоту вползала вязкая, даже липкая тревога. Он знал, знал из своего страшного сна, что с Ольгой произойдет что-то очень плохое. Он уже не мог вспомнить точно, что конкретно с ней случится, но точно осознавал, что с ней произойдет что-то очень неправильное. Он должен ее предупредить. Тем более, что она пригласила его к ним домой «на вечер», завтра, в пятницу, 20. «Она должна знать», - твердо решил он…..
Профессорская квартира располагалась в старом доходном доме с заостренными крышами эркеров. Профессор был профессором, как говорила, Ольга, «еще до большевиков». Вряд ли это соответствовало действительности, но придавало некоего шарма. Во всяком случае, старорежимные портреты на стенах не казались инородными. Все говорило не только о достатке, но и «породе» проживающих в этом доме. Что говорить, Олегу нравилась и эта квартира, и эта тяжеловатая мебель. Да и сам профессор, несмотря ни на что, был ему симпатичен. Он много знал и когда он пару раз говорил с ним, ставил Олега в тупик своими познаниями о русах, кипчаках, истории мовы и народных былинах. Приглашал ехать на раскопки в, как он говорил, «Мыколаев», хотя это простонародное произношение никак не вязалось с его внешностью и положением.
Олег долго ходил вокруг ее дома почти на углу Рымарской, думая как сказать Ольге о том, что он знает, в результате чуть опоздал и пришел, когда гости уже собирались. Из гостей он мало кого знал, но это и не было важным. Он пришел к Ольге и ради Ольги. Хотя, конечно, на фоне остальной публики он своем единственном пиджачке выглядел, мало сказать убого.
Ольга встретила его приветливо. «Олежка, я так радо, что ты пришел», - прощебетала она, «как у тебя дела, в институт готовишься? А я….». И дальше пошел бесконечный рассказ, в котором не было смысла, но который так трудно прервать. Особенно, когда девушка нравится. Вдруг Ольга встрепенулась, поглядев в сторону дверей: «Мишель, здравствуй, где ты пропадал?» . И ринулась к какому-то франтоватому ухоженному парню в пижонском бархатном пиджаке. Олег попытался удержать ее: «Ольга, мне нужно сказать тебе что-то очень важное….», но договорить он не успел. «Ах, Олежка, ты такой смешной….», беззаботно захохотала девушка и выскользнула из его рук, как выскальзывает из рук шелковая лента
Он неловко стоял у стены, ожидая, когда ему представится второй шанс. Потом в голову пришла глупая идея: сказать все ее матери. Глупо, но он уже хватался за любую возможность. Он подошел к матери Ольги, поздоровался и уже намеревался сказать ей то, что считал важным, но статная женщина отвела от него взгляд, как отводят взгляд от стула или шифоньера, и, повернув голову как-то неестественно вправо, всячески показывая свое нежелание разговаривать с Олегом.
Олег остался стоять чуть не посредине комнаты. У него руки тряслись от отчаяния. И тогда, он, взяв в библиотеке с полки какую-то книжку, старую с «ятями» и написал на ней химическим карандашом, который всегда носил с собой: «Война начнется в воскресенье. Мы победим. Верь». Это было почти все, что он к тому времени точно помнил из сна. Остальное – уже утратило остроту деталей и превратилось в ощущения, в какой-то морок, который можно только почувствовать, но не описать. Он начал кругами приближаться к Ольге, которая весело болтала со своими друзьями. Она его не видела, вернее – не замечала, смотрела как бы сквозь него. Он подошел к ней вплотную и начал засовывать скомканную бумажку в карман белого платья. Но в этот момент, кто-то завел патефон. Зазвучала музыка и Ольга беззаботно воскликнула: «Давайте танцевать». Кто-то из парней – может даже и злополучный Мишель – подхватил ее и закружил в танце. А его записка, так и не засунутая до конца в карман, выпала. Он ринулся, чтобы поднять ее, но поскользнулся на паркете и с ужасом увидел, что танцующие своими каблуками затолкали ее под диван. Он, конечно, был готов лезть под диван, чтобы спасти свою… нет, не невесту, а просто девушку, которая была ему очень симпатична. Но почему-то вместо этого он сел на стул, налил в подвернувшийся бокал вина – он на всю жизнь запомнил, что это был «Оксамит Украины», недешевое по тем временам вино - и выпил его почти залпом. Потом встал, чуть пошатываясь, то ли от алкоголя, то ли от тяжести ожидания, и пошел домой. На пороге оглянулся, но увидел в комнатах лишь мельтешение людей, показавшихся ему мотыльками.
