September 28th, 2020

ВАЛЕНТИН УСТИНОВ

РИСК

Его швырнуло грудью на углы,
на язвы мола. Тут же подхватило
и снова потащило в зелень мглы…

Но море вновь из пены возродило
коричневое тело, чтобы вновь
живым по тверди вдарить - как тараном.
Мы видели, как раскрывались раны,
как пена с кожи слизывала кровь.

Спасатель скользкий допотопный лаг
метал ему. Вдоль мола зыбкой шторкой
качались люди. И – распластан штормом –
на гибкой мачте бился чёрный флаг.

Когда он выполз – распростёрт в борьбе,
вонзая пальцы в щели, как коренья, –
Елена, не сочувствие – презренье
(весёлое и жёсткое презренье!)
я с удивленьем распознал в себе.

И ощутил: мой каждый мускул пел
о солнце, силе, счастье и любови.
Я видел, как он кашлял, как хрипел,
как плакал от солёной смертной боли.

Но – отвернулся. И взглянул в лицо,
твоё лицо – лицо любви и славы.
И усмехнулся: «Не умеешь плавать –
так хоть не трусь тогда перед концом…»

Я ждал, я предугадывал ответ.
И - как удачи самой чистой пробы –
добился фразы: «Ты вот сам попробуй…»
И встал на край, и кинулся в норд-вест.

Я угадал в откатную волну.
Мол отлетел – он был теперь обузой.
Я рвался вглубь – под круглую луну
неспешно проплывающей медузы.

И словно спутник – вычертив дугу
из пузырьков – я завершил орбиту,
чтоб в краткий миг на дальнем берегу
увидеть лёгкий выгоревший свитер.

Ведь я любил! И я торжествовал,
когда – раскинув руки, сжав колени –
я, оседлав тугой от мощи вал,
летел во славу милой в горькой пене.

Потом нырял. И, с холодом в крови,
парил назад – туда, во чрево риска,
где на качелях смерти и любви
я постигал любви и жизни искус.

И снова, обратав стихию, гнал
на пенной колеснице Посейдона.
Пока меня – и это был сигнал! –
не свергнул шквал во тьму, в песок придонный.

Я выплыл – оглушено. Жёлтый гул
кружил меня. Но, как Антей, с надеждой
я глянул вдаль, в тебя: на берегу
слились в безликость лица и одежды.

И город – словно чёрное крыло
прощальной чайки, взвившейся над кручей, -
соединял коробки зданий в кучи
и полз от моря – в горы и тепло.

И первый страх вошёл в меня. То был
мне искус памяти: виденьем мола выжег
он из души сознанье, как любил.
Я всё забыл – в жестокой жажде: выжить.

Руками и ногами молотя,
утратив скорость кроля, гибкость брасса,
пёр напролом сквозь прорву жидкой массы -
бессильно, по-собачьи, как дитя.

Ведь с каждым взрывом синего огня
от донной тверди до воздушной крыши
любовь отъединялась от меня,
а смерть была всё яростней и ближе.

Я изнемог. Уже не успевал
ловить руками вспененные гривы.
И каждый, из-под рук ушедший, вал
меня назад отбрасывал отливом.

А там, вдали, лупил прибой. Там рамы
замазку осыпали на карниз.
Источенные солнцем и ветрами,
обрывы от толчков сочились вниз.

Там неприступно – вверх свистя столбом
и мыльно пенясь на придонных скалах, -
кипела влага, рвалась и ласкалась…
То море билось в белый берег лбом

в библейской жажде слиться с бурой твердью
и сотворить неведомую жизнь.
Но для корней, червей, подземных жил –
живущих ныне – это было смертью…

И новый страх – страх малости людской
пред неразумной, но бессмертной силой –
явился мне… Течение сносило
меня в простор, просоленный тоской.
И так исход был ясен мне, что мглу
я – духом пав – призвал на миг, как милость…
Но – слава богу! – снова даль сместилась.
И в пустоте внезапно прочертилась
фигурка на исхлёстанном молу.

