September 13th, 2020

ВИКТОРИЯ МОЖАЕВА

***
Возьму твой грех, моя сестра -
Пускай твой путь полегче станет,
Поплачет дождик до утра,
Поплачет дождик, перестанет.
Беги по жизни без помех,
Хранима от стрелы летящей...
Я вспомню только детский смех
И лёгкий взмах руки крестящей.
А если память из вчера
Закинет сети звероловом -
Возьми мой грех, моя сестра,
Не помяни тяжёлым словом.

тысяча восемьдесят пятое берестяное письмо из Новагорода Великого (XIV век)

покоушаю
(Перевод такой: не покУшаю - а покушАю. Тойсть покушаюсь, пробую. Писец попросту разминал руку перед тем, как писать серьезный документ. - Проба пера, а вернее, писАла, которым выдавливали знаки на бересте... Мож, холодно было)

МАКСИМ В СТРАНЕ ПРИКЛЮЧЕНИЙ (1963). - II серия

ПЕРВАЯ СКАЗКА КАРЛИКА БУЛЬБУЛЯ. ГОРОД УДИВИТЕЛЬНЫХ ЧУДЕС
не так далеко и не так близко отсюда, на синем озере на трех зеленых островах стоит Город Удивительных Чудес. А называется он так не зря. Потому что живут в этом городе мастера, которые все могут. Могут сшить такие сапоги, что хоть всю жизнь ходи по острым камням – не порвутся и всегда новехонькие, даже чистить не надо. Могут обыкновенную речную воду превратить в камень, наделать из нее кирпичей и построить прозрачный дом. А захотят – и сделают дом разноцветным. Да это что: они умеют заставить радугу окаменеть. Каждую вещь эти люди видят и понимают насквозь, и поэтому вещи их слушаются, оживают в их руках.
– Так это люди или колдуны? – не выдержав, спросил Максим. (- фу! Тыж пионер, мальчик! Какие, к Марксу, колдуны? – germiones_muzh.)
Карлик обиделся.
– Во-первых, не мешай! И во-вторых, конечно, люди! Только помогает им Волшебная Искорка.
– А что это за штука?
– Ну откуда же я знаю? Мы этого еще не проходили. Это в седьмом классе будет, а я только в шестой перешел, понятно? Есть Волшебная Искорка у каждого человека, и все! Будешь ты слушать или нет?
– Буду, – сказал Максим.
Много лет назад городом правил злющий-презлющий правитель Топус Первый. Всех жителей он сделал своими рабами. Его придворные ездили на людях верхом, погоняя плеткой и шпорами. Все мастера могли работать только на правителя. То, что они делали, он забирал себе, дарил придворным, а мастерам платил ровно столько, чтобы они не умерли с голоду и могли работать на него дальше. Дворец его был похож на музей, битком набитый разными волшебными вещами.
Чтобы горожане не могли сговориться и восстать, Топус запретил им разговаривать друг с другом даже у себя дома. За любой разговор было одно наказание – смерть. Запрещено было плакать и смеяться, потому что, если плачут, значит, не довольны жизнью, а если смеются, так не над правителем ли смеются? За это на всякий случай полагалась тюрьма. Всем горожанам было приказано никогда не менять выражение лица, ходить по городу, работать и спать с одинаковыми радостными улыбками.
– Вот сволочь! – сказал Максим.
– Еще какая! – сказал карлик.
– И все терпели? Никто не пикнул?
– Сейчас узнаешь.
Жил в то время в городе один поэт. Он был очень беден, но ему было на это наплевать. Когда он оставался голодным, он только затягивал пояс, когда запрещали петь, он принимался свистеть и никого не боялся: ни Топуса, ни Слухачей, ни Шептунов, ни Тайных Стукачей.
Однажды в ясную летнюю ночь он открыл окно своей комнаты на чердаке, чтобы подышать свежим воздухом и посмотреть на крыши, которые побелели от лунного света.
Он глядел на Город Удивительных Чудес и думал о его судьбе. И вдруг у него так защипало в глазах, что далее потекли слезы. "Что-то попало в глаз", – подумал он сперва, поднес к лицу ладонь, и на нее вместе со слезой упала мягкая снежинка. Она согрелась, но не растаяла. Она начала светиться в полутьме сначала серебристым лунным светом, потом свет порозовел, стал багряным, и наконец, таинственная снежинка вспыхнула ярко, как капелька расплавленного металла!
– Волшебная Искорка! – прошептал поэт.
Он не ошибся. Огненной мушкой искра слетела с ладони поэта и упала на кончик его пера. Она продолжала светиться, и этим пером теперь можно было писать в самой черной темноте, не тратя медяков на свечи – а поэт был очень беден.
В ту же ночь он написал стихи. Слова в них были так горячи, что бумага дымилась и тлела, раскаленное перо обжигало руку, огненные змейки вспыхивали на столе, после каждой строчки приходилось тушить пламя курткой. К утру от единственной куртки поэта остались обгорелые лохмотья, бумага стала горсточкой черного и серого пепла, но слова уже к полудню знал весь город, и каждое сердце вспыхнуло от этих добела раскаленных слов.
На улицах зазвенело оружие, придворных выгоняли из дворцов, вытаскивали из карет и палками гнали по улицам. Войско Топуса не успело опомниться, как было разбито. И сам правитель еле успел убежать.
Говорят, что когда Топуса выгнали за ворота, он поклялся вернуться и жестоко отомстить. И ушел на север с остатками войска. Там, в Диких Неведомых Землях, Топус велел своим солдатам вырубить в скалах неприступную крепость, но отомстить не успел: умер.
А горожане, затворив ворота, первым делом отменили все законы Топуса и стали жить по своим, очень дружно и очень весело. Когда они узнали о смерти Топуса, беспокоиться им стало вовсе не о чем. Никто даже не вспомнил, что у правителя был сын, которо го тоже звали Топусом.
Прошли годы. Город привык жить спокойно, без всяких тревог, когда однажды с севера вернулась экспедиция, которая ходила выяснять, правда ли в Пещерной Стране живут двухголовые люди и крылатый синий дракон. Экспедиция не нашла ни двухголовых, ни дракона. Зато она выяснила, что в Диких Неведомых Землях появились какие-то невиданные люди, круглые, как шары. Одного такого человека удалось поймать. Оказалось, что он даже умеет разговаривать.
– Кто ты? – спросили его.
– Я Пузырь, – ответил он.
– И много вас?
– Нас много, – сказал Пузырь. – Тысяча или две. Мы – могучее славное племя, а правит нами великий правитель Топус Второй. Бойтесь его и нас!
С этими словами он удрал.
Диковинному известию многие не поверили. Но через несколько недель в небе над городом пронеслась большая стая Летучих Пузырей и сбросила на площадь перед зданием Совета листок бумаги, на котором было корявыми буквами написано:
"Изменники и митежники! Я вам приказываю сдаца и пакарица иначи вам будит плахая жись я вас в парашок сатру и с кишками сем и вас всех изництожу
Правитель ТОПУС II".