В воскресенье началась война. Он так и не смог потом понять, почему он не зашел к ней. Все собирался, но что-то уводило его в сторону от знакомого перекрестка.
Он попал в пехоту…. На Брянский фронт. Повоевать он почти не успел. Только раза два и выстрелил в том направлении, где, как кричали друзья, могли быть немцы. Были ли они там, или просто показалось, - никто не знал. Когда фронт рухнул, их лейтенант, не сказать что б очень молоденький, сорвал с себя петлицы и сказал: «Теперь каждый за себя, прощайте». Некоторые – а их осталось в каком-то овраге человек тридцать пошли сдаваться немцам. Но он-то знал, чем все кончится, он-то знал, что мы победим и он выживет… С ним пошло еще несколько человек. Немного, прямо скажем. Наварное, они тоже знали… Иначе как объяснить то, что даже в страшном сентябре 1941 года находились люди, которые в выбирали, казалось, безнадежную борьбу, а не миску баланды.
После какой-то мелкой стычки с обнаглевшими от безнаказанности немецкими мотоциклистами ему достался немецкий ручной пулемет «МГ». Он понравился ему какой-то страшной законченностью. Как из него стрелять он толком не знал. Потом они вышли на партизанский отряд. Вернее на группу местных и остатки каких-то НКВДшников, короче – одетую в шинели толпу людей, отставших от фронта и назвавшихся «партизанами». Небольшой, совершенно непрофессиональный и какой-то очень домашний был этот партизанский отряд. У них было две ценности: рация и связь с Москвой и вывезенный из местной больницы запас лекарств. Ну и еще его «МГ».
Он по-настоящему поверил в свой сон после «того» эшелона. Все вроде было нормально, как обычно, но на отходе их перехватили немцы. Нет, это были не страшные егеря, которых боялись в отряде все, - от поварихи до комиссара и которыми пугали друг друга. Это были обычные фельджандармы. Но и это было плохо. В какой-то момент они остались вчетвером, один из них был ранен в ногу, а его слегка задел осколок. Он посмотрел на своих товарищей и коротко сказал: «Уходите. Я прикрою». На вопрос: «А ты?» он только усмехнулся. Он же точно знал, что доживет до Победы.
Еще где-то полчаса он отстреливался из своего «МГ», а потом, когда понял, что патронов почти не осталось, просто встал, но пошел напролом. На цепь ставших вдруг какими-то великанами людей в «фельдграу» (- серополевой цвет. Наверное, это был единственный бешеный шанс: огонь с предельнокороткой. А потом нырнуть, если будет куда. - germiones_muzh.) Ведь, он же знал, он все знал заранее и он знал, что его не убьют.
Он пришел в отряд на третий день. Замерзший, голодный, весь оцарапанный ветками, а, может и сколками. Но живой. Он не помнил почти ничего из концовки боя, вот только вкус крови из прокушенной губы…… Его он запомнил навсегда. Трое его друзей так и остались числиться «пропавшими без вести». Потом, уже в 1960х от оставшегося в живых его товарища по партизанскому отряду он узнал, что один из троих был предателем и аккуратно вывел подрывников – лучших подрывников отряда – в деревню, где их уже ждали. Нашли и судили его уже сильно после войны. В Харькове. Опять Харьков, подумал он, когда узнал. Что же там такое сплелось……
Когда Брянская область была освобождена, он как-то легко прошел госпроверку. Конечно, партизанский отряд имел связь с Москвой и в отряде был штатный особист. Но все же….. Ему предложили в разведку, он выбрал пехоту, попал в артиллерию, как «почти студент» - он знал логарифмы. Воевал как все. За неделю до начала боев на Сандомирском плацдарме, его везение, как ему показалось, вышло. Случайный осколок от случайного непонятно откуда прилетевшего снаряда ударил в левое плечо чуть ниже ключицы.