Она струилась на семи ветрах
так далеко, так бесконечно близко!
И это был мне настоящий искус!
Сверкнула злоба – и разъялся страх.
А там, под страхом, занималась воля.
Не может быть, чтоб я так уступил
слепым стихиям, слабости и боли:
ведь я любил, Елена! Я любил!

И пусть любовь ни в чём не убеждает
и не доказывает ничего –
но бога в человеке возрождает.
Быть богом – риск. Решайтесь на него!

Ведь он – не храм и не музейный склеп
в сухих венках легенд и обелисков,
а – безрассудность огненного риска,
без коего всесильный разум слеп.

И, вытолкнув из лёгких клок морей,
я вал поймал. На пенной холке сидя,
орал: - Несите, милые, несите –
норд-вест! норд-ост! и бора! и борей!

…Меня швырнуло грудью на песок,
на гальку пляжа. Хохотало солнце.
В глазах свистели радужные кольца.
Стучала радость молотком в висок.

Я встать не мог. И кто-то надо мной –
над болью, над любовью и над славой –
сказал: «Не лез бы, раз не можешь плавать…» -
шагнул на мол и взвился над волной.

(no subject)

не надо бояться быть смешным. Впрочем, для этого требуется не только мужество, но и известная непринуждённость. (Эрих Мария Ремарк)

как Будда играл в азартные игры в прежних рождениях

ДЖАТАКА 91. ОБ ИГРАЛЬНОЙ КОСТИ
эту историю Будда рассказывает своим ученикам, узнав, что они безответственно относятся к своей одежде и предметам первой необходимости. (Следует иметь ввиду, что вещи они получали в дар от обычных мирян, а сами неработали). – germiones_muzh.
в давние времена, когда в Варанаси царствовал Брахмадатта (- легендарный царь, предок Будды фигзнает в каком колене. – germiomes_muzh.), Бодхисаттва возродился в одной зажиточной семье и, когда вырос, стал игроком в кости. (- игральные кости – страшный для индусов, проклятый еще в Ригведе предмет. В древности в кости проигрывались царства, жёны, жизни. Игрок в кости считался человеком порочным. – germiones_muzh.)
С ним часто играл один мошенник. А у него была такая привычка: всякий раз, когда он видел, что выигрывает партию, то доводил ее до конца, а когда предчувствовал проигрыш, то, засунув одну кость себе в рот, говорил: «Кости одной не хватает!», бросал игру и уходил.
Догадавшись, в чем дело, Бодхисаттва сказал себе: «Ну, хорошо, посмотрим, что будет дальше», и, взяв однажды кости к себе домой, он намазал их ядом, потом тщательно высушил и, придя к мошеннику, сказал: «Давай-ка сыграем в кости, любезный!»— «Давай сыграем», — согласился мошенник, приготовил доску, и они стали играть.
Плут, поняв, что проигрывает, засунул себе в рот одну кость.
Увидев это, Бодхисаттва подумал: «Глотай-глотай, потом узнаешь, что будет с тобой». И он произнес следующую гатху:
Намазанную сильным ядом
Глотает кость, не ведая, мошенник.
Глотай-глотай, коварный плут, —
Потом увидишь, что с тобою будет.

Пока Бодхисаттва так говорил, от быстрого действия яда мошенник потерял сознание и, вращая глазами, упал навзничь. «Теперь нужно вернуть ему жизнь»,— решил Бодхисаттва и дал ему различные лекарства, смешанные с рвотным средством. А когда последнее оказало свое действие, он напоил плута топленым маслом, смешанным с медом и сахаром.
Вылечив мошенника, Бодхисаттва сказал ему: «Впредь больше так не делай». Потом, раздав дары и другие благочестивые деяния совершив, возродился согласно карме.

Приведя эту историю для разъяснения дхармы, Учитель сказал: «О бхикшу, небрежное отношение к вещам подобно употреблению смертельного яда». Так сказав, он отождествил перерождения: «Тогда мудрым игроком в кости был я».