Тут-то, наконец, и вспомнили о сыне Топуса, которого тоже звали Топусом. За несколько месяцев перед тем он внезапно исчез из города вместе с теткой Тимофаус, не оставив никаких следов.
Бумажка всех насмешила. Но скоро стало известно, что Пузырей, действительно, очень много и становится все больше, что они сплошь заселили Дикие Неведомые Земли, что там теперь точно такие же порядки, какие были в городе Удивительных Чудес во времена Топуса I. Однако это никого не испугало. Газеты стали печатать специальную юмористическую страницу, которая называлась "Новости из Страны Пузырей". Там было уйма уморительных картинок из жизни нового правителя в его Подземном Дворце, о его придворных Олухах, Блюдолизах, Слухачах, Шептунах и Стукачах.
Словом, казалось, что нечего думать об опасности. Но совсем недавно лунной ночью произошел такой случай.
Один горожанин очень поздно возвращался домой. И вот он увидел, что по мостовой навстречу ему движется сама по себе тень Пузыря. Прохожий замер на месте. Тень тоже замерла, потом отпрыгнула в сторону, перескочила на стену дома и скачками понеслась прочь. По ее длинным ушам прохожий узнал тень Слухача.
С той поры тени Слухачей стали наведываться в город каждую ночь. Они скользили между домами, замирали против освещенных окон и просто липли к замочным скважинам.
А несколько дней назад случилось вот что.
Город Удивительных Чудес, как было сказано, стоит на трех островах, соединенных мостами. В полночь стража обыкновенно обходит мосты. Так было и в ту ночь. Город уже спал. Вода в озере была спокойна ни одна морщинка не пробегала по ней. Могло показаться, что озеро отлито из стекла. Длинная лунная дорожка бежала по нему до самой городской стены.
Часы на башнях отзвонили полночь. И тут стражники увидели в проливе тени лодок. Ни одной лодки видно не было, остроносые тени мчались сами собой, одна за другой причаливали к берегу, и там на земле возникало какое-то неясное движение. Стража подняла тревогу. Кто-то догадался бросить в воду горсть камешков. По воде пошла рябь, тени раздробились на кусочки, растаяли, и над озером пронесся чуть слышный жалобный вздох.
Тогда собрался Совет Города Удивительных Чудес, Всем было ясно, что тени пришли из Страны Пузырей, что это – разведчики Топуса. Значит, Топус к чему-то готовится. Но к чему?
И Совет решил послать в Страну Пузырей самого ловкого разведчика, который лучше всех сумеет все разузнать, – а это был карлик Бульбуль.