Уже в госпитале, где он чуть не умер от инфекции, Олег узнал, что через дней десять после его ранения вся их батарея, кроме одного насмерть контуженного конюха и отлучившегося как обычно в тыл за продуктами старшины погибла. На их батарею выскочила рота «Королевских тигров».
В конце марта победного 1945 года он вернулся в свой обгоревший и полуразрушенный Харьков. За прошедшие с момента освобождения месяцы его еще не смогли привести в порядок. Город глядел на него остовами домов – памятников эпохи конструктивистской архитектуры.
Людей было мало.
Их дом горел, но не сгорел. Он стоял на своем месте закопченным прямоугольником с обвалившимися балконами и до сих пор невставленными стеклами. И лишь постаревшая и почерневшая дворничиха пыталась мести двор, поднимая завесу гари вокруг себя. Он даже засомневался – не сумасшедшая ли она. Так в раздумьях он и подошел к ней. Нет, она была нормальна. Потом, много лет спустя, он понял, что дворничиха баба Стася мела гарь только для того, чтобы окончательно не сойти с ума.
Баба Стася узнала его сразу, хотя ему казалось, что он сильно изменился.
Как погибла мать, толком никто сказать не мог. То ли лечила скрывавшихся в пригороде после «барвенковского котла» наших солдат, то ли немцы ее убили просто так….. Где ее похоронили и похоронили ли по-человечески, никто не знал. Он не хотел, да и не мог разбираться с этим. Заныло покалеченное осколком плечо. «Зайти к Ольге надо», - только подумал он и столкнулся с колючим взглядом дворничихи, которая, кажется, догадалась, что он хочет. И понял, что ходить не стоит.
Он, ведь, знал, что случилось. Стершиеся из памяти детали сна почти мгновенно проступили в его сознании. И он с ужасом понял, ЧТО он не смог предотвратить тогда, вечером 20 июня.
Папа профессор, любивший рассуждать об истории, когда пришли гитлеровцы, начал сотрудничать в местной газетке. Много писал про близость украинцев и арийцев. Потом, когда фронт неотвратимо стал катиться на Запад, пытался бежать, но где-то под Каневым попался. Не расстреляли. Как-то быстро и где-то даже скомкано дали 12 лет, выбросив его в Магадан, как выбрасывают в помойную яму сдохшую крысу. Только чтобы не видеть. Семья, естественно, пострадала вместе с ним – их отправили в ссылку.
А вот «Мишеля», недоучившегося студента-филолога повесили. Немцы. Он с несколькими такими же студентами, которые «зависли» в городе организовал группу. Они писали листовки, собирались поджечь какой-то склад. Вычислили и выловили гестаповцы их быстро.
Подробности он узнает лет через десять, когда почти случайно встретит в Москве одного харьковского приятеля. Вовка-танкист, с которым они вместе гоняли в футбол и купались в грязноватой Лопани, был в Москве по каким-то партийным делам. А он приехал в главк за назначением. Они кружили вокруг гостиницы «Москва», приятель рассказывал, а он с ужасом осознавал, что ему это не интересно. А Вовка говорил, говорил, подставляя унылому московскому солнцу свое прогоревшее до костей лицо – досталось катуковцам тогда под Фастовым. Вовка, влюбленный в Харьков, рассказывал, как изменился город, какие новые дома построили, как перестроили горком….. Потом осекся и спросил: «Ты не вернешься?». А на молчание Олега спорить не стал, а только кивнул.
А тогда, в марте 1945 года он просто развернулся и пошел прочь. Он больше никогда не возвращался ни на эту улицу, ни в этот город. Никогда.
Он уехал на Урал. Почему? Это было далеко от Харькова. Поступил, хотя и не без труда в Уральский индустриальный институт имени С. М. Кирова, который, пока он учился, стал политехническим. Он стал инженером, как и хотел. Нет, не главным, - просто инженером. И стал строить мосты. Разные. Он даже не замечал, вернее, - не осознавал, как выбирал места работы подальше от Харькова, что-то отталкивало его от тех воспоминаний, от того своего поражения. Да, то, что произошло тем летним вечером 20 июня, он считал своим поражением. А как же иначе?
Ольгу он увидел, почти через 12 лет.
Это была маленькая станция, затерянная на «Великом сибирском тракте». Их мостоотряд ехал на Енисей. Они должны были строить мост. Большой мост. Спустившись на пропитанный мазутом гравий полустанка, он отошел покурить. И, вдруг, услышал лай собак. Подойдя взглянуть из интереса, он увидел группу женщин, человек 80, сидевших на корточках в окружении солдат. Поездив по Сибири и Уралу, он хорошо понимал, кто это.
Он ее узнал сразу. Она погрузнела, лицо опухло, а глаза провалились. На ней был ватник, а голову укутывал грязный, кажется, шерстяной платок. Он инстинктивно, почти не думая пошел к ней, но наткнулся на окрик: «Стоять!». Он как будто влетел в стену. Придя в себя, он попросил конвоира, молоденького парня с автоматом и собакой на поводке: «Старшего позови». Тот удивился, но почему-то выполнил просьбу.
К нему подошел потертый жизнью капитан с малиновым просветом на погонах. По каким-то неведомым признакам опознав фронтовика, спросил: «Что надо?». Он только и смог выдавить: «Мне с ней поговорить… три минуты. Пожалуйста». Капитан вздохнул и устало спросил: «Знакомая?». Олег кивнул. Капитан покачал головой и сказал солдатику: «Позови», А потом, - Олегу: «Закурить есть?». Олег достал мятую пачку «Севера».
Она подошла как-то понуро и не сразу его узнала. Потом улыбнулась: «Олежка….. Вот и свиделись». Он смотрел на нее и понимал, что ему буквально нечего ей сказать. Промямлил невпопад: «Тебе что-то надо?». «Курева», - ответила Ольга, а он понял, что это совсем другой человек. Совсем. Что-то в этом «курева…» было такое, что прокладывало непреодолимую границу между той Ольгой в белом платьице и этой потертой, погрузневшей женщиной с черными следами земли под остатками ногтей. Он то ли спросил, то ли сам себе сказал» «Как же так….».
«Да просто все, Олежка», - с хрипотцой сказал женский голос. «Когда нас выслали в Казахстан, жизнь пошла суровая…. Мама заболела и умерла. Там, в Караганде я познакомилась с ребятами. Лихие хлопцы были, ну и пошло у нас поехало».
Ему почему-то стало неловко. Он подумал, что у него все так хорошо сложилось потому, что он все знал, что он знал, кто победит, что он знал, что он останется в живых, и ему не нужно было, в сущности, выбирать…. И что это была неимоверная подлость по отношению к Ольге, - не сказать ей. Ведь, все могло быть иначе, если бы тогда он сунул ей в руку свою записочку……
Она перебила его мысли: «Олег, курева-то отсыпь…..» И он вернулся из прошлого на этот сибирский полустанок, торопливо достал из кармана «Север» и отдал Ольге остаток пачки. «Пойду я», сказала Ольга. И после кивка капитана пошла к сидевшей на корточках группе женщин.
Он провожал ее взглядом, все еще коря себя…. «За что ее?» - зачем-то спросил он капитана. «Точно не знаю. Знаю, что вторая ходка. Два убийства на них, кажется», как-то буднично сказал капитал. Потом затянулся олеговской сигаретой и кивнул: «Ну, бывай, пехота. На каком фронте»? – «Первый Украинский, а как ты…..» с удивлением вскинулся Олег, - откуда капитан мог знать, что он начинал войну в пехоте? Капитан только ухмыльнулся и пошел, чуть прихрамывая к своим бойцам. И только тут Олег узнал постаревшего бойца-милиционера, участкового из-под Сум. В партизанском отряде он был в соседнем взводе. «Взвод», - одно только название. Просто десять человек. Милиционер всегда был молчалив, а в бою жесток. Под Сумами у него остались жена и маленькая дочка. Сейчас Олег со всей очевидностью понял, что остались они там навечно. Поэтому и бежал участковый на Восток, подальше от тех теплых мест, где, казалось, бы, воткнешь палку, а она вырастет в яблоню. Хотел было окликнуть, но забыл его имя, замялся, а потом решил: не стоит. Не надо…..