ВТОРАЯ СКАЗКА КАРЛИКА БУЛЬБУЛЯ. ЧТО ИЗОБРЕЛ ДЯДЯ КНОП И ПОЧЕМУ БУЛЬБУЛЬ СТАЛ МАЛЕНЬКИМ
– А почему тебя? – спросил Максим. – Потому что ты маленький?
– Конечно, – сказал карлик. – И еще вот почему!
Он снял с пояса очки и помахал ими перед носом Максима. Вообще это был немножко нахальный карлик.
– Таких очков, – сказал он, оседлав ими свой нос, – больше ни у кого нет во всем городе!
Проговорив это, карлик вдруг сморщился.
– Ой! – сказал он. – Ой-ой! Топус подкатил к забору! Хочет поглядеть в щелку, что ты делаешь! Скорее посади меня в ведро и опусти в колодец. Я к тебе завтра приду, ладно?
Максим схватил его за шиворот, сунул в воду. Карлик нырнул и забулькал: буль-буль! буль-буль! Ведро с грохотом пошло вниз.
Весь день Максим думал обо всем, что увидел и услышал. Он забыл пообедать и чуть не забыл, где сам находится. Когда вечером родители пришли с работы, они удивленно переглянулись: что с мальчишкой? Подменили его, что ли?
Максим рано ушел спать, утром проснулся раньше всех, дождался, когда родители уйдут, и снова побежал на огород. Опустил в колодец ведро, вытащил – там была только вода. Снова опустил и вытащил – карлика не было.
В третий раз вытащил – опять пусто. Тогда Максим наклонился над колодцем и крикнул:
– Бульбуль!
– Тише! – отозвался тоненький голос совсем рядом. Оказалось, карлик уже сидит на краю колодца. – Я прятался, – сказал карлик. – Топус снова глядел в щелочку.
– Откуда ты знаешь? Не видно же!
– Я все вижу, – сказал карлик, нацепив на нос очки. – Я вижу, что теперь он ушел в дом есть манную кашу. Ух, сколько сахару сыплет! Горстями, горстями! Так и заболеть можно! А теперь мешает его ложкой. Полкилограмма всыпал наверняка. Вот тип! Лопнул бы, что ли! А старуха-то! По головке его гладит, волосики ему чешет. У, ведьма!
– И ты все это видишь?
– Конечно, вижу. Эти очки подарил мне дядя Кноп. Ты слыхал про моего дядю Кнопа? Ну, конечно же, не слыхал, что с тебя взять! Ладно, я тебе расскажу.
Дядя Кноп был лучшим мастером в городе и целыми днями пропадал в своей Мастерской Чудесных Вещей. А когда он выходил оттуда, все видели, что одежда его прожжена кислотами, на руках стеклянная пыль, борода подпалена то справа, то слева, а брови как сгорели однажды, так потом и не выросли вовсе.
Один раз карлик Бульбуль, который тогда был не карликом, а солидным двенадцатилетним человеком, таким, как все порядочные люди… так вот карлик Бульбуль встретил дядю Кнопа на улице и прямо спросил:
– Дядя Кноп, а что ты делаешь в Мастерской Чудесных Вещей?
Это, конечно, был невежливый вопрос. В Городе Удивительных Чудес не задают друг другу таких вопросов. Каждый имеет право заниматься, чем хочет. Но Бульбуль приходился дяде Кнопу близким родственником, то есть троюродным племянником. Поэтому дядя Кноп ответил:
– Я делал серьезную вещь, мальчик. А получился у меня вот этот пустячок – очки. Правда, если наденешь их, то сразу увидишь, с каким человеком имеешь дело – хорошим или плохим. И, кроме того, сможешь увидеть все, что хочешь, даже сквозь стены, сквозь облака, сквозь землю, но только на расстоянии в тысячу шагов.
– Как здорово! – воскликнул Бульбуль.
– Нет, – ответил дядя Кноп. – Тысяча шагов – очень мало. Если хочешь, могу подарить тебе эту игрушку. Только будь хорошим и пользуйся ею очень осторожно. Не то она принесет тебе вред.
Больше дядя Кноп ничего не сказал. На этом они и расстались. Бульбуль послушался дядю Кнопа. Он не пользовался очками для пустячных дел. Он надевал их только в случае крайней необходимости. Если, например, мать так ловко перепрячет банку с вареньем, что иначе ее никак не найдешь. Или когда играл с ребятами в прятки. Еще надевал он очки в школе, ведь в них можно было читать учебники издали, когда тебя, например, вызовут к доске. Учителя удивлялись памяти Бульбуля и очень жалели, что у него так плохо со зрением. Конечно, это от усиленных занятий, считали они. Словом, то были отличные времена. Бульбулю очень хотелось поблагодарить дядю Кнопа за подарок, но тот теперь вовсе не показывался на улицу. Наверное, чудак делал новые очки, еще чудеснее прежних.
Но вот, как-то пробегая мимо тумбы с афишами, Вульбуль заметил на ней такое объявление:
"ГРАЖДАНИН КНОП ПРИГЛАШАЕТ ВСЕХ ЖЕЛАЮЩИХ ЗАЙТИ К НЕМУ В МАСТЕРСКУЮ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ"
Это означало, что дядя Кноп изобрел что-то очень нужное и интересное. Бульбуль побежал дальше, размышляя на бегу, что бы такое это могло быть. Он так и не догадался, но решил, что непременно придет.
В этот день на Южном Острове ученые начинали раскапывать какие-то старинные развалины, и Бульбуль очень увлекся, указывая им места, где спрятаны клады. Он отлично видел эти клады сквозь землю, потому что надел очки. Но ученые не хотели ему верить и в конце концов сказали ему, чтобы он убирался и не надоедал. Только тут Бульбуль вспомнил о вечернем собрании в доме дяди Кнопа. Он помчался домой. Дома никого не было. Отличный случай без помех пошарить в кладовой! Когда Бульбуль вылез оттуда, идти к дяде Кнопу было уже неловко: слишком поздно. Впрочем, какое это имело значение для человека, у которого лежат в кармане чудесные очки! Бульбуль надел очки, сел в любимое папино кресло и пожелал увидеть мастерскую дяди Кнопа.
Там собралось очень много народу. Дядя Кыоп стоял у стола, держа в руках стеклянную пробирку. Он продолжал начатую речь:
– И получилась вот такая жидкость, – говорил он. – Если смочить ею всю поверхность любой вещи, то эта вещь сразу уменьшится во много раз. Смотрите, как это делается.
Он взял комочек ваты, опустил его в пробирку, потом вынул его пинцетом и стал натирать ваткой большой стеклянный глобус, который стоял на столе. Бульбуль ахнул: ему показалось, что глобус вдруг лопнул и исчез. Но дядя Кноп обернулся к людям, сидящим в мастерской, и показал им на ладони маленький стеклянный шарик. Вот во что превратился глобус!
– Здорово! – заорал Бульбуль и рванулся к столу, позабыв, что он сидит у себя дома один-одинешенек, а мастерская дяди Кнопа – на соседнем квартале.
– А для чего это может пригодиться? – спросил кто-то у дяди Кнопа. Бульбуль немножко успокоился и опять навострил уши.
– Да мало ли зачем! Вот часовым мастерам, например, теперь будет легче делать самые мелкие детали. Очень просто: сделай большую, смочи этой жидкостью, и она станет как раз такой, какой нужно. Можно делать часики с булавочную головку! А всякий точный инструмент…
Ему не дали договорить: все захлопали в ладоши. И карлик Бульбуль в своем кресле тоже, конечно, похлопал. Но дядя Кноп всех остановил.
– Погодите, – сказал он. – Еще не все. Правда, я еще не знаю, для чего это может пригодиться, но вот посмотрите сами.
Он поставил на стол клетку, в одной половине которой сидела, забившись в угол, мышь, а в другой – здоровенная кошка. Кошка царапала когтями проволочную сетку, которая мешала ей схватить добычу.
Дядя Кноп просунул в клетку маленькое блюдечко с жидкостью, налитой из пробирки. Кошка подбежала, лизнула – и вдруг стала маленькой-маленькой – меньше мышки! Дядя Кноп убрал проволочную сетку. И теперь кошка, еще недавно такая грозная, стала жаться в угол клетки, боясь огромного невиданного зверя – усатой мыши. А мышь прошлась по клетке, остановилась возле кошки, подозрительно обнюхала ее, подошла к блюдечку, лизнула и, став величиной с горошину, снова увидела огромную страшную кошку, бросилась прочь. Хорошо, что кошка не успела опомниться, а дядя Кноп вовремя опустил между врагами проволочную сетку.
– А приготовить эту жидкость очень просто, – сказал он и начал диктовать собравшимся рецепт. Бульбуль тоже записал его. У него сразу возникла в голове блестящая мысль.
– Поиграю-ка я с ними в прятки, – сказал он себе, – Пускай они меня поищут!
Это он о родителях говорил.
А надо сказать, что каждый дом в Городе Удивительных Чудес – это настоящая лаборатория. И чего-чего там только нет! То есть нет ничего, чего бы там не нашлось. Бульбуль взял пробирку, отвесил на весах все вещества, о которых говорил дядя Кноп, перемешал их, высыпал в пробирку, влил в нее, сколько надо, воды, взболтнул, подождал, когда все растворится, и, ни чуточки не задумываясь, сделал глоток. Тутто он и попался!
Он увидел, что сидит на широкой ворсистой равнине в крупную клетку, а позади и с боков поднимаются крутые гладкие холмы – тоже в клеточку – спинка и подлокотники. Самому себе он стал ростом по колено! Бульбуль заплакал, шагнул и полетел в пропасть,
Но ему повезло. Во-первых, упал он на пушистый ковер и поэтому остался цел. Во-вторых, вскоре домой пришли отец и мать. Мать залилась слезами, а отец взял карлика на руки и понес к дяде Кнопу.
– Ай-яй-яй! – сказал дядя Кноп, покачав головой. – Я же говорил тебе: слишком ты любопытен. Что ж, ничем сейчас не смогу помочь. Жди, пока не изобрету такую жидкость, которая снова сделает тебя большим.
Он до сих пор ее изобретает. Говорит, что уже скоро изобретет. Поэтому карлик унывать не собирается. Подумаешь, чего страшного, что он маленький. Зато такой полезный! Никто не смог бы пройти незамеченным через всю Страну Пузырей, добраться до самого тайного убежища Топуса в Стране Обыкновенной, вести наблюдения за ним, за теткой Тимофаус и так много узнать.
– И что же ты узнал? – спросил Максим.
– Я узнал, – сказал карлик, – я узнал, откуда взялись Пузыри. Я знаю, что задумал Топус. И знаю еще одно: берегись, Максим! Топус хочет тебе отомстить. Только они здесь еще не закончили свои дела. Закончат, а тогда, перед тем, как удрать отсюда… Одним словом, берегись, если увидишь тень! Пока!
Он нырнул в ведро и скрылся. И снова Максим ждал его до утра. Он и верил и не верил карлику. И то с опаской оглядывался, не появилась ли поблизости какая-нибудь подозрительная тень, то вслух смеялся над своими страхами.
Наутро, когда Максим пришел к колодцу, карлик уже его там поджидал, очень встревоженный, с очками на носу.
– Топус хочет поскорей расправиться с тобой, – сказал он. – Они там сейчас спорят со старухой Тимофаус. Топус хочет вызвать Пузырей, чтобы они схватили тебя и казнили, а она… она… Ишь, старая ведьма, что придумала! Но ничего, со мной не пропадешь! Я тебя выручу.
– Чихал я на них, – сказал Максим, поглядев ка Тимофеихин забор. – Ты хотел рассказать, откуда взялись Пузыри и что задумал Топус. Вот и валяй.
– Ладно, – сказал карлик. – Время у нас еще есть. Только с условием: слушайся меня, и когда я скажу "беги" – ты побежишь и спрячешься, где я скажу. Согласен?
– Согласен, – сказал Максим.
И карлик принялся рассказывать свою последнюю сказку.