А, может, это и не он был? Славно было бы, если бы не он, а просто похожий. Ведь поношенная форма всех делает похожими.
Он не ощущал ничего, кроме пустоты и, может быть, чуть досады. Он даже почти не ругал себя за то, что подошел. Просто он понял, что его прошлое окончательно умерло. Он смотрел в окно, за которым проползал мимо его взгляда, казалось бы, бесконечный сибирский лес.
Он стоял на берегу сибирской реки. Река захватила его почти полностью. Белые буруны изредка вздымались над водной гладью. Был май. Обманчивое сибирское солнце поджаривало его щеку. Но он знал, что через всего через семь месяцев реку скует лед и что до этого времени нужно много успеть сделать. А еще через пять лет здесь должен быть более, чем двух километровый мост. Это был самый большой мост в его недолгой пока карьере мостостроителя. И самый сложный. Енисей шутить не любит – это он знал точно.
Ему поручили готовить площадку для развертывания техники. Сегодня к нему должны были приехать молодые инженеры. Он ждал их на маленькой пристани, даже не пристани, а так, - мостках. Сквозь тонкие доски до него доносился плеск воды, да и сама она проступала, смачивая потертую кирзу сапог. Он смотрел на отблески солнца на воде и думал, что вот уже скоро вода станет мутной, а из воды начнут прорастать мощные и инородные для водной стихии силуэты опор моста.
Старенький катерок, служивший за неимением лучшего паромчиком, причалил к мосткам, казалось, почти опрокинув их. С кораблика спрыгнули трое парней и помогли спуститься девушке в белом платье. Это белое пятно втянуло в себя его взгляд, заставило забыть обо всем, даже о реке, которая, кажется, стала тише. Это белое платье было почти такое и - не такое. Или это он стал другим?
«Здравствуйте. А вы – Олег Викторович?», - спросил один из парней. «Что? А, да – я. Здравствуйте», вырываясь из пут наваждения, выдавил из себя он. «Я пришел вас встретить» - невпопад сказал он. И все пятеро засмеялись.
Они шли по косогору к стройгородку. Он смотрел на ее белое платье и думал. Он думал над тем, что, наверное, мы мало, что можем изменить в судьбе, но все равно надо пытаться. И все же выбор всегда остается за нами.
Шедшая впереди девушка обернулась. У нее было открытое, чуть широковатое лицо и серые глаза. «Скажите, а вы много мостов построили?» - спросила она Олега. «Нет пока», - ответил он и вгляделся в ее лицо, рассматривая притаившуюся на курносом носу веснушку. Девушка улыбнулась ему в ответ, чуть прищуриваясь.
Ему было чуть больше 34 лет. За спиной его неторопливо ворчал Енисей, и ему казалось, что мудрая река ему шептала на ухо: «Подойди, возьми ее за руку. И не отпускай».
Он шел вперед, в гору во вторую половину своей жизни и улыбался.

из цикла О ПТИЦАХ

ТОКО
токо - род африканских птиц-носорогов - бывают черноклювые, желтоклювые и красноклювые. Рог на клюве только у самцов (он некрутой: плоская нашлёпка сверху. Нето что у малайских калао. Птицы-носороги живут от Африки до Тихоокеана). Очень шумные, летают со свистом, в ветвях трубят, пыхтят и крякают. Стаятся штук по 12, но пары сохраняют. Жену, как все носороговые, замазывают насиживать яица в дупло, охраняют и кормят через узкий "леток". Верные до невероятия - у чернокожих племён эталон. И храбрости тож: птицы небздливые. Питаются токо всем: считается что фруктоядны, но и насекомость не пропустят. Мышу, ящерку пришьют носом-ятаганом. Могут и падаль... Токо удивительно едят. Сорвут орех, подбросят, закинут клюв на спину и ловят. - Словно предлагают сначала небу.

БОРЬБА ЗА ОГОНЬ. - X серия

ДРУЖБА ЧЕЛОВЕКА С МАМОНТОМ
Нам и Гав со страхом следили за тем, как их вождь подходил к мамонту. Когда огромный хобот коснулся Нао, они прошептали:
– Мамонт раздавит Нао. Нам и Гав останутся одни. Кто защитит их от пожирателей людей, охранит от животных и воды?
Затем, когда они увидели, что Нао коснулся рукой животного, их души преисполнились радостью и гордостью.
– Нао заключил союз с мамонтом! – прошептал Нам.
– Нао самый сильный из людей!
Между тем сын Леопарда крикнул:
– Пусть Нам и Гав подойдут сюда, как подошел Нао. Пусть они нарвут травы и молодых побегов и дадут их мамонту.
Послушные приказу вождя, Нам и Гав с осторожностью стали приближаться к животному, срывая по дороге нежную траву и молодые побеги. Подойдя вплотную, они протянули великану свое приношение. И так как Нао был вместе с ними, мамонт спокойно принял корм.
Так был заключен союз между уламрами и мамонтом.
Наступило полнолуние. Большая, как солнце, поднималась на небе луна. В один из вечеров уламры и кзаммы расположились лагерем на расстоянии двадцати тысяч локтей друг от друга. Это было на берегу Большой реки.
Кзаммы заняли сухую полосу земли, они грелись у потрескивающего огня, ели большие куски мяса, ибо охота была обильна, в то время как уламры в тишине, в сыром холодном мраке довольствовались несколькими корнями и мясом дикого голубя.
В десяти тысячах локтей от берега, среди смоковниц, спали мамонты.
Днем они мирились с присутствием в их стаде людей, но с наступлением темноты их отношение к людям резко менялось, потому ли, что они остерегались их хитростей, или, быть может, потому, что не хотели, чтобы их покой нарушали существа другой породы. Каждый вечер уламры принуждены были покидать своих защитников и удаляться на такое расстояние, откуда их запах уже не доносился до мамонтов.
В этот вечер Нао спросил товарищей:
– Достаточно ли отдохнули Нам и Гав? Гибки ли их члены? Легко ли дыхание?
Сын Тополя ответил:
– Нам проспал часть дня. Он готов к сражению.
И Гав сказал в свою очередь:
– Сын Сайги легко может пробежать расстояние, которое отделяет его от кзаммов.
– Хорошо! – ответил Нао. – Нао и его молодые воины отправляются к кзаммам, они будут сражаться всю ночь, чтобы завоевать огонь!
Нам и Гав вскочили с мест и последовали за своим предводителем. На этот раз нельзя было рассчитывать на темноту. Полная луна поднималась по ту сторону Большой реки. Она показывалась то вровень с островами, прорезанная черными силуэтами высоких тополей, то погружалась в волны реки, где ее дрожащее отражение напоминало сверкающее летнее облако, то стлалась по земле, как медный красный питон, то вытягивалась, как шея лебедя, то расстилала свое чешуйчатое покрывало с одного берега на другой.
Уламры быстро шли, выбирая места, поросшие высокой травой. По мере приближения к становищу кзаммов их шаги замедлились. Они двигались теперь на большом расстоянии друг от друга, чтобы иметь возможность наблюдать за большим пространством и не попасть в засаду. Вдали, за ивовым кустарником, показалось пламя, свет луны делал его бледным.
Кзаммы спали. Трое дозорных поддерживали костер и охраняли спящих. Уламры, спрятавшись среди растений, с завистью смотрели на огонь.
О, если бы они могли похитить хотя бы одну только искорку! Они держали наготове сухие, мелко изрубленные ветви. Огонь не умрет больше в их руках, он будет жить, пока они не заключат его в клетку из коры, выложенную внутри плоскими камнями. Но как подойти к костру? Как отвлечь внимание кзаммов, настороженных с той ночи, когда сын Леопарда ворвался в их стоянку?
Нао сказал:
– Нао спрячется на берегу реки, Нам и Гав будут бродить около лагеря пожирателей людей, то прячась, то снова появляясь. Когда враг бросится на них, они побегут, но не очень быстро. Надо заманить врага подальше от огня. Нам и Гав – храбрые воины, они не побегут слишком скоро. Они увлекут за собой кзаммов к красному камню. Если Нао там не будет, они проскользнут мимо мамонтов, к берегу Большой реки. Нао найдет их следы.