ТРЕТЬЯ СКАЗКА КАРЛИКА БУЛЬБУЛЯ. ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ ПУЗЫРИ
Убегая из города, правитель Топус I даже не успел захватить с собой своего сына, которого тоже звали Топусом, и сестру – старуху Тимофаус. Они остались жить среди горожан. И никто не причинял им зла. Но старуха была недовольна тем, что ей, знатной даме, и племяннику, наследнику правителя, приходится жить, как простым горожанам. Целыми днями она хныкала о добром старом времени, о дворце, о пирах, о золотых каретах. Она ненавидела всех жителей города, но сначала боялась их, боялась высунуть нос на улицу. Потом увидела, что никто ей ничем не угрожает, осмелела и, наконец, стала для развлечения из своего окна бранить прохожих.
– Изменники! – кричала она целыми днями. – Мятежники проклятые! Чтобы вы сдохли! Чтобы глаза ваши лопнули! Чтоб у вас руки-ноги отсохли!
Прохожие только смеялись и проходили мимо. А кому было нечего делать, нарочно собирались под окошком послушать брань старухи Тимофаус. Еще пуще злилась она на весь город. И Топус тоже злился.
– Ладно, – говорил он. – Я им всем покажу.
Но что он мог такое особенное показать? Он ловил соседских собак и поджигал им хвосты. Он протягивал поперек улицы веревку, чтобы прохожие спотыкались и падали. Он влезал на крыши соседних домов и затыкал дымовые трубы промасленным тряпьем. А потом сваливал все на кого-нибудь из других мальчишек, и тому здорово влетело ни за что. А Топус веселился. Все сходило ему с рук, пока его однажды не поймали, когда он пытался повесить соседскую кошку. Тут ему досталось за все разом. И никто из ребят больше не хотел с ним водиться. Не стоило выходить на улицу: к нему или поворачивались спиной или принимались дразнить, и неизвестно, что было хуже. Оставалось одно: сидеть в угрюмом темном доме со злой теткой и пускать мыльные пузыри.
Топус пускал пузыри и скучал. Тетка тоже скучала и становилась злее день ото дня.
– Ничего, – скрипела она, глядя в темный угол, – будет еще на нашей улице праздник…
Это она просто себя утешала. Потому что знала в точности, что никакого праздника не будет. Ну чем она, старая и злющая, может насолить целому народу? Ведь ничем. А уж так насолила бы, если бы могла!
Но тетке вдруг нечаянно повезло. И принес ей удачу не кто-нибудь, а ее племянник Топус. И даже не Топус, а его мыльные пузыри.
Эти пузыри у него обыкновенно получались тяжелые, серые. Слишком мало света было в доме. Пузыри не хотели подпрыгивать и летать. Они лениво доплывали до полу и лопались, оставляя мокрые пятна.
И один-единственный раз он выдул удачный пузырь – легкий, блестящий, переливчатый, как радуга. Потому что как раз в эту минуту солнечный луч вошел в запыленное оконце и дотронулся до пузыря. Пузырь сорвался со стеклянной трубки, подпрыгнул к потолку, пролетел через комнату и с тихим звоном ударился об пол. Он не лопнул! И когда Топус схватил его, он увидел, что это не пузырь, а прозрачный шар из тонкого стекла. В середине шара плясала сверкающая огненная пушинка.
– Тетка! – закричал Топус. – Тетка! Иди сюда!..