Молодые воины заколебались: им было страшно оставаться одним, без Нао, с грозными кзаммами; но, покорные его воле, они скользнули в траву, в то время как сын Леопарда направился к берегу реки. Время шло. Нам показался на мгновение из травы и снова исчез, то же сделал и Гав. Дозорные подняли тревогу, кзаммы проснулись и с пронзительными криками столпились вокруг своего вождя. Это был воин небольшого роста, коренастый, как пещерный медведь. Он дважды поднял свою палицу, хрипло прокричал несколько слов и дал сигнал.
Кзаммы, разбившись на шесть отрядов, рассеялись по полукругу. Нао с беспокойством смотрел, как они удалялись; затем им снова завладела одна упорная мысль – завоевать огонь!
Костер стерегли четверо самых сильных воинов. Особенно один казался страшным. Такой же коренастый, как вождь, только выше его ростом. Размеры его палицы свидетельствовали об его огромной силе. При свете огня Нао ясно видел его сильные челюсти, глаза, затемненные волосатыми дугами бровей, короткие, кривые, толстые ноги. Трое других были менее плотными, но тоже с мускулистыми торсами и длинными сильными руками.
Нао выбрал удачное место: легкий ветерок дул на него, унося от дозорных его запах. По саванне бродили вонючие шакалы, кроме того, Нао взял с собой одну из шкур этого зверя. Благодаря этой предосторожности ему удалось подойти к огню на расстояние шестидесяти локтей. Здесь он остановился, выжидая удобный момент для нападения. Луна скрылась за тополями. Нао выпрямился и издал воинственный клич.
Кзаммы перепугались, пораженные его внезапным появлением. Но замешательство их длилось недолго, через мгновение они пришли в себя и с криками схватили оружие: кто каменный топор, кто палицу, кто дротик.
Нао сказал:
– Сын Леопарда прошел через равнину, леса, горы и реки, потому что его племя осталось без огня… Если кзаммы позволят ему взять несколько головешек, он уйдет без боя.
Его язык был столь же непонятен кзаммам, как вой волков. Увидев, что Нао один, они решили убить его. Нао отступил в надежде, что они нападут на него поодиночке и он сможет увлечь их подальше от огня; но они ринулись все вместе.
Самый высокий, приблизившись, бросил дротик с кремневым наконечником; он сделал это с большой силой и ловкостью. Дротик, задев слегка плечо Нао, упал на землю. Уламр, желая сберечь собственное оружие, поднял дротик противника и, в свою очередь, метнул его в кзаммов. Описав со свистом кривую, оружие пронзило горло одному из людоедов, тот покачнулся и упал. Его товарищи, издавая крики, похожие на собачий лай, взмахнули копьями. Нао бросился на землю, чтобы избежать их ударов. Пожиратели людей, считая его побежденным, подбежали ближе, чтобы прикончить его. Но Нао снова был уже на ногах, готовый дать отпор. Один из кзаммов, раненный в живот, прекратил борьбу, двое других продолжали нападение. Кровь показалась на бедре Нао, но, чувствуя, что рана не глубока, он стал бегать около противника, не опасаясь более быть окруженным. Он то отступал, то вновь приближался, так что вскоре очутился между огнем и врагами.
– Нао проворнее кзаммов! – крикнул он. – Он возьмет огонь! Кзаммы уже потеряли двух воинов!
Он сделал еще прыжок и уже протянул было руку, чтобы схватить головешку, как вдруг в ужасе увидел, что огонь почти погас. Нао обежал вокруг костра в надежде найти хоть одну недогоревшую ветку; поиски его были напрасны. А кзаммы приближались! Нао пустился бежать, н о споткнулся о пень. Противник преградил ему дорогу, тесня его к костру. Нао оставалось одно: перепрыгнуть через костер и скрыться в кустах, но мысль о том, что он вернется к своим без огня, побежденным, остановила его. Подняв одновременно топор и палицу, он принял бой…

ЖОЗЕФ-АНРИ РОНИ СТАРШИЙ