ЮРИЙ САМСОНОВ (1930 – 1992)

- не можно! (белорусская корчма под Великокняжеством Литовским. Город Мстиславль, XVI в.)

доброе пиво у рыжего Еселя! Выпьешь малый цебрик ― все так и поплывет перед глазами, почнет колыхаться: широкие темные столы, заставленные чарками, медными кубками, плоскими бутылями зеленого стекла; бочонки в углу, возле которых прямо на полу сидит и плачет цыган ― слезы текут по мокрой бороде, капают в жбан с пивом; два захмелевших бражника, что с полудня сидят за столом, упершись друг в друга потными лбами, жалуются поочередно на судьбу-злодейку или затягивают и никак Не могут кончить ни одной песни; толстые сосновые лучины по углам ― из красного пламени их торчат, словно чьи-то скрюченные пальцы, черные завитки нагара.
Издалека приметна корчма рыжего Еселя ― манит подвешенный на пеньковых веревках у входа пузатый бочонок. Люди всякого звания сходятся сюда под вечер промочить глотку горьким пивом, хмельной брагой или сладкой медовухой. Никто не пытает в корчме, кто ты, из какой стороны, какой веры: выкладывай на стол перед корчмарем гроши, и щедрой рукой наполнит Есель твою кружку, с поклоном поднесет ее тебе темноглазая Бася, пей, сколько душа принимает. Еще тем хороша корчма, что рядом Челядный ров, который охватывает город с западной и южной стороны и упирается в речку Вихру. Нагрянь стражники ― те, кому не с руки с ними видаться, всегда могут через потайную дверь либо прямо в окно выскочить к Челядному рву, а там скатился по крутому склону да в лозняк ― и поминай как звали.
Народу в корчме ― не протолкнуться. Сидят за столами либо на бочках вдоль стен зазывалы из купеческих лавок, разносчики, обозные, бродячие чернецы, мастеровой люд: кузнецы, шорники (- делают конскую упряжь. - germiones_muzh.), кожемяки, шаповалы (- валяют шапки из войлока. - germiones_muzh.), бондари, чеканщики; в особку заняли край стола партачи ― те из ремесленников, кто не захотел объединиться в цех, подчиниться власти цехового старшины. Они обсели своего главаря ― бочара Родиона Копейника. В темных кутках, подальше от чужих глаз, приютились «прохожие» смерды ― крестьяне, убежавшие в город от засилья шляхты, которая с молчаливого дозволу короля Польши и великого князя Литвы мало-помалу присоединяла к своим фольваркам крестьянские земли, с каждым годом увеличивала барщину. «Прохожие» роптали на то, что уж шляхта ныне никого не выпускает из маентка, а уйдет кто ― в цепях приведут гайдуки обратно, изобьют батогами.
Тихон остановился в дверном проеме, выискивая глазами свободное место за столом. Под низким, закопченным до бархотистости потолком корчмы плавал сизый дым от горящих смоляных лучин и жареной баранины, которая на длинных вертелах шипела в печи. Лицом к челу печи сидел на низкой скамье слепой старец-жабрак (- нищий. - germiones_muzh.). У ног слепца примостился светловолосый мальчонка-поводырь. В руках у старца была лира. Под жужжание и тихий звон ее жабрак и поводырь пели псалмы о Лазаре ― божьем человеке,― о том, как худо ему жилось на земле, как смилостивился над ним господь бог и взял к себе.
Окончив петь, жабрак сказал, подняв кверху обезображенное шрамами лицо:
— Подайте, люди добрые, Христа ради, на пропитание калеке и хлопчику малому ― сироте убогой.
Поводырь пошел по кругу со старой шапкой. Подошел он и к плечистому бочару Родиону. Тот поднял голову от жбана с пивом, глянул на мальчонку. На худом детском личике яснели большие бездонные глаза. Дрогнуло, видать, сердце Родиона, извлек из вязаного пояса золотой, взвесил на широкой ладони.
— А не хочешь ли, хлопчик, до меня в ученики пойти? ― вдруг спросил он.― Сыт будешь, ремесло познаешь.
Мальчонка переступил босыми, сплошь в цыпках ногами, оглянулся на жабрака, который все так же сидел с поднятой головой, чуть трогал пальцами струны своей ветхой лиры, скрученные из высушенных бараньих кишок.
— Не,― помотал вскудлаченной головой.― То не можно. Як же я деда покину?
Родион вздохнул, бросил в шапку золотой. Притих гомон бражников, сидели, слушали, кивая головами.
— Эй, старый! ― окликнул жабрака какой-то подвыпивший кожемяка.― А не спел бы ты о побоище на Крапивне-реке?
Слепец вскинул голову, замолк, за ним замолк и поводыренок.
— Не перебивай лирника, кожемяка! Не руш! ― раздались недовольные выкрики.
Слепец нагнулся, пошептался с поводыренком, затем тронул маховичок лиры, просмоленное деревянное колесико стало тереться о струны.
Ой, как было на Крапивне-реке.
Разлилася река, вспять пошла.
Не вода вровень с бережками ―
Кровушка людская христьянская...

Тихо жужжит, всхлипывает и стонет лира, будто живая душа, запрятанная в побуревшую от ветхости, подсмаленную где-то у ночлежного костра продолговатую скрыню (- сундук. Это колёсная лира - рылей, она похожа на ящик со струнами и ручкой, которую крутят. Как у шарманки. - germiones_muzh.). Рассказывает слепой песняр о злом деле на Крапивне-реке, что и по сию пору памятно людям. В сентябрьский день 1514 года на пожелклом логу возле города Орши дружины московского воеводы Челяднина бились с литовско-польскими жолнерами. Были в дружинах московитов в числе иных и мстиславльские люди, не желавшие, чтоб завладела их городом жадная шляхта. Да, видно, отвернулась удача от русского воинства: отряды московитов попали в засаду, под губительный огонь пушек. Жестокой была битва. Речка Крапивна изменила течение ― русло ее было запружено телами русских и поляков (- русских, русских. Гетман Острожский и Сверчовский победили из-за несогласованности действий воевод Челяднина и князя Булгакова-Голицы, местничавших меж собой. Ну, и пушки подтянули на скрытую позицию во время переговоров. Потери наши были велики. - germiones_muzh.). Московиты отступили. Один за другим три русских укрепленных города ― Дубровно, Мстиславль и Кричев вынуждены были отворить ворота перед жолнерами. Многодневную осаду выдержал только Смоленск.
Тихон приметил в углу наваленные друг на друга бочонки, направился туда, спотыкаясь о ноги бражников. На него поднял покрасневшие глаза цыган.
— Почто, борода, слезы льешь? ― Тихон примерился к бочонку почище, нагнется.
— Михалку,― цыган всхлипнул,― медведя моего гайдуки в замок увели. Такой сметливый был хлопчина.
— Да ин зверь-то, не человек,― засмеялся Тихон. Цыган глянул яростно.
— Тебе зверь, а мне дитя малое. Сам из берлоги сосунка унес, сам вынянчил. А ласков же, а сметлив!
— Выпустит староста твойго Михалку, куда денется.
— Може, ему уже кишки гайдуки выпустили,― вновь залился слезами цыган,― може, с него поляк шкуру содрал, чтоб с него самого на том свете черти сало драли, в котел кидали!
Тихон крякнул, приподнял бочонок, поставил на пол дном.
— Другим разживешься, борода,― сказал, снимая с головы магерку (- войлочная шапка, тулья безполей. Шаповалы валяют. - germiones_muzh.).
— Такой разве есть еще? ― подхватился цыган.― Кто цыгана за человека принимает, ну? И в ненастье на ночлег не пустят. А он же, как брат родной, сядешь с им под тыном где, притулишься,― обогреет.
— Тогда беда,― посочувствовал Тихон, принял из рук корчмарихи цебрик с пивом и деревянное блюдо жареной баранины.― Закуси вот со мной.
Цыган помотал головой, молча сел и снова всхлипнул.
— Ну выпьем тогда за твоего побратима,― поднял Тихон цебрик.
Цыган не глядя протянул черную, давно не знавшуюся с водой руку к своему жбану.
Закусывали и слепец с поводыренком. Когда они окончили песню, Бася подала им в решете зачерствевших пампушек, а кто-то из слушателей пододвинул недопитую чару медовухи. В той медовухе размачивал слепец пампушки, жевал, перетирая черными пеньками поломанных зубов.
К Тихону подошел бочар Родион.
— Гляжу ― знакомый человек вроде?
— Почитай, двор в двор некогда жили,― откликнулся Тихон, со смаком обгладывая баранье ребро.
— Из престольной? ― Родион легко поднял полный бочонок, поставил рядом с Тихоном.
— Из нее, матушки,― улыбнулся Тихон.
— Какие ветры там, какие мысли? До нас не сбирается ли московский государь? ― к самому Тихонову уху приблизился Родион.― Ждет люд посполитый (- не все. Русины, конечно. Речь Посполита - конфедерация Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Ручины жили и там, и там. - germiones_muzh.) того часу, готовится. Слух прошел недавно: панцирный боярин Савка за поруб в лесу бортного древа велел выпустить кишки порубщику. Терпимо ли такое! Ждем, брате, с восхода (- востока. - germiones_muzh.) вестей, знака какого. Нам бы подмогу ― а и сами почнем.
Пришли, посели на пол рядом с Родионом его подмастерья. Один из них, долгорукий, с грудью, острым горбом выпертою, молвил тихо:
— Сказывают, московский государь послал до нас свойго челядника верного, а с ним ярлык для чтения посполитым. Не ты ли, брат, будешь гонец-то?
Тихон положил к ногам опорожненное блюдо, засмеялся:
— Ой, далеко отпустили вы, ребята, думки свои!
— Думка броду за реку не спрашивает,― усмехнулся долгорукий.― А ты не таился бы от нас, московит. Мы те, кого ты шукаешь.
— Что таиться-то? ― пожал плечами Тихон.― Обознались во мне, ребята. Странник я простой, иконописец. Вот бреду в Вильню, думаю друкарскую (- книгопечатную. - germiones_muzh.) справу уразуметь, в Москве ныне-то в спросе. Шел, а дорога-то мимо родной сторонушки ― к вам забрел.
Он приметил, что слепец словно прислушивается к их разговору, покосился в ту сторону. Он знал, сколь чутки бывают слепые ― а ну это наушник польского наместника? За такие разговоры в склепе сгноят. Родион перенял этот взгляд, успокоил:
— Жабрак ― верный человек. Служил некогда у купца Тимофея Мстиславцева, с ним же в дружине под Оршу ходил, там и глаз лишился в бою. Эй, Ахрем!
Жабрак тотчас поднялся, будто ждал этого зова, сунул лиру поводыренку, направился к ним, выставив перед собой руки с дрожащими, нащупывающими пальцами.
— Седай-ко, Ахрем, выпей с нами.― Родион подал знак подмастерьям, долгорукий тут же выкатил бочонок, усадил слепца. Другой подмастерье, постарше, сходил к Еселю. Тот, закатав рукава, ловко наливал из бочонков и пляшек, поспевая еще собрать со столов опороженный посуд (- пока неразбили. - germiones_muzh.), утихомирить буянов, которым ударил в голову хмель,― в корчмах держали для такого дела дюжих детин-вышибал. У Еселя же управлялся Ярмола-немой: его медвежью хватку не один бражник испытал на своей хребтине.
— Спаси бог,― сказал слепец, обеими руками принимая полный цебрик.― Учуял: говор будто как московский, спытал у поводыренка ― верно. По торговым справам ай с посольством до нас, добрый человек?
— Места родные проведать,― отвечал Тихон.
— А, ну-ну,― слепец слушал, кивал, к питву не притрагивался. Еще спросил: ― Книжной премудрости обучен, слышно?
Тихон ответил. Говорить с лирником было удовольствие: умел тот слушать.
— Меня же господь лишил сей великой радости,― сказал слепец спокойно, без печали.― Ныне бреду по градам и весям родимой стороны, слухаю, что люди посполитые говорят, былины им сказываю, песни пою, псалмы про святых угодников ― тем кормлюсь и разуму людей наставляю, доброте учу. А помогатые мои ― отрок малый да лира ветхая. Книги ныне для меня за семью печатями ― тьма. Поводыренок же грамоты не ведает и обучить нет как. В монастырь бы определить, мальчонка-то смышлен. Хочу поклониться о том игумену, на той неделе посля ярмарки повандруем в Пустынь,― лирник вытянул голову по-птичьи, вслушался.― Никак чужой кто,― пробормотал он, помаргивая лиловыми веками над глубоко запавшими глазницами.
— Да тут в кого ни ткни ― чужой,― Родион переглянулся с московитом.
— Железы будто военные стучат,― Ахрем повернулся к двери.
В отворенную на пяту дверь вскочил Амелька (- соглядатай городского старосты пана Яна Полубенского. - germiones_muzh.), взмахнул широкими рукавами армяка.
— Тут. Бери его, живо!
Пригибаясь, словно ожидая нападения, вбегали гайдуки, окружали кут (- угол. - germiones_muzh.), где сидели Тихон и его собеседники.
— Эге,― спокойно сказал Родион, проворно схватил горящую лучину, утопил ее в корыте с водой.― Сигай, московит, в окно, мы их попридержим,― шепнул Тихону.
Погасли лучины и в других местах корчмы. Есель уперся тяжелыми руками в мокрый от пива прилавок, закричал, наклоняясь:
— Побойтесь бога, паны стражники! Не рушьте тых людей, они еще не заплатили!
Как бы невзначай он толкнул плечом высокую сальную свечу, она скатилась с прилавка, погасла. Теперь только чело печи яростно скалилось в наступивший полумрак красными угольями. Трещали окОленки в окнах, через них валились в темень двора какие-то люди.
— Тикай, брате, тикай! ― подталкивал Тихона к окну Родион, в то время как его подмастерья и еще несколько знакомых бочару ремесленников, раскатив бочки и бочонки, загородили ими дорогу стражникам, которые спотыкались и падали, гремя саблями и мушкетами.
— О пся крев! ― выругался соглядатай.― Запали, корчмарь, свечку, не то я подпалю твою вонючую бороду и буду светить ею заместо факела!
— Нечем запалить, пан стражник,― жалобно сказал Есель,― ей-богу, нечем!
— Ну лайдак! ― Амелька поднял возле печи длинные щипцы, выхватил ими пылающую головешку.
— Хутко, хутко (- быстро! - germiones_muzh.)! ― торопил Тихона бочар.
Но пока Тихон раздумывал, надо ли ему спасаться, перед ним появился перескочивший через бочки Амелька с пистолем в правой руке и головешкой в левой.
— То ошибка, ясновельможный,― успел еще вымолвить Тихон. В следующий миг соглядатай подпрыгнул и ударил его по голове тяжелой рукоятью пистоля. (- увы, так какнадо: на приземлении, чуть опережая. Всё грамотно. - germiones_muzh.) Рассвирепевший Родион раскидал подоспевших гайдуков, вырвал у соглядатая щипцы с головешкой. Но этого Тихон уже не видел…

ЭРНЕСТ ЯЛУГИН «МСТИСЛАВЦЕВ ПОСОХ»

(рэп-группа АТАМАНСКИЙ ДВОРЕЦ) "ШЛЯХ-ДОРОЖКА"

https://yandex.ru/video/preview?text=youtube%20%D0%B0%D1%82%D0%B0%D0%BC%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9%20%D0%B4%D0%B2%D0%BE%D1%80%D0%B5%D1%86&path=wizard&parent-reqid=1600024434992861-1392473779345429918500278-production-app-host-man-web-yp-92&wiz_type=vital&filmId=2928562048411940333
- несказалбы, что люблю рэп. Но это наши морды. И стараются. Такчто пусть их. Атаманский дворец находится в Старочеркасске и в Новочеркасске - столицах донского казачества.

ВАРВАРА АНДРЕЕВСКАЯ (1848 - 1915)

ЧЕРНЫЕ ГЛАЗКИ
Наденька сидела на балконе около мамы и приготовляла уроки к следующему дню. Погода стояла превосходная, Наденьке очень хотелось пойти гулять и побегать в саду, но мама сказала, что это невозможно до тех пор, пока она не перепишет целую страницу, а у ней, словно на беду, дело не спорилось.
"Хотя бы кто нибудь приехал!" мысленно сказала сама себе девочка, опуская перо в чернильницу.
И что же!.. не успела она подумать это, как вдруг к подъезду действительно подкатила щегольская коляска, в которой сидела очень нарядная дама.
-- Ах, это вы, Людмила Николаевна!-- радостно вскричала мама и бросилась навстречу к неожиданной гостье, которая оказалась ея старинная знакомая, бывшая институтская подруга. (- конечно, из института благородных девиц. – germiones_muzh.)
-- Я, я, моя дорогая!
-- Как я рада, как счастлива! Мы давно, давно не виделись!
-- Да, много воды утекло съ тех пор! Вы уже успели выйти замуж и выростить дочь, большую барышню!-- шутя добавила гостья, нагнувшись к Надюше, чтобы поцеловать ее.
-- Как видите!-- отвечала мама и сделала Наде знак рукою встать и поклониться.
-- Славная, прелестная дочурка!-- продолжала Людмила Николаевна, любуясь девочкой.-- Как тебя зовутъ, моя крошка?
-- Надей.
-- Хорошая, милая девочка, только одна беда -- глазки у тебя совсем черные, ты верно никогда их не моешь?
Надя не поняла шутки и внимательно взглянула на гостью.
-- Мою, аккуратно каждое утро,-- отвечала она.
-- Должно быть худо, надо попробовать с мылом.
Наденька задумалась, мама тем временем взяла Людмилу Николаевну под руку и повела на балкон, где у них завязался очень оживленный разговор.
-- Надюша, ты можешь оставить переписку до завтра,-- сказала мама: -- мне хочется поговорить с дорогой гостьей. Ступай в сад или в детскую и делай что хочешь.
Настя не заставила дважды повторить себе приказание, поспешно сложила тетрадки и уже собиралась уходить, как Людмила Николаевна снова притянула ее к себе, нежно поцеловала и, заглянув в хорошенькие, черные глазки, опять проговорила шутя:
-- Грязные, совсем грязные, надо вымыть!
Девочка молча удалилась в детскую; приняв слова гостьи за серьезное, она направилась к умывальнику, взяла мыло, губку, намылила ее до пены, и со всей силой начала тереть глаза. Так как веки были опущены, то Надя не чувствовала боли, но затем, когда открыла их и мыльная вода потекла прямо в глаза, она с громким криком побежала снова на балкон.
-- Что случилось?-- испуганно спросили мама и гостья.
Надя, вместо ответа, продолжала плакать и тереть мыльными руками глаза, отчего боль еще больше усиливалась.
-- Да что же такое, что?-- допытывались обе женщины, стараясь всеми силами успокоить взволнованную девочку, которая наконец сквозь слезы разсказала обо всем случившемся. Тогда мама и Людмила Николаевна громко разсмеялись.
-- Какая же ты глупенькая, Надюша!-- заметила мама,-- разве можно было принять шутку за серьезное? Ведь Людмила Николаевна смеялась; у кого глаза черные от природы, то сколько их ни мой, сколько ни три губкой, они все равно останутся черными.
Слушая замечание матери, Надя сконфузилась.
-- В самом деле,-- сказала она, потупив глазки,-- как я не могла сообразить этого!
(- Людмила Николаевна просто дура-лошадь. А Надя ничё так, молодцом. - germiones_muzh.)